Жанр: Детектив
Евразийская симфония 4. Дело лис-оборотней
...дан.
Конечно
, — удивленно поднял брови отец Киприан: мол, ты, Фома
Неверящий, как смеешь сомневаться?
С того первого дня каждой беседы с Киприаном Богдан ждал с радостью
упования. Старый ракетчик оказался прекрасным человеком и отменным
собеседником. Отец Кукша знал, под чье крыло послать чадо свое.
Вот и нынче, восстав ото сна из поставленного прямо на земляном полу
гроба, Богдан, предвкушая радости братского тружения на стройке, где к тому же
предстояло сызнова увидеться с архимандритом, надел очки, повернулся лицом к
малой искорке горящей пред иконою лампады и, ежась в полной студеной ночи
землянке, приступил к утреннему правилу. Он взял себе за обычай завершать
личные ритуалы до света, чтобы, подкрепившись на восходе последними осенними
ягодами, до литургии бродить по острову и смотреть, впитывать великий покой,
думать — примиряться с жизнью.
Великий Конфуций учил:
Кто добродетелен, тот не бывает одинок, у него
непременно появляются соседи
1
Вот и у Феоктиста, царствие ему Небесное, появился сосед, — думал
Богдан, опускаясь на колени перед таинственно мерцающей во мраке иконою. — А у
меня когда появится? И кто?
1
Лунь юн
, IV:25.
Перед самым рассветом глухая ночная тишина, словно пелена плотная да
бесцветная, прорвалась и лопнула; в пяти ли от Богдановой пустыньки, на свой
лад прогоняя тьму, рассыпали, ликуя, сверкающий радужный перезвон православные
колокола. А минутой позже издалека, с северного берега, с Тибета долетело
мерное и медлительное рычание колоколов буддийских. И так ладно это у них
вместе получалось, так радостно!
Это значило — восток посветлел. ...Одинокие прогулки по дремучим дебрям
светлого острова были еще одним душецелебным наслаждением. В едва сочащемся
сквозь кроны свете медленно занимающегося северного дня мир казался то ли
подводным, то ли завороженным, то ли попросту сказочным... Редко кого
встретишь, особенно в часы столь ранние;
монастырь на самом-то деле — не то место, где много праздношатающихся.
Когда тропки Богдана пересекали главные дороги острова, тогда — да, тогда
доводилось с людьми сталкиваться и обмениваться сообразными приветствиями; но
Богдан предпочитал молчать и потому выбирал тропы дикие и уединенные. Часто
выходил на берег губы, усаживался на расцветший лишайником камень и долго
глядел в дымчатую даль, размышляя невесть о чем — о жизни всей целиком, о чем
же еще? О чем на покое ни задумайся, все получится — о жизни; потому как когда
думаешь торопливо и лихорадочно о кратких делах насущных — тогда о просто
жизни, о вечной и вечно изменяющейся душе своей и подумать недосуг... Вдали
виднелись мелкие острова, едва ли не валуны большие, щедро кинутые рукою
Создателя в прохладные светлые волны; смутными тенями угадывались на
северо-востоке, за проливом Анзерская Салма, низкие берега попросторней. Чайки
кричали печально, бакланы кряхтели... шипели волны на песке.
Покой.
Как это говорил отец Киприан?
Без примирения с собою раскаяние лишь бесам человека сдает...
Примирение чудилось вот-вот, за каждой мутно белеющей в сумеречном
утреннем мерцании березою, за каждым безлюдным, безмолвным поворотом, за каждым
крестом безымянным...
Покой. Ни души...
Странную пару, однако, Богдан встретил в то утро уже во второй раз, и
опять — не близ главных дорог, а в самой глухомани. Совсем нежданно. Двое
мужчин, постарше и помоложе, возникли вдруг впереди; неуловимо чем-то похожие,
с неподвижными, как застывшими, словно из дерева вырезанными лицами — лишь
глаза поблескивают в узких щелочках век. И одеты, в общем, одинаково — в
поношенных долгополых теплых халатах и крепких грубых сапогах со слегка
загнутыми вверх носами, в меховых шапках-треухах — третье ухо широкое,
ниспадает на спину и колышется при ходьбе; степные такие шапки... Нелюдимые
люди, но как-то неприветливо, отчужденно нелюдимые, без умиления. Словно
озабоченные чем-то раз и навсегда. Исходило от них какое-то неуловимое
напряжение. Точно и в первый раз, оба мрачновато, независимо кивнули Богдану и,
ни слова не говоря, размеренным шагом протопали мимо. А старший еще и покосился
так коротенько на Богдана — странно покосился. Оценивающе. Не будь дело на
святых твердях Соловецких — Богдан решил бы, что подозрительно он покосился. Но
в чем тут людей подозревать можно?
А действительно, в чем?
Когда шаги их затихли, Богдан не выдержал — обернулся. Уже не видать.
Ровно вылупились из чащобы на минуту и в чащобу же сгинули вновь, без следа.
Богдан призадумался. К монастырям эти двое явственно не имели
отношения. Разве что паломничают совсем наособицу...
Медленно он пошел вперед. Никогда Богдан не был да и не мыслил себя
следопытом каким; но тут случай выдался особенный. Сделалось не до любования
утешительного, взгляд прорезался пытливый и острый, точно во время деятельного
расследования, взгляд так и рыскал кругом, цепко оглядывал травы и дерева. И
вскоре внимательность Богдана была вознаграждена: на обочине тропы без всякой
на то природной причины слегка шевелились, расправляясь, влажные хвоинки и
палые листья.
Богдан вдругорядь оглянулся по сторонам.
Ни души.
Даже птицы молчали. Впрочем, осень...
Дебря Соловецкая, конечно, мирная, но — что, собственно, делать
степнякам в дебре, если они здесь не молятся ни Христу, ни Будде? Табуны пасут?
Богдан покусал губу и решительно свернул с тропинки в чащу.
Хорошо, что почвы тут были не болотистые — гранит рядом, чуть копни;
слой землицы таков, что лучше ее не тревожить, точно оберточная бумага, сойдет,
и жди потом десятилетиями, когда восстановится. И вся суровая зелень, что мхи,
что лиственный подлесок, что сосны вековые, из этого оберточного слоя только и
произрастает. Глаза только поберечь от хлещущих веток — а так вполне проходимо.
Вот мох, вот залежь палой хвои... вот выход гранитный шагов в пять, словно
александрийской набережной изрядный кус каким-то чудом на светлый остров
перенесся, вот...
Вот обезображенный, беспощадно распоротый трупик лисы. Беспомощно
светят зубы широко разинутых мертвых челюстей, и рыжий мех весь испачкан
кровью. А глаза — открытые, остекленевшие.
Богдан остановился, вдруг сбившись с дыхания. Машинально поправил
очки.
Кто посмел осквернить святую твердь соловецкую пролитием крови?
И по всему видать, недавно.
Ночью, в темноте, сюда не проберешься.
Если только фонаря не иметь. С фонарем — почему бы не пробраться, если
потребно.
Фонаря Богдан у степняков не приметил. Впрочем, под халатами
широченными, плотными что угодно можно скрыть. Хоть светильник морской, что на
маяки ставят.
А может, зверь лисичку задрал?
Невольно задержав дыхание от чисто животного отвращения к мертвечине,
Богдан наклонился было — и тут же выпрямился опять. Какой там зверь. Ножом
острейшим, какие у лекарей в ходу, живот резан, не иначе. И лапа изуродована.
Да и потом, звери здесь заклятые на кровь, отец Киприан же
рассказывал. Нету на святом острове хищников.
Кроме людей?
Люди-то не заклятые, так надо понимать?
Богдан в полном ошеломлении стоял над трупом беспощадно изрезанного
неким извергом зверька и не знал, что думать и что делать.
Первая кровь на острове за шесть веков...
Или не первая?!
11-й день девятого месяца, первица,
день
— Это тангуты, — сразу определил отец Киприан, когда Богдан осторожно
тронул тему странных лесобродов в степных треухах.— Вэймин Кэ-ци и Вэймин
Чжу-дэ. По-моему, отец и сын они. А может, братья, старший и младший... Живут в
странноприимном доме на Малом Заяцком... уж давно живут. Несколько лет. На
Малом-то житье дешевле, а при долгих сроках проживания для них, может, сие
существенно. Катерок у них, на материк время от времени ездят по делам по
своим... по тангутским каким-то. Да и на острова путь им невозбранен. С чего бы
возбранять? Пусть святым воздухом напитываются... Отчего ты интересуешься ими,
чадо?
— Просто необычные они какие-то, — уклончиво ответил Богдан. — Невесть
что делают здесь.
— Это истинно так, — ответил отец Киприан, чуть кивнув, — но ведь и
вреда они тоже никому не наносят, поэтому спрашивать их нарочно нам не след.
Ведомо мне, что они чтут себя как последних тангутов в мировой истории. Я не
силен в народоведении Центральной Азии, но помню, что тангутское государство,
бывшее одно время весьма сильным и ужасным, даже грозившим какое-то время
Цветущей Средине, было дочиста разгромлено беспощадным основателем монгольской
державы Чингизом. Считалось, что ни единого тангута Господь не уберег. Но эти
утверждают, что род их как-то уцелел, хотя и захирел без свежей крови за
прошедшие века до невозможности, — а мешать свою кровь с иными народами они не
хотят, берегут чистоту. Понять их можно, — отец Киприан огладил бороду, —
поведи они себя иначе — растворились бы, исчезли. Вэймины же, напротив того,
мечтают о возрождении государства своего в границах, предшествовавших Чингизову
разгрому, хотя бы на правах если не улуса, то уезда. Мечтание предивное и,
между нами, чадо, говоря, — предикое. Ведь, по их же собственным словам, их
двое на весь мир осталось — какой уж тут уезд... Но челобитные князю они о том
слали некое время тому назад исправно, и теперь дожидаются решительного ответа.
Если александрийский князь поддержит сию мечту, дело, мол, сдвинется... а
покамест, в ожидании тревожном, время тут проводят...
— Почему же они к Фотию обратились? — с некоторым сарказмом удивился
Богдан. — Где Александрия и где их Хара-Хото былой? В Сибирский улус бы челом
били или прямо в Хан-балык...
— О-о, — улыбнулся отец Киприан, — тут у них тонкий расчет
психологический. Они так промеж себя положили, что, мол, Русь от монгольского
нашествия изначального тоже пострадала изрядно: население проредилось едва не
вполовину, границы княжеств тогдашних по земле, ровно лягушки ошпаренные,
запрыгали... Потому считают, что тут их легче поймут. А уж ежели Фотий-князь
мечтание их поддержит, тогда пусть сам, мол, в Ханбалык с ним выходит, его
слово там весомей.
— Очередные отделенцы? — спросил Богдан с нескрываемой неприязнью.
Отец Киприан искоса глянул на него внимательным и спокойным взглядом. Чуточку,
как показалось Богдану, укоризненным.
Они неторопливо, чинно вышагивали посреди улицы, усаженной двумя
рядами корявой от постоянных ветров — тут ее звали
танцующей
— березы; улица
вела от монастырского пирса поперек поселка Большие Зайцы напрямки к
достраиваемому планетарию. Место для душеполезного заведения отец Киприан
избрал преизрядное: рядом с не так давно откопанным древнезнатцами спиральным
неолитическим лабиринтом, о сути и назначении коего по сию пору спорили ученые
в своих толстых журналах. Двум дивам рукотворным, с точки зрения архимандрита,
место было только рядом. Тем более, по скромному мнению старого ракетчика,
никак не могло быть случайным то, что древнее каменное нагромождение по форме и
виду столь с галактикой схоже — а ведь схоже, просто-таки в глаза сходство
бросается, стоит лишь сверху да издалека на какое-либо подобное нашему звездное
колесо поглядеть, а потом — на круговид-но уложенное древними мечтателями
мелкокаменье; впрочем, мнения сего отец Киприан никому не навязывал и даже
высказывал вслух отнюдь не часто.
Наставал час тружения телесного, и к стройке стекались бескорыстные
строители. От пролива уже гудели двигатели: невидимый за домами и березами
большой водометный сампан, пройдя на всех парах вкруг святого острова, от
Савва-тьевской северной пристани сюда, на Большой Заяцкий, причаливал к
ежедневному своему пирсу: вез усердную к общей заботе кармолюбивую братию из
Чанцзяосы.
— Нет,— спокойно ответствовал отец Кипри-ан, — без Ордуси они себя не
мыслят... — И немного тише добавил: — Что, сильно ожгли тебе душу в Асланiве,
чадо?
Богдан чуть пожал плечами.
— Много где, — ответил он.
— Ведомо сердцу моему, — чуть помедлив, проговорил отец Киприан, — наш
ты человек, не мирской. Через год ли, через десять, — а быть тебе средь
монасей.
— Стезя моя светская, — спокойно ответил Богдан.
— Покамест — да, — спокойно согласился архимандрит. — И у меня была
таковая же — ан вся вышла. Всей сутью своей ты людям помогать рвешься — а
насилия не терпишь ни на волос. Но помощь мирская, так ли, иначе ли, всегда
насилие. Вот в этом противуречии ты и запутаешься раньше или позже — ежели уж
ныне не начал. Оно тебя сюда приведет, другого пути не будет. Путь у тебя
один-единственный, мы лишь пришлецы и присельники на сей земле и подвизаемся на
ней едино за истину да человеколюбие.
То, что отец Киприан поставил Богдана с собою в ряд, явилось приятной
неожиданностью. Но Богдан был уверен, что лучше всех знает себе цену и что цена
та — не слишком велика.
— Мне даже здесь порой кажется, что шумно и народу много, — признался
Богдан. Архимандрит вновь помолчал.
— Что ж, и так бывает, — снова согласился он. — Первоначальник наш,
преподобный Савватий, такоже изнывал. На Валаамском острове в монастыре ему и
то суетно было. И лишь тогда возвеселилась пустыннолюбивая душа его, когда он
узнал, что есть на дальнем севере, на море студеном, необитаемый Соловецкий
остров. И ведь не отпускали его ни настоятель, ни братия, любили его крепко...
но не смог он преодолеть тайного влечения — и не спросясь, без благословения,
лишь Богу помолившись усердно, ночью тайно покинул монастырь достославный и
пошел дальше искать пустыню по нраву1. Вот как бывает. Куда же тебя, чадо,
тогда забросит? — задумчиво, уж как бы и не к Богдану обращаясь, пробормотал
Киприан.
Богдан ничего не ответил.
Про лису он не сказал пока отцу Киприану ни полслова. Впрочем,
покамест они беседовали просто как друзья и единочаятели, отнюдь не как
духовные отец и сын. А вот во время исповеди, пожалуй, надо будет
беспременно...
Хотя что говорить? В чем проблема-то? Ну мертвая лисица... Неприятно,
конечно, невместно — но уголовной составляющей нет как нет.
Уголовной нет.
Только вот кровь на заклятой от крови земле.
1 Здесь X. ван Зайчик почти дословно цитирует
Соловецкий
Патерик
.
А было и еще что-то. Что-то странное, цеплявшее так легонечко... но не
понять что.
Не успел сообразить, покуда один был, — теперь не соображу, покуда
снова один не останусь
, — это Богдан, зная себя, понимал доподлинно.
Ладно.
Вот и стройка. Из створа той улицы, что вела к другому, западному
пирсу пристани, во главе своей братии показался и уж оттуда, издалека, просиял
в сторону отца Киприана приветливой улыбкою шанцзо Хуньдурту. В длинном, до
самых пят желтом одеянии он словно плыл над месивом неряшливой, в строительном
мусоре, земли. Отец Киприан широко воздел в стороны руки, от души готовясь к
объятиям; ровно так же развел руки и идущий ему навстречу шанцзо. Точно они
целую вечность не видались.
Обнялись по-братски.
— Здрав буди, Хуньдургу.
— Здравствуй, Киприан...
Настоятели соседствующих обителей дружили, дружили давно и крепко. И
на стройке старались держаться вместе. Отрадно и трогательно было видеть, как
сии пастыри, каждый в сообразном своей вере одеянии, споро и с удовольствием
тягали туда-сюда взвизгивающую от натуги, кидающую то вправо, то влево фонтаны
желтых пахучих опилок двуручную пилу или, стоя бок о бок, а то и согнувшись в
три погибели, шпаклевали срубы внешних стен... а теперь вот, наравне с рядовыми
труждающимися, на высоте без малого двух десятков шагов укладывали на внешнюю
сторону главного смотрового купола звукоизолирующее покрытие из синтетического
волокна. Никогда, ни полусловом не заговаривали они о вопросах веры и вели себя
словно мирские закадычные друзья — да и понятно почему: что проку хулить
убеждения друга, не раз и не два обдуманные, давно сделавшиеся стержнем личного
бытия? Но время от времени Богдан ловил грустные, сочувственные взгляды,
которые Киприан бросал на хуньдурту, когда был уверен, что тот не заметит, — и
ровно такие же взгляды, коими ровно в тех же обстоятельствах печально одаривал
Киприана обычно весьма улыбчивый шанцзо. Так и чувствовалось, что каждый
сочувствует другому и мыслит про себя:
Охо-хо! Погубит он, бедняга, этим
буддизмом свою бессмертную душу!
;
Oxo-xol He вырваться ему со своим
православием из мучительного круга перерождений!
И похоже было, что то
сострадание, который каждый из них питал к весьма вероятной посмертной судьбе
друга, здесь, в мире сем, нечувствительно заставляло их быть один с другим
особенно внимательными, предупредительными и, сказать-то иначе затруднительно,
нежными.
Здесь, на площади перед планетарием, уже приобретавшим вполне
законченные черты, было много женщин. То подруги провожали обетников на работу,
то истовые богомолки, неутомимо, как заведенные, крестясь и кланяясь, держали
равнение на величаво проходящую мимо процессию... Мирские девчата — жены, а то
дочки моряков и работников пристани да юные практикантки-древнезнатицы,
копающие лабиринт под нечутким к их девичьим потребностям руководством сюцая
археологии из Архангельска, унылого и сильно сутулого субъекта, видеть ничего
не видящего, кроме обработанных камней, черепков и эрготоу, — поглядывали на
иноков помоложе совершенно с иным интересом.
— Девы гуляют, словно облака1, — сделав плавный жест широким рукавом в
сторону держащегося поодаль женского племени, с мягкой улыбкой проговорил
шанцзо Хуньдургу.
Отец Киприан усмехнулся в бороду.
— На Святой Руси похоже говорят, да иначе,— ответил он.
— Как? — заинтересовался буддийский настоятель.
— Девки гуляют — и мне весело!
От тройки молодых женщин, смиренно стоявших у входа в бревенчатую
избу, в коей располагалась местная почта с телефоном и интернетным узлом,
отделилась одна и стремглав бросилась наперерез отцу Киприану:
— Благословите, батюшка!
Вострый носик, милые конопушки... Длинное глухое платье, накидка без
вычур, косынка, плотно покрывающая власы, — все честь по чести. Отец Киприан
остановился и от души, несуетно осенил женщину неторопливым крестным знамением.
Востроносая земно поклонилась и, приложившись к руке настоятеля, в полном
восторге брызнула к подругам обратно, выбрасывая комья земли из-под каблучков:
— Ох и настяжала же я нынче благодати! У отца Феодора взяла, у отца
Перепетуя взяла, теперь вот у самого отца Киприана взяла — а еще полдня
впереди!
1 Шанцзо Хуньдурту цитирует здесь древнюю китайскую каноническую
книгу од, гимнов и песен
Ши цзин
.
Шанцзо шагал, опустив глаза, изо всех сил стараясь не улыбнуться.
Архимандрит с каменным лицом шел дальше. Но мгновение спустя все же обернулся в
сторону Богдана — оказывается, после встречи с другом он не запамятовал о
сановнике — и сказал негромко:
— Ведомо сердцу моему, о чем ты думаешь. Не гордись, чадо, не гордись.
Вера в Господа — душе человечьей подмога великая, но одну душу на другую в
человеке разом да вдруг не меняет. Ибо незачем это Господу. Ему всякая душа
важна. От привычной пустой погони она не страхует, вера-то. И все же лучше
пусть молодица за количеством благодати гонится, нежели за количеством суетных
благ и удовольствий мира сего. А благодать — она все равно лишней не бывает...
Покосился на шанцзо, так и не согнавшего с тонких губ едва заметной
улыбки, и сам усмехнулся. Чуть покрутил головой. Сказал:
— Хотя, конечно...
Помолчал немного.
— А пару седмиц, — продолжил он, совсем, видно, разоткровенничавшись,
когда рядом остались только шанцзо Хуньдурту и Богдан, — еще забавнее было.
Подлетает одна юница, из древнекопательниц, видать, и лихо так, с ужасом
спрашивает: батюшка, а скажите, правда, что монахи не моются совсем?
— Ну и что ты ей ответил? — удержав улыбку, спросил шанцзо.
Отец Киприан с гордостью поглядел на него, потом на Богдана и величаво
оправил бороду.
— Я сказал: моются, и даже весьма часто и тщательно. — Он сделал чуть
театральную паузу; судя по всему, он был явно доволен остроумием своего ответа
юнице. — Но некоторые — подвижничают!
И оба пастыря от души рассмеялись. Отец Кип-риан — громко, раскатисто,
неудержимо. Шанцзо Хуньдурту — тихонько, мягко и как бы издалека.
Пришли. Тут уж каждый знал, что делать, — не первый, слава Богу, день
труждались. Соседи Богдана по столику на пароходе тоже были здесь — за
исключением маленького кармаданы, который, видать, сильно был занят, входя в
курс здешних дел. Веселый прибалт Юхан, ногой поддав одну из упаковок со
звукоизолирующим волокном, расставленных аккуратными рядами на дощатых
подмостках возле подъемника, гордо глянул на Богдана и сказал:
— Наша!
Задумчивый, немногословный крестьянин Павло Заговников понимающе
покивал и первым двинулся к приставной лестнице, по коей тем, кому выпало
радовать Господа работою на куполе, надлежало взбираться к самому небу —
волокнисто-серому, медленным слитным потоком текущему высоко над островами и
морем.
— А вот скажите, преждерожденный Богдан, — лукаво глядя на минфа,
произнес Юхан, — вот все же никогда я не поверю, чтобы такой работник, как вы,
приехал сюда просто поспасаться, как мы. Признайтесь. Все равно ведь ваши
подвиги всем известны — и с наперсным крестом, и в Асланiве... И напарник ваш,
ланчжун Лобо, тоже, верно, где-то рядом. Признайтесь, мы никому не скажем: вы
подозреваете, что тут готовится какое-то злодеяние?
Богдан, взявшийся уже за перекладину лестницы, чтобы тоже, вслед за
Павло, взбираться наверх, на купол, вынужден был остановиться — хотя, видит
Бог, именно сейчас он, напротив, постарался бы карабкаться со скоростью
атакующего боевого верблюда, чтобы убежать от вот уж третий день в той или иной
форме повторяемых вопросов доброго, но немного назойливого в своем простодушном
чувстве юмора химика. Хотя, может, он и не только шутил. Так или иначе, бежать
было невозможно: Павло завис двумя перекладинами выше, заняв всю лестницу, и
отчего-то застрял, так что путь спасения оказался полностью перекрыт.
— Злодеяние уже произошло, — подал он голос сверху и, часто моргая,
поглядел вниз, на Богдана. За перекладину он держался лишь левой рукою, а
правой усиленно тер глаз. — Кто-то оставил упаковочную стружку на лесах, вот
теперь мне что-то в глаз попало... нет, действительно, преждерожденный Богдан,
верится с трудом, что человек такого ранга, как вы, приехал сюда без какой-то
задней мысли.
Стало ясно, что стружка стружкой, глаз глазом, а он прекрасно слышал,
о чем затеялся разговор тут внизу — и не утерпел поучаствовать. Может, и
стружку для этого только выдумал. Человек тактичный, не захотел грубо и
бесцеремонно встревать в чужую беседу, каковая и без того выглядела не совсем
сообразной и чуточку отдавала пустым балагурством; а вот, под благовидным
предлогом затормозив на лесенке, позволил себе.
— Каяться я приехал, каяться... — пробормотал Богдан.
— В чем? — искренне удивился Павло. И только потом, похоже, до него
дошло, что вопрос несколько бестактен. — Ох, простите... — Он опять, будто
вспомнив о своей травме, потер глаз костяшкой указательного пальца. — Я не
хотел... Просто, знаете, мы на хуторе люди простые, откровенные... что на уме,
то и на языке.
— А что в глазу, то где? — спросил снизу Юхан. Павло кривовато
усмехнулся, по-прежнему не в силах двинуться наверх. — В глазу брата своего
соринку видишь, а в своем — бревна не замечаешь...
— Ох замечаю, — сказал Павло. — Так как же будет, преждерожденный
Богдан?
— Что? — устало спросил Богдан.
— Скажите нам раз и навсегда: вы тут не по долгу службы?
— Я тут по велению души, — сказал Богдан.
— Все! — радостно заключил Юхан. — Можем спать спокойно.
— И не подозревать друг друга в злоумышлении ограбить монастырскую
ризницу, — добавил Павло и, видать, проморгавшись наконец, браво полез наверх;
его штанины заполоскали на ветру, посреди заполненного клочковатыми облаками
осеннего небосвода. Богдан двинулся за ним следом.
На полпути к верхотуре Богдан на миг остановился, благо нескладный и
немного неловкий Юхан приотстал, и, поправив пальцем очки, с наслаждением
оглянулся по сторонам.
Необъятный ветер,
...Закладка в соц.сетях
