Жанр: Детектив
Петля и камень на зелёной траве
...ду через черный ход, опущу письма по разным
почтовым ящикам. Может быть, дойдут...
Рухнул на диван и уснул мгновенно, будто просто перевернулся с боку на бок. И на
исходе этого беспамятного обморочного сна появилась Эва.
Она сидела за столом, положив ногу на ногу, попивая небольшими глотками из
стакана коньяк. В пепельнице исходила дымной струйкой сигарета, и этот ветвистый
сизо-синий столбик дыма был похож на придуманное растение. И я нисколько не
удивился, что ко мне пришла сюда зачем-то Эва - у нее ведь такое же запущенное,
не нужное ей пустое жилье. Только побогаче. Она покачивала на ноге полуснятой
туфлей, и я вспомнил, что так же раскачивал расписные сабо ее муж, мой брат -
Севка. Он - в Вене. Антон на бетонном заводе. А я здесь. Скучно Эве, выпить не с
кем.
Он налила полстакана коньяка, подошла ко мне, села рядом на диван, просунула мне
под шею руку, приподняла мою голову, протянула стакан - на, пей...
От Эвы пахло чистотой, хорошими духами и коньяком. И горестное чувство
огромного, всемирного сиротства охватило меня, ощущение покинутости, полной
своей прожитости, заброшенности и ненужности. Она обнимала меня за шею и тихо,
ласково приговаривала: "На, выпей, выпей, тебе полегчает..." И глоток коньяка
накрыл меня волной тепла и привязанности к Эве - удивительное состояние сна,
когда женщина, неинтересная и никак не возбуждающая тебя в яви, вдруг становится
в сновидении необъяснимо привлекательной и прекрасной. А она быстро и жарко
гладила меня своими длинными ладонями, приговаривая, как в бреду:
- Что же ты спишь одетым, Алешенька... Дай я тебе рубашечку расстегну... Дорогой ты
мой... Совсем ты дошел... Не отталкивай меня... не надо... я ничего не хочу знать... я их
всех ненавижу... я ни за что не отвечаю... я хочу быть с тобой... давай уедем куданибудь...
тебе хорошо будет со мной... мы - оба - беспутные бродяги... нам будет
хорошо... не отталкивай меня... у тебя руки как лед...
У нее были небольшие острые груди, торчащие чуть набок. Налево - направо. И
между ними родинка. И она навалилась ими на меня, гладила по лицу, она скользила
своим гладким ловким телом по мне, как будто хотела запеленать меня собою. Я
упирался в ее твердый плоский живот руками, и руки мои подламывались, я пытался
что-то сказать ей, но только булькали и мычали у меня во рту слова, она их сразу
душила своими сухими длинными губами, и волосы ее были повсюду - у меня в руках,
на лице, я чувствовал, как они щекотят мне шею и жгут живот. И когда пришла
уверенность, что я не сплю, это не сон, не выдумка, не мара - я толкнул ее
сильно, крикнул - "уйди, гадина, ты кровосмесительница..." - но было уже поздно. Я
уже был весь в ней и любила она меня яростно, щедро и беспамятно. А потом
отвалилась в сторону, глубоко и облегченно вздохнула, поцеловала-укусила меня в
грудь и сказала ясным светлым голосом:
- Ну не сердись, любименький дурачок... Ты невыносимо добродетельный... Ведь тебе же
хорошо было?... Тебе же сладко со мной было?...
Мне было сладко. Господи, что же я совершил? Как же я выблюю из себя эту
ядовитую горечь греха за миг насильной сладости?
- У тебя нет ванны? - спросила Эва.
Я с трудом разлепил губы:
- Она разрушена. Доживем так - в грязи...
Она помолчала, перегнулась через меня, и мне прикосновение ее было
отвратительно, и она, наверное, почувствовала это, потому что взяла с полу
сигареты, закурила, отодвинулась к самому краю дивана и медленно сказала:
- Это не грязь. Я люблю тебя. Давно...
- А я тебя - нет.
Она пустила вверх длинный росток дыма, задумчиво спросила:
- Тебе сейчас хочется дать мне по морде? Сделать больно? Оскорбить?
- Нет. Ты здесь не при чем.
- Эх ты, агнец Божий! Берешь грех мира на себя?
- Ничего я не беру. Переспали, и все. Ты же этого хотела.
- Нет! - она стремительно приподнялась на локте. - Я не этого хотела! Я хочу
жить с тобой всегда...
- Не будет этого...
- Почему, Алешенька?
- Не надо говорить об этом, Эва. Тут даже обсуждать нечего. Ты для меня не
существуешь. А я сам - почти умер...
Ула! Я не прошу у тебя прощения. Ты ведь и не узнаешь никогда об этом сумрачном
кошмаре - в разоренном мерзком жилище, сгнившем, истлевшем, с падающими с
потолка крысиными гнездами. Ула - от всей любви своей - пожалей меня, мне одному
нести в себе эту ночь распада и извращения.
Мы долго лежали молча, рядом, но не касаясь друг друга, и мне казалось, что,
если я нечаянно дотронусь до гладкой прохладной Эвиной кожи, я опалю себе руку
до кости, я сожгу себя, как прикосновением к медузе. Эва уткнулась лицом в
подушку и дыхания ее было совершенно не слышно, но я знал, что она не спит.
- Нет, ты не умер, - тихонько хмыкнула Эва. - Ты любишь эту женщину?
- Тебя это не касается.
- Как знать...
Сердце заткнулось у меня где-то под горлом, мне не хватало воздуха, мои легкие
лопались и шуршали, как пересохшие жабры.
- Ты что-нибудь знаешь об Уле? - спросил я медленно.
- Знаю, - негромко и спокойно ответила Эва.
У меня недоставало сил спросить, а Эва так же неслышно дышала. И молчала.
- Что?
- Она у меня, - бормотнула Эва в подушку.
Скрючившись, я неловко, торопливо одевался, не попадая в рукава и штанины, - мне
было очень стыдно быть голым перед этой чужой жутковатой женщиной.
Хлебнул прямо из горлышка недопитой бутылки, которую принесла в мой незапамятно
долгий беспробудный ужасный сон Эва. И не почувствовал вкуса - будто воду.
- Как мне увидеть Улу?
Эва тихо засмеялась:
Ты просто дурачок... У нас - тюрьма. А в наших тюрьмах, как ты знаешь, свиданий не
бывает...
- Что же делать?
- Ничего, - сказала она, не отрывая головы от подушки. - Коли такая любовь -
жди. Если хочешь, надейся на меня...
- Ты меня шантажируешь?
- Нет. Просто вы, Епанчины, привыкли всем забесплатно пользоваться. А в жизни за
все надо платить...
Я встал, надел свою куртку, вернулся к столу, собрал и положил в карман конверты
с запросами о Жигачеве, и тихо вышел из комнаты, бесшумно притворив за собой
дверь. В коридоре пронзительно заскрипели под ногами щелястые расползающиеся
доски. Щелкнул замок - и я на лестнице. Черным ходом - во двор.
На улице бесновался ветер, носивший тучи холодной водяной пыли. Вокруг фонарей
дымились шары синеватого пара. Шипели в лужах машины. "Моська" зарос ровными
круглыми бородавками капель. Я провел по крыше рукой, и на этой пупырчатой
блестящей спине вспухла проплешина. Махнул рукой и пошел пешком - неведомо куда.
Черные щели почтовых ящиков. Влажный тряпочный запах облетающей листвы. Гул
полночных бездомных автобусов. Сочащиеся краснотой, как сукровицей, буквы "М"
над запертыми дверями метро. Плотная душная вонь в зале ожидания Курского
вокзала - тысячи спящих людей, на деревянных лавках, на полу каменном, на
ступенях замерзшего эскалатора, на прилавках закрытых киосков. Они все сорвались
со своих мест, гонимые, как и я, - тоской и страхом, и кочуют куда-то без цели и
смысла. Старухи, дети, солдаты, деревенские мужики, молодые девки,
командировочные служащие разметались в беспокойном трепетном сне на коротком
привале. Скоро подъем, и дальше - в бессмысленный и бесконечный путь.
Рухнула навсегда оседлая жизнь, став вечным бродяжничеством. Взорвали,
затоптали, изгадили, забыли путь из варяг в греки. Мы вершим нескончаемый
кольцевой маршрут из печенегов в половцы. Обезлошадевшие, спешенные скифы.
Прочь - в дождь, в пустоту, в ветер! И у ночи есть конец. С рыком и гиканьем
волокло меня отчаяние по одичавшему мертвому городу, дотла разрушенному и
разграбленному собственными хозяевами, пока не бросило, обессиленного и мокрого,
у собственного порога - в комнате было пусто, пахло духами Эвы, пролитым
коньяком, окурками, белела разворошенная постель на диване, мутно светила желтая
лампа и набухало серостью оконное стекло.
На столе лежал плотный белый конверт. Я взял его в руки, медленно, будто по
слогам прочитал на нем, пытаясь понять смысл: "Эва, очень прошу тебя передать
это письмо Алешке - я сам не успеваю до отъезда. Целую, Всеволод".
Разорвал конверт - оттуда выпало десять хрустких глянцевитых новеньких
сторублевых купюр и записка: "Алешка, я знаю, что у тебя сейчас плоховато с
деньгами. Возьми в долг. Разбогатеешь - отдашь. Твой Севка".
46. УЛА. ШИФР 295
Бес, который манил Ольгу Степановну, так удачно увернувшийся от нее в погоне на
троллейбусе, вернулся к ней ночью, уговаривал, стращал, прилещивал, но она ему
не поддалась, с криком бегала по палате, ловила его, ругалась и плакала, с
разбега перевернулась через мою кровать, разбила в кровь лицо, получила от
дежурной сестры двойную дозу аминазина, и теперь лежала неподвижно, почти
бездыханная, с огромным синяком под глазом и присохшей бурой пеной на губах.
А Клава Мелиха, прячась за изголовьем моей кровати, рассказывала жарким шепотом,
что теперь она выследила точно и знает наверняка, что здесь у них приемнопередаточный
шпионский центр.
- Доктор... пухленький такой, симпатичный... он всем врет, что фамилия ему
Выскребенцев... он и есть главный шпион... начальник диверсантов... его по-настоящему
зовут Моисейка Ахмедзянов... я его сразу узнала... он раньше у нас учетчиком
работал... я сразу вспомнила, что его фамилия Ахмедзянов... а Моисейка - то другой...
он ему не то брат, не то по жене товарищ... евреи ведь и татары - это одно и то
же... они родину сговорились продать... придут американцы и негры... всех убьют... с
живых кожу будут сдирать и есть... они все изменники родины... ой-ой-ей, мне бы
только до чекистов добраться... им глаза открыть... никто ведь не знает... слышь,
тетка, ты мне напиши, что я тебе расскажу... беда у меня - я буквы забыла... ты мне
только напиши... у меня тут шпион один знакомый есть... он чекистам донесение наше
доставит... они придут... всех нас освободят...
Света накрылась с головой простыней и пела вполголоса свои чудные песни. Это
была печальная музыка поражения, смирения, отступления.
Две санитарки ввели в палату новую больную - пожилую, совершенно седую женщину с
ясным добрым лицом. За ними шел Выскребенцев. Клава упала на пол и ползком
метнулась к своей кровати. Проходящая санитарка несильно пихнула ее ногой,
заметила:
- Ползай, ползай - до Сычевки аккурат доползешь...
Выскребенцев показал старушке кровать в углу:
- Вот, Анна Александровна, ваше место будет. Располагайтесь. Я верю, что у нас с
вами дело пойдет на лад...
Анна Александровна положила на тумбочку свой узелок, присела на кровать,
вздохнула, и в позе ее было какое-то удивительное сочетание смирения и
несогласия.
- А дела у нас должны обязательно пойти на лад, - рыхлился всеми своими
пухлостями розовый черт, улыбался сочными губками, пушистые усята его дыбились.
У вас нет, дорогая Анна Александровна, выхода...
- Почему же это? - спокойно спросила женщина.
- Потому что вы проходили уже курс лечения в Ленинградской спецбольнице,
Днепропетровской и Казанской. Если и мы не поможем, остается один путь -
Сычевка. А вы ведь, наверняка, наслышаны о ней...
- Что ж, как Господь велит... - пожала Анна Александровна плечами.
- Ну, знаете ли, Анна Александровна, это не ответ, - развеселился мучитель. -
Народная мудрость гласит - на Бога надейся, да сам не плошай.
- Оплошать вы мне не дадите, - твердо ответила старушка. - А я уж как-нибудь
надеждой на Господа проживу...
- Как знаете, как знаете, - и быстро потер свои пухленькие надувные ладошки,
повернулся ко мне: - А как вы себя чувствуете, Суламифь Моисеевна?
- Я требую, чтобы вы собрали комиссию! Вы преступник - вы кормите меня
нейролептиками! Вы не имеете права! Я требую комиссии...
Выскребенцев доброжелательно улыбнулся, ласково блеснули его золотые очечки.
- Не волнуйтесь так, Суламифь Моисеевна! Успокойтесь! Конечно, вас будет
смотреть и консилиум, и консультанты, и самая компетентная комиссия. Вы ведь и
не представляете, как вам это самой нужно. Вам нужно очень серьезное лечение,
заботливый надзор. Вы же нас сами и благодарить потом будете. Пока вы еще не
понимаете, у вас неадекватная реакция. А поправитесь немного, поставим вас на
ноги, вы мне еще цветы носить будете и сердечно благодарить...
Он, гадина, нарочно издевался надо мной. Я подумала, что он меня специально
провоцирует на истерику. Собрала все силы, и как могла спокойно, сказала ему:
- Я вам официально заявляю, что больше не буду принимать таблетки галоперидола.
Вы хотите действительно свести меня с ума - я вам не дамся...
Выскребенцев искренне, от души расхохотался:
- И после такого заявления вы хотите, чтобы я поверил в вашу адекватность? Я уж
не говорю об оскорбительности вашего заявления для моей врачебной чести - но
подумайте сами, что было бы, если бы все пациенты психиатрической больницы сами
назначали себе или отменяли методику лечения? К вашему же счастью, для вашего же
блага мы свободны в выборе методов и тактики лечения больных. А если вы не
захотите принимать таблетки галоперидола, я переведу вас на уколы триседила,
эффективность которого вдвое выше...
От бессильной злости, от горечи, от беззащитности у меня против воли покатились
по щекам слезы. А он поощрительно похлопал меня по руке:
- Поверьте мне - любая комиссия подтвердит мой диагноз. У вас классическая
картина вялотекущей шизофрении. Вы раздражительны, грубы, вспыльчивы, циничны,
вы все время насторожены и подозрительны. При этом вы повышенно сенситивны,
ранимы, обидчивы и слезливы...
Я закрыла глаза и вдруг услышала тихий отчетливый голос новой больной - Анны
Александровны:
- Ох, жутко тебе будет, доктор, гореть в геенне огненной...
Шаги его ватно прошелестели к двери и оттуда донесся мягкий убеждающий голос:
- Геенна огненная будет здесь, на земле, и гореть в ней будем вместе... И вы -
праведные, и мы - грешные...
Анна Александровна присела на край моей кровати и стала быстрыми, легкими
движениями гладить мне лоб, переносицу, брови, и боль как будто вытягивалась ее
мягкими пальцами, и становилось тише на душе.
- Ты поплачь, девочка, не крепись, ты пожалуйся - легче станет. А то душа от
молчания, как глина от огня, каменеет. Это ведь они, антихристы, нарочно
придумали, что жалость унижает человека - чтобы люди совсем друг на друга
облютели. А жил на земле мудрый добросерд - епископ Дионисий и заповедывал он
людям изучать друг друга, чтобы лучше понять, поняв - полюбить, а полюбив -
соединиться.
К нам подкралась Клава и неожиданно истошно заголосила:
- Широка страна моя родная... всюду жизнь привольна и широка... с южных гор до
северных морей... человек проходит как хозяин, если он, конечно, не еврей... Ха-хаха!
Попались, шпионы!... О чем шептались?...
Меня от испуга и досады затряс колотун, а Анна Александровна даже не вздрогнула,
только рука стала чуть быстрее двигаться:
- Не сердись, доченька, - нет ни вины, ни греха на ней. Пожалей ее - сердцем
откройся, легче самой будет, неисчерпаемый колодец любви поместил нам Господь в
сердце, да редко мы сами черпаем...
- А за что вас... сюда? - спросила я.
Старушка засмеялась:
- Расстройство сознания в форме религиозного бреда.
Да вообще-то - целая история болезни накопилась у меня. Я уже почти полный круг
по спецпсихичкам сделала. У меня шифр 295 - а он у них, как каинова печать, не
смывается...
- А что такое - шифр 295?
- Это по государственной тайной нумерации название шизофрении. Если однажды тебе
поставили такой диагноз, он остается на всю жизнь. Никакая комиссия его снять не
может. В крайнем случае - могут заявить, что сейчас шизофренического состояния
не наблюдается. Но шифр остается навсегда. И всю жизнь уже живешь с клеймом. Ни
на работу, ни за границу, никуда с этим шифром ты не попадешь. У нас так и
говорят: осужден пожизненно по 295 статье...
Я тоже осуждена пожизненно.
У меня проказа и шизофрения. Шифр 295. Шифр остается навсегда.
47. АЛЕШКА. ПОГОНЯ
Первую из десяти Севкиных новых сторублевок я оставил на станции
техобслуживания. Ее уже несколько месяцев ждал вечно пьяный слесарь Васька
Мяукин, давным-давно укравший для меня необходимые запчасти. Васька - пролетарий
с интеллигентными запросами, читатель "Литгазеты", ценил меня за смешные
рассказы настолько, что не отдал дефицитные ворованные запчасти какому-то
другому клиенту, хотя его почтение и не простиралось так далеко, чтобы дать их
мне в долг.
- Когда пошабашим? - деловито спросил он.
- В обед должны все закончить и выпивать пойдем, - заведомо наврал я ему,
поскольку в два часа меня должен был ждать около института Эйнгольц. И выпивать
я сегодня не собирался.
Тогда сымай пинжак - помогать будешь...
Мы с ним работали на пустыре за автостанцией. Как ловко и споро мелькали его
пальцы! Васька снял мой старый карбюратор и поставил новый - от жигуля. У него
уже была приготовлена переходная прокладка, удлинитель, он мгновенно вкручивал
болты, лихо свинчивал тяги, насаживал шайбы, гайки тянул до верного.
Заменил трамблер, выкинул старую и поставил новую бобину. Снял клапанную крышку
и точно довел зазоры, потом чистил контакты, подгонял одно к другому, давая мне
короткие команды - держи, тяни, подай пассики, ключ на четырнадцать, нажми,
отпусти, на полоборота проверни, стоп! Он был похож на хирурга, копающегося
среди кишок, нервов и сосудов разверстого брюха.
Долил масла, прошприцевал передний мост, подвел тормозные колодки. Прекрасный и
быстрый мастер торопился изо всех сил - уже маячил обеденный перерыв, когда мы
сможем с чистой совестью развести в себе огонь нашего собственного крематория.
Его неукротимо призывала адская печь в зеленой бутылке. Я его хорошо понимал.
Он выдал мне машину - лучше новой. А я его обманул. Отдал хрустящую сотню и
сказал:
- Возьми бутылку и иди в столовую. Я сейчас к тебе подгребу...
Крутанул стартером молодо заревевший мотор и помчался к Эйнгольцу. Мне нужно,
чтобы "моська" вел себя сейчас хорошо, мне предстоит большая гоньба. Сегодня с
утра я не видел около дома тусклой неотвязной "волги" с моими серыми пастырями.
Но вряд ли они отвязались совсем - они могут возникнуть в любой момент. Чего они
хотят? Следить ведь за мной глупо. Может быть - припугивают?
Ах, как легко и резво бежал "моська"! Мы еще посмотрим, мы еще потягаемся со
страшными форсированными машинами.
Эйнгольца я увидел издали - он стоял, опершись спиной на серую облетевшую
липу, - коренастый, краснолицый, в своих толстенных мерцающих синеватыми бликами
очках, и казался мне похожим на какое-то доисторическое вымершее животное. В
ногах у него, прямо на асфальте, стоял необъятный портфель и две больших
хозяйственных сумки, из которых торчали какие-то папки, книги, пачки бумаг.
Он вызывал у меня странное чувство - смесь раздражения, пренебрежения и
необъяснимой приязни.
Пыхтя, влез Эйнгольц в машину со своим багажом, поздоровался коротко, утер
красное потное лицо.
- У тебя, Эйнгольц, плохие перспективы. Ты - толстяк, неврастеник, литератор и
еврей...
- А у тебя хорошие перспективы? - мягко поинтересовался он.
- У нас у всех замечательные перспективы, - согласился я.
Мы долго ехали молча, я видел в зеркальце сзади задумавшегося Эйнгольца - у него
было скорбное усталое лицо. Он сказал неожиданно:
- Меня в школе ненавидел наш классный руководитель. Он меня поймал однажды,
когда я царапал бритвой парту, выволок за ухо на всеобщее обозрение и сообщил:
"Сейчас ты бритвой парту режешь, завтра ты с ножом выйдешь на большую дорогу, и
вырастет из тебя, наверняка, бандит, хулиган, убийца Кирова"...
Я думал, что он продолжит - как-то объяснит свое воспоминание, но он снова
глухо, тяжело замолчал. Только на Серпуховке он спросил:
- А откуда ты узнал, что Ула в седьмой психбольнице?
- Неважно. Узнал...
Ах, Эйнгольц, Эйнгольц, больше всего на свете мне не хочется вспоминать, как я
узнал, что Ула в седьмой психбольнице. Я кивнул на его сумки:
- Что это за бебехи?
Эйнгольц усмехнулся:
- Мой архив. Мне предложили очистить стол...
- В каком смысле?
- Меня уволили.
- Но ты же научный сотрудник? Тебя же можно уволить только по конкурсной
комиссии? Через ученый совет?
- Алеша, это ты говоришь? Ты ведь не хуже меня знаешь, что у нас можно все.
У поворота к Волхонке - ЗиЛ, я перестроился в правый ряд, но не успел проскочить
на стрелку светофора, потому что меня отжал бойкий наглый жигуленок, юркнувший
вперед меня. Зеленая стрелка погасла, и я решил подождать - сейчас было не время
глотничать с милиционерами.
- Как же ты теперь думаешь жить, Шурик?
- Не знаю. Я не думал еще. Мне как-то все равно...
- Что значит "все равно"? Жевать что-то надо!
- Надо. Но у меня какое-то непонятное ощущение, будто вся моя жизнь к концу
подходит...
На Канатной улице я быстро догнал и обошел броском неспешно телепавшийся жигуль,
проявивший такую прыть на повороте. Сидевшие в нем двое мужиков тоже о чем-то
спорили.
Эйнгольц отстраненно произнес:
- Сказал нам Спаситель - когда будут гнать вас в одном городе, бегите в другой.
Я посмотрел на него в зеркальце - лицо Эйнгольца было красно, напряженно и
отчужденно. А позади нас маячил все тот же белый жигуль. Невольно взглянул на
номер - МНК 74-25. Свернул на длинную подъездную аллею к больничным воротам. И
вспомнил.
- Шурик, я отправил в несколько организаций запросы. Я боюсь, что ответы до меня
могут не дойти, и я дал твой обратный адрес. Не возражаешь?
- Нет. Конечно, не возражаю...
Остановил машину на площадке сбоку от ворот - огромные железные створки с
электрическим приводом. Ворота открывались мотором из проходной за решеткой.
"У нас тюрьма", - сказала Эва.
Эва - что ты сделала с нами? Зачем тебе это надо было? Ах, все пустое! Эта жизнь
к концу подходит...
Мы направились к одноэтажному каменному домику с табличкой над квадратным
оконцем "Справочная". Я оглянулся и увидел, что в другом конце площадки
пристроился белый "жигуль" МНК 74-25.
Справки в этом медицинском учреждении давал красномордый морщинистый вахтер в
сине-зеленой вохровской форме и фуражке. Он вглядывался в нас подозрительно из
своей зарешеченной амбразуры, переспросил несколько раз:
- Как-как? Гинзбург? Суламиф? Щас посмотрим...
Он листал в тонкой засаленной папочке бумажки, воздев на курносый кукиш лица
толстые роговые очки, слюнил пальцы с подсохшей чернотой ружейного масла под
ногтями, бормотал сухими губами в белых налетах:
- ...Гинзбург... Гинзбург... так-так... когда поступила?... семнадцатого?... Так-так... В
каком отделении, не знаете?... Так... Нету... Нету такой у нас... Не значится...
Я начал орать на него:
- Как не значится - она здесь вторую неделю! Уже... Но Эйнгольц дернул меня сзади
- пошли, это бесполезно.
А медицинский работник в охранной форме, взглянув на меня равнодушно, захлопнул
изнутри ставню окна. Вот и все.
Белый жигуль на другом конце стоянки, двое пассажиров. Не бегут к проходной с
кульками передач, не торопятся в справочную - узнать, как там их дорогой
родственник лечится под надзором вохровцев.
Трехметровая кирпичная стена с вмазанным в гребень стекольным боем, с двумя
рядками колючей проволоки на косом кронштейне внутрь территории.
У нас тюрьма. В тюрьме свиданий не бывает.
Только вышек караульных с пулеметами по углам нет.
Мы пошли вдоль стены - вдруг где-нибудь есть пролом, лазейка, незапертая
калитка, неохраняемый хозяйственный двор. Высоко над головой - битое стекло,
колючая проволока и полуоблетевшие кроны старых деревьев.
Стена повернула налево, далеко-далеко тянется ее кирпичный траверс. Вдоль
пустыря, огромной помойки, заброшенной свалки, железнодорожной насыпи. Какие-то
склады, бараки, кучи гниющей картошки, железные ржавые коробочки гаражей, горы
строительного мусора, бродячие собаки. Стена, стена, стена.
- Даже если мы попадем туда - ничего не узнаем, - сказал Эйнгольц. - Там целый
город. Надо знать отделение...
Мы обошли вдоль стены всю больницу и не нашли лазейки. Вернулись к стоянке,
выйдя прямо к белому жигулю. Один из его пассажиров стоял около справочного
окна, и медик-охранник не гнал его и не захлопывал перед ним ставню. Да ведь они
и не ругались между собой!
А второй пассажир, видимо, шел за нами - чуть поодаль. В кабине "жигуля" на
заднем сиденье стоял большой черный портфель - такой же, как у Эйнгольца.
Правда, они в нем носят не выкинутый из очищенного стола архив, а скорее всего
бутерброды, термос с чаем, а то и бутылку. У них ведь ненормированная
беспокойная оперативная работа!
- Послушай! - удивленно сказал Эйнгольц, показывая на "жигуля". - В машине
раздавался отчетливый крякающий протяжный звук. - Что это?
Звук повторялся с пятисекундным интервалом.
Это, Шурик, вызовной сигнал радиопереговорного устройства.
В "жигуле"? Зачем? Это же частная машина?
- Нет, друг Эйнгольц, это не частная машина. Это вызывают по радиотелефону вон
того жлоба. А он следит за нами...
Я взял ошарашенного и перепуганного Эйнгольца за руку и повел через площадку к
"моське". От справочного окошка отделился и пошел нам навстречу развинченной
фланирующей походкой шпик. Он, видимо, хотел внимательно рассмотреть Эйнгольца -
меня-то он, наверняка, хорошо знал в лицо.
Когда мы поравнялись, я, ослепнув от ненависти, даже не разглядев его как
следует, громко сказал:
- Эй ты, топтун! Поторопись - там тебя на связь вызывают!...
Быстро сели в машину, Эйнгольц еще дверь не захлопнул, как я запустил мотор,
крутанул на пустой площадке дугу задним ходом, включил первую и погнал на всю
катушку прочь от больницы. Мы уже выскочили из подъездной аллеи, когда они в нее
только въехали.
Они будут стараться догнать меня изо всех сил - их работа тоже стоит на обмане и
очковтирательстве, он ведь "наверняка" побоится доложить начальству, что я их
расколол. Им лучше доложить, что объект наблюдения скрылся, используя сложности
уличного движения.
Сейчас быстрее! Быстрее! Выиграть секунды! Я не знаю, зачем я убегал от них, мне
ведь все равно некуда деться, они перехватят на полдороги или около дома. Но я
знал, что надо оторваться. Я знал, что надо с ними бороться, - я ведь не
понимал,
...Поділитися у соцмережах
