Жанр: Детектив
Петля и камень на зелёной траве
...н. Пытать меня не станут. Да и если
станут - ничего не скажу. Когда перелезаешь из блейзера в брезентовый китайский
плащ, то открываешь в себе многое, о чем и не догадывался.
Тик стал сильнее и улыбка все заметнее становилась рвано-клееной. Он сказал мне
с торжеством, которое подсвечивало его мертвенное лицо:
- Вы - самонадеянный и недальновидный молодой человек...
И будто забыл обо мне. Он открыл другую, тоненькую папку, достал из нее
несколько страниц и стал медленно внимательно читать их. Пожилой все так же
сидел на приставном стуле - нога на ногу, где-то по стенкам неслышно скользил
желтоглазый, а я смотрел на моложавого начальника и думал о том, что в те поры,
когда убивали Соломона, - моему отцу было столько же лет, сколько ему сейчас. А
Крутованов-то и вовсе молодой!
Юрий Михайлович, без которого теперь в моей жизни ничего не решится, читал
машинописные странички, но мне казалось, что он делает это для меня, потому что
я видел, - он их уже не раз читал, он хорошо знал их содержание. Время от
времени он забегал на несколько страниц вперед, отыскивая что-то нужное, а
иногда возвращался в самое начало.
Я не мог понять, зачем он это делает. Но потом он дочитал до конца, сложил
листочки в стопку, подровнял их на столе, обстукивая пальцем неровно
высовывающиеся края, и протянул их пожилому черту:
- Посмотри еще разок, занятно...
И на последней странице я увидел растекающееся масляное пятно.
Яркий свет в казенной бронзовой люстре мигнул, померк и вновь ослепительно
вспыхнул, дыхание остановилось, и я почувствовал внутри себя бездонную
провальную пустоту.
Это масляное пятно я видел сегодня утром, на исходе ночи. На последней страничке
второго экземпляра меморандума.
Шурик! Шу-у-урик! Что ты наделал! Шурик! Кто, кто положит жизнь свою за друзей
своих? Шурик! Как оказался у них меморандум?
С беззвучным грохотом рушилась стена, на мою голову сыпались ее камни, тек мне в
глаза едкий песок.
Ула! Прости меня - я не виноват! Я сделал все, что мог. Не моя вина. Прости,
любимая...
- Вы знаете, что это такое? - спросил меня пожилой, показывая пачечку страниц. -
Узнаете?
- Да, я знаю, что это такое, - сказал я обессиленно.
- Вас не интересует, как это к нам попало? - спросил Юрий Михайлович, и по
разъяренному подергиванию щеки я видел, какое его снедает нетерпение.
- Меня интересует, как это к вам попало, - повторил я.
- Нам передала его железнодорожная милиция, - и тихо, радостно засмеялся. -
Драматическая случайность - на станции Электроугли сорвался с поезда и погиб
неустановленный следствием гражданин. И у него нашли эти бумаги...
Этого не может быть, они меня нарочно пугают, они специально врут мне, они давят
на меня, чтобы сильнее деморализовать, они знают, что я отрезан от всего мира,
они хотят усилить мою заброшенность и испуг, они знают, что Ула - в психушке,
Севка - бежал, Антон - в ничтожестве, отец - умер, этой гадостной ложью они
хотят замуровать меня в ощущении сиротства и покинутости. Они все врут - они
тебя, Шурик, выследили, арестовали и отняли меморандум. И тебя, Шурик,
допрашивают сейчас где-то в соседней комнате, а они мне нарочно говорят, что ты
сорвался с поезда на станции Электроугли и погиб. Они все врут, они все врут,
Шурик, они меня просто пугают, Шурик, я им не верю...
Шурик, брат мой найденный, ответь мне! Ответь! Я прошу тебя, Шурик! Не покидай
меня в этот страшный час! Шурик! Шу-у-у-у-р-и-и-и-к!...
- Вас отвезут сейчас на опознание трупа, - сообщил Юрий Михайлович. - Впрочем...
Он выдвинул ящик письменного стола, не глядя достал из него конверт, из конверта
высыпал на стол несколько фотографий.
Желтоглазый кивнул мне, я встал и, ничего не видя вокруг, лунатически двинулся к
столу.
Шурик. Голый, лежит на оцинкованном топчане, под голову подсунуто полено. Без
очков он всегда близоруко, беспомощно щурился. А тут глаза широко открыты, на
лице усмешка.
Над кем смеешься, несчастный замученный слоненок?...
- Между прочим, его кровь - на вас... - сказал задумчиво Юрий Михайлович.
Да, Шурик, брат мой, твоя кровь - на мне. А я все еще жив.
Пожилой встал со стула, подошел ко мне и сунул в лицо стопку страничек:
- Вы хоть знаете людей, о которых сочинили эту бредовую чепуху?
- Из-за этой "чепухи" вы хотели убить меня и - убили Шурика!
Коршуном взметнулся Юрий Михайлович:
- Слушайте, вы! Говорите, да не заговаривайтесь! - заорал он. И, сразу
успокоившись, добавил: - Железнодорожная милиция установила, что он поднялся с
места, беспричинно побежал по вагону, а в тамбуре распахнул дверь и... видимо,
упал.
Я сдержал судорожный бой сердца, спросил через силу:
- Беспричинно?... И за ним никто не гнался?
Юрий Михайлович сощурился:
- Следствие таким фактом не располагает... Пока...
...Беспричинно побежал по вагону.
Тебя выследили человекопсы, и ты понял это, Шурик. Ты не захотел отдать им
меморандум и предпочел умереть. Но я еще жив, Шурик.
Шурик, я все еще жив! И пока я жив, пока у нашего отца хранится бутылка с первым
экземпляром документа, мы не уничтожены, они нас боятся. Они боятся правды.
Нашей обеспокоенности правдой. Нашей бессмысленной - для них - готовности
умереть.
Прощай, Шурик. Прощай, брат мой...
Я переиграю эту проклятую машину, потому что у меня есть чем заплатить за
выигрыш в этой сумасшедшей игре.
Жизнью.
- Сергей Павлович, он же ведь писатель, но не юморист, а фантаст, - сказал
пожилому желтоглазый, но тот взглянул на него мельком, и бес исчез, будто
растворился в стене.
Сергей Павлович... Сергей Павлович... Сергей Павлович...
- Сочиняя эту гадость, вы, наверняка, не рассчитывали так уж скоро увидеться со
мной, - сказал грозно пожилой, он смотрел мне прямо в лицо, и я отчетливо видел
перед собой его растянутые линзами хрусталики в зрачке - черные, длинные, как у
кота.
Это же Крутованов! Вон как вас забрало! Вынырнул, упырь!
- Нет, не рассчитывал, - согласился я. Шурик, я рассчитывал встретиться сегодня
с тобой. Прощай, добрый неуклюжий слоненок. Я постараюсь с ними рассчитаться.
- А на что вы рассчитывали? - спросил Юрий Михайлович.
- Этого я вам не скажу, - сказал я тихо.
Тогда, может быть, вы сообщите нам, где находится первый экземпляр этой
клеветнической пакости?... - спросил, закусывая губу, Крутованов.
- О-о, этого я и сам теперь не знаю, - засмеялся я злорадным сипящим смехом. -
Во всяком случае - далеко отсюда. С поезда не уронишь...
- А именно? - весь посунулся ко мне Крутованов.
- Ничего я вам не скажу, не надрывайтесь зря...
- А вы отдаете себе отчет в своем положении?
- Конечно. И не грозите вы мне! Вам меня не испугать! Как говорят в домино - я
сделал "рыбу"! Даже если вы меня сейчас убьете, последний ход все равно остался
за мной! Вам - капут!...
- Почему же это нам капут? - усмехнулся Юрий Михайлович, но смешок вышел
неуверенный, дребезжащий.
- Потому что эти бумажки - бомба под все ваши дела, договоры, переговоры,
контракты, под все ваше бесконечное вранье! И весь мир мне поверит! А чтобы ни
один дурак не усомнился в моей правдивости, вы скрепили этот меморандум
государственными печатями: посадили Улу в психушку, меня - в тюрьму, а Шурика -
загнали под колеса...
- Все, что вы говорите, - ерунда, но я не намерен спорить об этом, - с тонкой
нотой растерянности, с огромным искренним непониманием сказал Юрий Михайлович, и
щека у него снова задрожала. - Но я хочу вас спросить о другом. Зачем вы вообще
затеяли эту историю?
- Я ее не затевал. Ее затеяли вы. А я только рассказал. И никаких законов я не
нарушал...
- Ну, допустим, допустим! - махнул он нетерпеливо рукой. - Но зачем?...
- Я хочу, чтобы вы выпустили Улу Гинзбург, - твердо отсек я.
- Не врите! - пронзительно крикнул Крутованов. - Вы стали этим заниматься и
ковыряться во всей этой грязи задолго до всего случившегося... Вы! Вы ей
рассказали все эти басни! Из-за вас она находится сейчас в своем печальном
положении...
- Я не вру. Когда я начал ковыряться в вашей кровавой грязи, я просто хотел
знать правду. А меморандум я написал, чтобы спасти Улу...
Крутованов махнул на меня рукой, уселся опять в свою вольную позу - нога на ногу
и насмешливо спросил:
- Ну, и что, удалось вам узнать правду?
- Думаю, что да!
Бес сочувственно покачал головой:
- Вы просто блаженный дурачок. Если так случится, что вашу постыдную писанину
опубликуют, а Суламифь Гинзбург врачи вылечат и выпустят из клиники, она сама
после вашей медвежьей услуги будет умолять власти не лишать ее нашего
гражданства и никуда не отправлять отсюда...
Пошел какой-то очередной их подлючий ход, блесна с крючком уже крутилась около
моего носа, и я, не меняя позы, тем же равнодушным голосом поинтересовался:
- Отчего же это?
- От позора. Вы же не всю правду сообщили в своем пакостном сочинении...
- Что же вас там не удовлетворило?
Крутованов прошелся по комнате, подбоченясь, остановился против меня:
- А то, что вы в своем фантастическом опусе ограничились невнятной скороговоркой
в той части, которую считали невыгодным акцентировать... Уж если писать всю правду
- то всю, а не только ту, что вас устраивает...
- Какая же правда меня не устраивала?
- Ну, например, вот тут... - он взял у Юрия Михайловича, смотревшего на меня с
недоуменным отвращением, меморандум и мгновенно открыл его на интересующей
странице: - Вот тут вы более или менее справедливо пишете о том, что Михайлович
получал исчерпывающую информацию о Михоэлсе из близкого к нему окружения. А от
кого именно?
- Не знаю. Но это сейчас не имеет значения...
- Имеет! - выкрикнул Крутованов. - Именно это как раз имеет значение! А получал
он информацию от агента-осведомителя по кличке "Кантор"...
Нехорошо мне было. Кружилась голова, душно, под ложечкой каменно давил тяжелый
ком, тошнота сводила скулы и заполняла кислотой рот.
Господи, избавь меня!
- А кем был в миру этот осведомитель - вы знаете? - спросил с торжеством Юрий
Михайлович, и щека его дернулась от неудержимого ликования.
- Нет, - помотал я головой.
- Его звали Моисей Гинзбург...
Огромная легкость падения в пустоту. Тишина. Их счастливые ухмылки победителей.
Они от меня уже не скрывают своих тайн. Может быть, я умер? Может быть, ничего
не происходит? Всплеск фантазии, клочок мыслей после жизни, пролетевший в
никогда. Шурик, мы, наверное, умерли вместе. Им ничего не нужно скрывать от
меня. Когда-то мне рассказывал старый писатель Рабин, как в тридцать седьмом
году на ночных допросах следователь велел ему отворачиваться к окну, а сам
занимался любовью со стенографисткой здесь же, на диване, - он знал, что Рабин
уже умер.
Я, наверное, умер. А они врут. Им не поверят, им никто не поверит. Или поверят?
Я им разве верю? Я верю? Они хотят растоптать последнее... Зачем же они тогда его
убили? Если это правда - то убивать было зачем?
Мы легко можем переслать туда письменное обязательство сотрудничать с органами,
которое дал Михайловичу Гинзбург, - любезно заверил меня Крутованов. -
Представляете, какое сочувствие вызовет безвинная жертва, оказавшаяся
сотрудником специальных служб? Как вы любите говорить - "стукачом"!
Да бросьте, вам никто не поверит, - через силу усмехнулся я. - Все знают, какие
вы мастера туфту гнать. И потом - если Гинзбург был стукачом, то зачем же вы его
убили?
И по тому, как не сговариваясь, одновременно засмеялись Крутованов и Юрий
Михайлович, я понял, что у них своя правда - умер не только я, умер мир.
- Судьба агента - лишь незначительное обстоятельство, зависящее от цели и
масштаба операции, - с усмешкой пояснил Крутованов. - И вы напрасно нам не
верите - Моисей Гинзбург был почти такой же прекрасный и интеллигентный человек,
каким вы и его дочь себе представляете. И мы его не осуждаем за минутную
слабость, когда он предпочел смерти необходимость информировать нас о некоторых
пустяках. Помнится, он очень этого не хотел. Но сейчас это спасти его репутации
не может, хотя и жизни ему тоже не спасло. Такова грустная реальность...
Он смеялся надо мной. Он мне даже к окну не велел отворачиваться - он при мне
насиловал и осквернял своей бешеной спермой человеческую память. Он объяснял мне
безумие поисков правды в мире, где все поражено гниением, забрызгано грязью
предательства, растоптано подковами палачей.
Он доказывает, что все умерли, никто не пережил тех лет. И мы все - громадный
бескрайний некрополь, царство смердящих гнилостных теней.
Но он врет. Я не верю. Я не имею права верить. Отец Улы не мог быть стукачом. Не
все умерли...
Или...?
Пролетела и погибла, сброшенная с поезда, спора другой жизни - брат мой, Шурик.
Но я-то все еще жив. И вам, трупоедам, не поддамся.
- Что вы хотите от меня?
Взгромоздился над столом Юрий Михайлович:
- Для начала - первый экземпляр вашей писанины...
- Я уже сказал вам - вы его не увидите никогда! - твердо и ясно сообщил я.
- Почему?
- Потому, что эта бумажка не дает вам возможности сделать из меня незначительное
обстоятельство, зависящее от цели и масштаба операции!
- Ошибаетесь! - зло зашипел, задергал щекой Юрий Михайлович.
Нет, не ошибаюсь, - покачал я головой. - Я задействовал эту схему так, чтобы она
не зависела от моих человеческих слабостей. Например, если я предпочту вдруг
жизнь...
- Что вы хотите этим сказать? - поднырнул ко мне Крутованов.
- У меня нет с меморандумом обратной связи. Моя воля не может изменить его
судьбы. Его судьба зависит от судьбы Улы...
- Нельзя ли яснее! - крикнул Юрий Михайлович, он уже не скрывал своей злобы.
- Можно, - охотно согласился я. - Первый экземпляр меморандума находится на
западе...
- Его вывез ваш брат Всеволод? - мягко спросил хитроумный Крутованов.
- Это не имеет значения, - усмехнулся я радостно, горячо и быстро. - Но он в
надежных руках! Если вы незамедлительно не выпустите Улу - через три дня
меморандум будет оглашен во всем мире! Вот вам и ОСВ, вот вам хлеб, вот вам
компьютеры, вот вам режим благоприятствования!
И, рубанув себя по локтю ладонью, показал им на всю длину руки непристойный
жест.
Злоехидно ухмыляясь, ко мне подошел Крутованов и вежливо спросил:
- Позвольте поинтересоваться, как узнают ваши хозяева и наниматели, что
клеветническую шумиху надо поднимать через три дня, а не через неделю? Или через
месяц?
- Потому что детонатор этой бомбы я сделал из себя! Мое исчезновение - значит,
арест или смерть! Значит - кричите на весь мир!
Юрий Михайлович покачал головой, подергал щекой, задумчиво и грустно сказал:
- Сволочь! Проклятая продажная сволочь! Жидовская наемная гадина...
- Поцелуйте меня в задницу! - ухмыльнулся я. - И имейте в виду: о том, что я не
вернулся домой, уже знают. Учтите, теперь течет ваше время...
Еле слышно прошипело реле электронных часов, дрогнула стрелка, и они невольно
взглянули на циферблат. Скоро полночь. Новый день.
Какая сладостная сила лжи - на всем белом свете нет человека, который заметит
мое исчезновение. В перевернутом мире могут поверить только лжи.
60. УЛА. НОЧНАЯ ПОБУДКА
Не сон. И не явь. Кружится голова, сильно мутит от вечерней таблетки
галоперидола. Душно, но бьет тяжелый озноб. Сейчас, наверное, ночь - и не
определишь сразу. Здесь, как в тюрьме, никогда не гасят лампы, всегда распахнуты
двери палат и маячат неотступно бледные отечные лица нянек.
И нигде нет часов. Никогда нельзя точно узнать время. Оно здесь не нужно. Здесь
гнилой затон, черный омут в пересохшем старом русле бесконечного потока "ЭнСоф".
Пустота и безвременье. Нет времени и нет сроков.
Зачем явился среди ночи за мной Выскребенцев? Что он хочет? Зачем в ступе моей
беспомощности толчет он снова и снова мою горькую муку? Почему он пришел среди
ночи? Он ведь сегодня не дежурит? Я слышала, как он прощался, уходя вечером
домой. Или это было вчера? Плохо помню, все перемешалось в голове...
... - Нет-нет, Суламифь Моисеевна, вы недооцениваете пользы, которую приносит вам
галоперидол! - равнодушно талдычит он. - Галоперидол обеспечит вам вегетативную
устойчивость, психическую безразличность к эмоциональным импульсам...
Какие у него маленькие незначительные черты лица - если снять золотые очки и
сбрить пушистые усишки, через пять минут его лицо забудется навсегда.
- Вы не представляете себе, каких успехов в применении галоперидола добились
наши коллеги из ГДР! - совершенно серьезно объяснял он.
Зачем он вызвал меня среди ночи в ординаторскую? Зачем приехал ночью?
- У ваших коллег богатые традиции со старых времен... - заметила я ему. Как мне
холодно! Как трудно дышать!
- Что вы хотите этим сказать? - сухо, официально запросил злобный мелкий хомяк.
Сама не понимаю, зачем я ему отвечала, но уж как-то невыносимо унизительно было
безответно слушать его гадостные ламентации.
- Достоевский записал в дневнике, что главная современная беда - в возможности
не считать себя мерзавцем, делая явную и бесспорную мерзость. Если бы он дожил
до наших дней!
У хомяка лоб пошел красными сердитыми пятнами и вспотели злым паром стекла
очков, мелкое личико конусом вытянулось вперед, как у крысы перед броском.
- Я заметил, - сказал он, - что чаще всего цитируют Достоевского именно евреи,
которых он достаточно справедливо ненавидел...
- Чем же вам лично так досадили евреи? - спросила я, кутаясь в свой кургузый
застиранный байковый халат.
- Мне лично - ничем, - развел он короткие худые ручки недоростка. - Поэтому я
могу объективно судить о том вреде, который они приносят любой самобытной
культуре, любой нации, в которую они вгрызаются...
Раздался телефонный звонок, я вздрогнула от неожиданности, а он проворно схватил
трубку, будто уже давно ждал этого звонка.
- Выскребенцев слушает... Да-да... Я понял... Хорошо... Сейчас - здесь... Нет, ничего
особенного... Не думаю... В пределах нормы... Хорошо... Слушаюсь...
Забилось гулко, замолотило, заухало сердце, как на стремительном пролете вниз, -
он говорил обо мне! И они еще не отбили мне память совсем - я хорошо помню, что
он уходил сегодня вечером! И прощался! Значит, он среди ночи приехал из-за меня!
Что они задумали? В Казанскую психтюрьму? Или в Днепропетровск?
Или пришла очередь? В Сычевку?...
- Так вот, когда меня перебили, я говорил о том, что вы, поселившись среди людей
другой нации, живете их достоянием, как червь в плоде, и пока вы не выгрызаете
дотла дух народа, вы не успокаиваетесь...
Песок в глазах, тяжело дышать, трудно думать, нет сил жить.
Я смеялась. Сиплым лающим смехом больной собаки.
- Позвольте узнать, что же выгрызли у других народов Альберт Эйнштейн и Зигмунд
Фрейд? Кафка и Андре Моруа? Амадео Модильяни и Джордж Гершвин? Стефан Цвейг и
Марк Шагал?
Господи, как мне горько!
- Ну, конечно, конечно! Сразу же весь походный еврейский иконостас! Да заберите
их, хоть на крест себе повесьте, ваших гениев! И живите с ними! А допускать вас
к жизни других народов так же нельзя, как не разрешают в спорте профессионалам
играть с любителями! Вы чужие! Вы всем людям на земле чужие!
У меня так кружилась голова, что я боялась упасть со стула. Стучит в висках,
горечь во рту. Мерзкий раскрасневшийся хомяк напротив меня скалит клычки.
- Так отпустите нас, - сказала я чуть слышно. - Отпустите меня отсюда...
- Вылечим и отпустим, - милостиво пообещал хомяк. - Кому вы здесь нужны...
По коридору затопали шаги, они приближались к ординаторской, все ближе и громче
стучали сапоги, и всю меня залило безбрежной ужасной тоской - я поняла, что идут
за мной.
Женский голос за дверью сказал:
- Доктор Выскребенцев здесь...
Вошли двое серых мужчин, и своей безликой страшной коренастостью они были похожи
на санитаров, вязавших меня в психдиспансере. У одного в руках был завязанный в
простыню куль.
- Вам звонили? - спросил один из них хомяка, а тот замахал руками, заулыбался.
- Все знаю, мне все профессор сказал...
Потом взял у него из рук белый узел и протянул мне:
- Одевайтесь...
- Зачем? - они забирают меня отсюда, они повезут меня в страшный психиатрический
лагерь уничтожения, где медленно и жутко убивают людей.
- Одевайтесь, вам говорят! - прикрикнул Выскребенцев. - Вас переводят в другое
лечебное учреждение...
Я оттолкнула от себя куль, он рассыпался и на пол упало какое-то синее женское
пальто, туфли, платье, белье. Чьи-то чужие вещи.
- Вам давно инъекции триседила не делали? - зашипел, оскалился хомяк. -
Одевайтесь сами, чтобы мне не пришлось к вам принять строгих мер!
- Это не моя одежда...
- Вас не спрашивают - надевайте, что дают!
Нас не спрашивают. Ношеные вещи. Может быть, их хозяйку отвезли в Сычевку? Или
убили?
Нет смысла дальше цепляться за жизнь. Зачем медленно и ужасно умирать в Сычевке?
Надо усыпить их настороженность, надо покорно все выполнять. Господь дарует мне
последнюю милость - на улице вырваться у них из рук и броситься под машину.
- Вы будете одеваться? Последний раз я вас спрашиваю!
- Да.
Они все трое смотрели, как я одеваюсь у них на глазах они смотрели спокойно, не
отворачиваясь. И я не отворачивалась - куда мне было деться в тесной
ординаторской! Да и нисколько не стыдилась я - мне они были безразличны, как
сторожевые собаки. Я думала об Алешке, я готовилась умереть.
61. АЛЕШКА. ОНИ ВЕДЬ ТОЖЕ ЛЮДИ?
- Мы вас будем судить, - значительно сообщил Крутованов, и скрипуче-едко
добавил: - Думаю, что судьба ваша будет ужасна...
Я засмеялся ехидно и готовно напомнил:
- Вы меня судить не будете! Лично вы - к тому времени будете просто говёненький
дедушка на пенсии. У нас сентименты не в ходу, а ценится только
целесообразность. А с точки зрения целесообразности придется вышвырнуть
замызганного кровью и грязью бойца с международной работенки...
- Вам от этого легче не станет, - яростно бормотнул Крутованов, и по тому, как
захлопали под синими стеклами очков жабьи перепонки век, я понял, что двигаюсь
правильно; два стимула у них - страх и корысть. Я должен их обыграть, у меня
есть огромное преимущество - я уже прошел все ступени страха и больше не боюсь
их, а корысть всего мира меня больше не интересует.
- Станет! - выкрикнул я. - Станет мне легче! Пошевелите чуть-чуть мозгами - это
не вы меня отловили, а я сам к вам пришел! Думайте! Вам отыскать выход нужнее,
чем мне...
- Это еще почему? - важно, высокомерно откинулся на спинку кресла Юрий
Михайлович, но и в нем уже я не видел того радостного злого азарта, что сотрясал
его при нашей встрече.
- Потому что вам ошибиться нельзя, а мне терять нечего. За вами - должности,
погони, дачи, пайки, машины, вся корысть вашей власти, а за мной - пустыня...
- Я не понимаю - чего вы хотите? - закусив в ненависти губу, спросил Крутованов.
- Чтобы вы отпустили Улу...
- Вы что, нас действительно дураками считаете? - стукнул кулаком по столу Юрий
Михайлович. - Мы ее выпустим, чтобы ваши грязные басни распечатала продажная
пресса на весь мир? Вы этого хотите?
- Не скрою, я бы этого очень хотел, - сказал я совершенно искренне. - Но, к
сожалению, это невозможно...
- Почему?
- Ула, к сожалению, не знает, что я больше не боюсь пойти в каторгу или умереть.
И она не допустит публикации, пока я в вашей власти. Она-то соображает, на что
вы способны! Вы ведь всегда были сильны своей системой заложников... Крутованов
усмехнулся:
- И уж особенно сердечно она вас поблагодарит, когда узнает, что именно вы
извлекли из забвения факт сотрудничества ее папаши с органами госбезопасности. А
мировое еврейство поблагодарит ее за соучастие папаши в смерти Михоэлса...
Махнул я на него рукой:
- Я вам уже сказал: никто вашим фальшивкам не верит. И - повторяю: я забил
"рыбу".
- На что же вы надеетесь? - поинтересовался Юрий Михайлович.
- На вашу корыстность. Рассчитывать на ваш здравый смысл не приходится. Надеюсь,
что вы прикинете, подсчитаете, сообразите - взрывать эту бомбу нет никакого
резона. Проще и выгоднее бомбу разрядить, выслав отсюда Улу. Пока еще вы, - я
поочередно показывал на них пальцем, - можете сами решить этот вопрос. А если
бомба взорвется, то ваши действия будут оценивать ваши начальники. И нет никакой
уверенности, что они признают их правильными...
...Я стращал, уговаривал, торговался, и в памяти моей неосознанно проплывал завет
Соломона, поучавшего строго: "Сознание правоты подсказывает Гамлету все - и
выбор средства, и выбор секунды, и чувство ритма, и чувство меры..."
Ведь бомбы у меня никакой не было. Вернее, она была, но закопанная в глину
холмика на отцовской могиле - для них совершенно безвредна. И сознание моей
правоты наделяло меня силой, и я сам начинал верить, что бутылка с вложенными
листочками - бомба, и не закопана она на Ваганьковском кладбище в ногах у моего
отца, а давным-давно вывезена Севкой, и хранится у него, и в любой момент может
быть взорвана криком на весь мир, и обещанием этой готовности были слова Севки у
стеклянной дверцы в аэропорту с надписью "Дипломатическая стойка".
"Мне надоело пить рыбий жир..."
Они ушли куда-то, наверное, совещаться. А меня по-прежнему сторожил дремлющий
квадратный Сергуня, шипело реле в часах, трещал негромко рассыхающийся паркет, и
раскачивали меня плотные волны усталого возбуждения, горели уши, слезились
глаза, и я верил, что мне - сотни лет, я бесконечно стар, и мысли были нечеткие,
быстрые, как сны.
И все происходящее - просто, бедно и нелепо, как в абсурдной выдумке
слабоумного. Жизнь, наверное, действительно проще наших представлений.
Какая странная игра! Скорее бы все закончилось. Все! Ни на что больше сил не
осталось. Удивительную жизнь я прожил - ничего не успел сделать. Целую жизнь я
прожил для того, чтобы один раз пугануть бандитов. Хотя, в наших условиях и это
- немало. Ничего я не чувствовал - ни скорби, ни боли, ни страха. Я выгорел
дотла.
Они могут не принять моих условий - если бессмысленная злобность окажется больше
их корыстности. Но уздой на злобность служит их трусость. Они всегда выигрывают,
потому что глушат беззащитных и безоружных. Они боятся встречной силы. И
считаются только с силой.
И если этот вопрос решают не они сами, а какое-то начальство над ними, т
...Закладка в соц.сетях
