Жанр: Детектив
Кто не спрятался
..., тотошник, наперсточник и ломщик чеков, у
которого своя жизнь, свой мир, где свои законы. А по другую сторону я - бывший
дворовый кореш, а ныне обыкновенный, каких много он повидал на своем веку, мент.
Мусор. Лягавый. Который, падла, сконструлил какую-то дешевую феню и теперь
покупает на неё его, Витьку, фалует Байдака в стукачи. Он и про Генку Шкута зря
тогда сказал, не надо было. У него в камере хватало времени подумать, и он
додумался: дураков нет за его, байдаковскую, задрипанную фатеру и несчастные
тридцать тысяч городить огород, мочить такого человека, как Кеша. Уж куда проще
было бы грохнуть самого Байдака, да хоть по той же пьянке башкой об асфальт -
никто бы и не чухнулся. Нет, не сходятся здесь у мильтона концы с концами,
верить ему без мазы. Уж лучше как есть:
Бог не фраер, уйдет Витечка от вышки на чистосердечном, а на зоне тоже
люди живут...
- Отпустил бы ты меня в камеру, - глухо произнес Байдаков, глядя в пол. -
Обед скоро.
- Иди, - пожал я плечами. А когда он, ссутулясь, поднялся, спросил между
прочим: - Ты слыхал, что Черкизов держал "общак"?
Он дернулся, хотя и промолчал. Но я понял, что да, слыхал.
- Его убили, а кассу взяли, - сказал я, стараясь говорить будничным тоном.
- И Шкута убили. К стулу привязали и на голову мешок. И тебя теперь убьют.
- С чего это? - злобно оскалился Витька.
- Шкут что-то знал...
- А я не знаю! - торжествующе перебил меня Байдаков.
- Знаешь, - возразил я. - Раньше не знал, а теперь знаешь. От меня.
- Что я знаю? - заорал он. - Что?
- Ну, например, что от гастронома тебя, тепленького, увез маленький лысый
человек. Мне пока не известно, кто это такой, а тебе известно! Тут ведь,
понимаешь, убили такого человека, как Кеша, и хапнули "общак". И тот, кто это
сделал, даже не так нас боится, как... кое-кого другого. Или ты думаешь, тебя на
зоне не достанут?
По лицу Байдакова я видел, что он так не думает. Оно больше не было
пустым, на нем отражалась лихорадочная работа мысли: игрок просчитывал шансы и
возможные варианты.
- Так, - сказал он и опустился обратно на табуретку. - А ведь если я тебе
скажу, кто такой лысый, ты с этой минуты тоже будешь знать.
Я кивнул. Витька помахал указательным пальцем у меня перед носом.
- И значит, тебя тоже могут прихлопнуть!
- Могут, - согласился я.
Чертов замок не хотел отпираться. Я отчаянно крутил здоровенный ключ туда
и сюда, но он не проворачивался даже на миллиметр. Перспектива искать где-то
ножовку и перепиливать толстенные дужки не вдохновляла.
- Тормозухи надо капнуть, - услышал я за своей спиной знакомый голос,
обернулся и увидел Сережку Косоглазова. Вид у Зайца был вполне праздный, он
стоял, засунув руки в карманы, с оттопыренной нижней губой, к которой прилипла
сигарета.
Меня в эту минуту вывести из себя было нетрудно - тормозная жидкость, как,
впрочем, и все остальное, находилась за железными воротами под этим самым
замком. Видимо, лицо у меня было нехорошее, потому что Сережка быстренько
сплюнул окурок на землю, скрылся куда-то между гаражами и через пару минут
вернулся, неся в склянке тормозуху. Ее хватило не только на замок, но и на петли
ворот, которые, по моей прикидке, не открывались минимум года полтора. Мы
откатили их в сторону, и я с теплым чувством увидел старого друга "Жоржа" - так
дед именовал свой голубой "жигуленок", самую первую модель семидесятого года.
Я похлопал его ладонью по пыльному крылу и обошел кругом. Баллоны сели, но
это ещё даже не полбеды. У меня не было малейшего представления, в каком
состоянии машина. Если бы под капотом не оказалось двигателя, я бы не слишком
удивился. Я открыл дверцу, сел за руль и вставил ключ в зажигание. "Жорж"
слабенько тявкнул, потом ещё раз, ещё - и угас. Заяц, темная фигура которого
маячила в проеме ворот, бестактно хохотнул:
- Пора его в Политехнический... Я вылез наружу, в сердцах шибанул дверцей и
вызверился на Косоглазова:
- Ты когда работать пойдешь?
- А вот, начальник, дай мне свой гараж, я кипиратив устрою, - нагло
ухмыльнулся он, но добавил: - Твою буду делать бесплатно.
Я кинул ему ключи, и он поймал их на лету.
- На, потренируйся, - сказал я. Может, это было с моей стороны не слишком
этично, но я успокоил себя мыслью, что Зайцу сейчас полезна трудотерапия в любом
виде.
Через два часа "Жорж" взревел мотором, и мы с Сережкой сделали пробный
круг по окрестностям.
- Машина - класс! - показал мне Косоглазов большой палец, выпачканный
машинным маслом. - Сразу видно - итальянцы делали.
- Бери гараж, - сказал я ему. - С девяти утра до шести вечера. Как только
разбогатеешь, ищи другое помещение.
- Не извольте беспокоиться, - важно подмигнул нахальный Заяц. - Долго
ждать не придется.
Весенний день клонился к тихому прозрачному вечеру, когда я закончил обход
вверенного мне микрорайона. Два незапертых подвала, один пожароопасный чердак.
Угроза обварить кипятком, если не прекратится игра на тромбоне. Мелкое
мародерство соседей в комнате почившей в бозе старушки. Записи в тетрадке:
"Начальник РЭУ и техник-смотритель предупреждены".
"Проведена профилактическая беседа". "Передать материал в следственный
отдел". Что я буду делать, когда найду лысого? Проведу с ним профилактическую
беседу? Во всяком случае, материалов для следственного отдела у меня на него
нет. Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест. Лысый откладывается на завтра -
таковы условия игры. На часах начало седьмого, а с Мариной мы договорились
созвониться в девять. Есть время поразбрасывать немного камни.
Когда к тебе домой незваным является милиционер, это вообще мало кого
может обрадовать. Но высокий толстый человек с огромным животом под измазанным
красками клеенчатым фартуком, увидев меня на пороге, окаменел.
- Ты?! - выдохнул он. - Чего надо?
- Пузо, Пузо, - сказал я укоризненно. - Пусти меня в дом, а то соседи
могут услышать.
Помедлив ещё секунду, он посторонился. Полутемная прихожая уходила налево,
конец её терялся где-то вдали. Я хорошо помнил эту огромную квартиру, где в пяти
комнатах кроме хозяина разместились его жена, теща, четверо детей и пять собак.
Мне было прямо, в ближайшую от входа дверь, за которой находилась самая большая
комната: одновременно мастерская, кабинет и спальня главы семьи.
Когда мы оказались в ней. Пузо подпер затылком притолоку и хрипло выпалил:
- Я на тебя больше не работаю.
Я огляделся. За два года здесь мало что переменилось: те же полки с
альбомами по древнерусскому искусству, иконы на стенах, иконы на стульях, иконы
на полу. Я посмотрел на Пузо, как он, сжавши зубы, играет желваками, и сказал:
- Да не трясись ты. Господи Боже мой...
- Я на тебя больше не работаю, - набычившись, упрямо повторил он.
- Это почему ты так решил? - поинтересовался я.
- Тебя же выперли... - начал Пузо и осекся, увидев в моих руках красную
книжечку.
Спрятав её обратно в карман, я прошелся вдоль длинного деревянного стола,
на котором в разной степени готовности были разложены части большого
пятнадцатистворчатого складня. Пузо был гениальным художником-реставратором,
равных ему, пожалуй, не было в Москве. А ещё он был жадным, трусливым, подлым
человеком, не единожды по разным поводам продававшим своих друзей и клиентов.
Пузо был стукачом.
- Неблагодарная ты свинья, - сказал я ему со вздохом.
- Почему ты не ценишь, что, уйдя с Петровки, я тебя никому не передал, а?
Пузо бессильно опустил тяжелые руки. Он уже сдался - как сдавался тысячу
раз на моей памяти. "У меня же семья, - объяснил он мне как-то, оправдываясь, -
да ещё собаки..."
- Ты такого Кадомцева Елизара Петровича знаешь? - спросил я.
Пузо дернул плечами:
- Лично - нет, а слышать - слышал.
- Вот тебе задание: собери мне про него всю информацию, какую сможешь.
Причем быстро. Отложи работу, это тебе дешевле встанет, - добавил я на всякий
случай, чтобы он не расслаблялся.
Щекастое лицо Пузо повеселело: я не требовал от него ничего
сверхординарного. На прощание я дружески хлопнул его по плечу:
- Когда соберусь на пенсию, закажу тебе свой портрет. - В гробу, -
беззлобно проворчал Пузо.
Лерик, которому я позвонил из автомата, был дома. Они с Лялькой готовы
были меня принять.
- Что ты будешь есть? - спросил он деловито.
- Пожалуй, немножко омаров, - сказал я. Он неопределенно хмыкнул.
- А пить?
- "Вдову Клико".
- Заказ принят, - сообщил он. - Подваливай.
Когда-то, много лет назад, мы с Лериком только в такой манере и
разговаривали. И сейчас он с готовностью подхватил её. Много лет назад мы с
Лериком были ближайшими друзьями. Потом мы были лютыми врагами. Потом... потом не
было ничего. Время обтесало острые грани и дружбы, и вражды, как море обтесывает
осколок бутылочного стекла - гладкого и мутного, не способного больше ранить.
Смешно ведь двадцать лет спустя переживать детские обиды. Лялька выбрала его - и
оказалась права. "Волги", шубы и бриллианты ей со мной не светили. Впрочем, что
это я? В семнадцать лет они не светили ей и с Лериком. Это уж после каждый из
нас распорядился собой, как смог: он стал преуспевающим кооператором, я -
опальным милиционером. И хватит об этом.
"Жорж" весело катил по пустынным в субботний вечер улицам. На
Ленинградском проспекте я дал ему шпоры, и он без напряжения мгновенно набрал
сто двадцать. "Молодец, - похвалил я его, сбавляя скорость. - Завтра ты можешь
пригодиться".
Дверь мне опять открыла Лялька. Но сегодня она выглядела скромнее - джинсы
в обтяжку и черный облегающий свитер. В ушах и на шее тоже ничего не было,
только на безымянном пальце левой руки посверкивал изумруд на полтора-два
карата. Как говорится, скромненько, но со вкусом.
- Без формы ты выглядишь гораздо приятней, - сообщила она мне с
обезоруживающей тактичностью. Сама она заметно пополнела за эти годы, и у меня
на языке вертелся ответный каламбур насчет её форм, но я оставил его при себе.
На пороге гостиной возник Лерик, раскрыл объятия и полез целоваться,
щекоча усами.
- Пра-ашу, - сделал он приглашающий жест. - Администрация приносит
извинения: вместо омаров крабы, вместо "Клико" - "Новосветское". Сами понимаете
- время тяжелое, перестроенное.
И мы хохмили под крабы и шампанское, пикировались под семгу и коньячок,
смешили Ляльку до слез. Потом она собрала посуду и ушла на кухню варить кофе, а
мы остались одни, и Лерик, распечатав пачку "Салема", сказал серьезно:
- Я ведь в прошлый раз не шутил. У меня дело расширяется. А в нашей
богоизбранной стране, чем больше у тебя дело, тем сильнее головная боль. Нужны
люди... - он запнулся, подбирая слово, - твоей специализации.
Лерик прикурил от зажигалки в кожаном чехольчике, затянулся и посмотрел на
меня, как бы оценивая:
- Для начала будешь получать тысячу в месяц плюс премия. - И он
подчеркнул: - Для начала.
Я слегка обалдел. На фоне коньяка с шампанским от такого предложения могла
закружиться и не такая слабая голова, как моя.
- А что делать?
- Скучать не будешь, - Лерик откинулся в кресле. - Мне ведь тебе про рэкет
рассказывать не надо? У меня, например, несколько видеобаров, два комиссионных
магазина да плюс игральные автоматы в аэропортах и на вокзалах. Нужно
организовать охрану, нужно сопровождать деньги, да мало ли что еще.
- Надо подумать, - сказал я. Мне действительно надо было подумать -
желательно на трезвую голову. - А пока что у меня к тебе тоже просьбишка. Удели
мне завтра часок-другой, поболтаем насчет той кражи у тебя из квартиры.
Лицо Лерика выразило удивление:
- Вот те на! А меня как раз сегодня тягали на Петровка для опознания!
Нашелся мой видик и Лялькина шуба! Я так понял, что воров поймали...
- Нет, Лерик, - покачал я головой. - Никого пока не поймали. И поэтому до
сих пор есть опасность, что вас могут ограбить ещё раз. Так что считай, что я на
тебя уже работаю. Пока - бесплатно.
- Отлично! - согласился он. - Хотя больше всего на свете я не люблю, когда
мне что-нибудь делают бесплатно. - И пояснил: - Отрыжка социализма...
Ровно в девять я набрал номер Марины.
- О-о, мой рыцарь! - пропела она. - Вас больше не били по головке?
- Нет, - ответил я, - но гладить тоже не гладили.
- Я должна предложить свои услуги? - голос у неё был иронический. Живо
представив себе, как она смешно дергает при этих словах носиком, я почувствовал
легкое томление внизу живота и быстро сказал:
- Готов встретиться через две с половиной минуты.
- Увы мне! - вздохнула она. - Я уже полчаса, как должна быть у родителей.
Маман лежит с мигренью, нужно покормить ужином бабулю и пап?. Кстати, - тон её
стал деловым, - ты не голоден?
- Э-э, - проблеял я, - мы тут слегка перекусили...
- Квартира сто семнадцать, - перебила она меня. - Этаж шестой, подъезд
третий, дом - стеклянный. Форма одежды - произвольная. Папа большой демократ, а
бабуля ничего не видит. Целую. - И на прощание она так чмокнула в трубку, что в
ухе у меня зазвенело.
Тщательно повязывая перед зеркалом галстук и облачаясь в свой лучший
пиджак, я в некоторой растерянности размышлял о том, что ночь, проведенная в
одной постели, ещё не повод для знакомства - во всяком случае, с родителями.
Растерянность моя усугублялась тем, что я ощущал непреодолимое желание увидеть
Марину немедленно, даже в комплексе с подслеповатой бабулей и демократическим
пап?.
Лев Ильич, а именно так звали демократа, первым делом предложил мне снять
пиджак и вообще чувствовать себя как дома. Сам он был в спортивном костюме
немыслимого оранжевого цвета, который отлично смотрелся на его тощей, поджарой
фигуре. У пап? были тонкие чувствительные руки пианиста и удлиненное худое лицо
с глубоко посаженными умными глазами, которые выглядывали из глазных впадин, как
два хитрых и осторожных зверька.
В последний момент оказалось, что и бабушка не выйдет из своей комнаты,
так что решено было ужинать, как выразился Лев Ильич, по-простецки, на кухне. Но
чего в этой кухне было меньше всего, так это простоты. Если Маринин пап?
рассчитывал поразить воображение бедного милиционера, он своего достиг.
Больше всего кухня походила на кабину стратегического бомбардировщика -
столько здесь было техники и электроники. Плита с программным управлением,
высокочастотная печь с вращающимися внутренностями, кофемолка, кофеварка,
мясорубка, терка, соковыжималка - все невиданных мной форм и размеров, а также
другие, сверкающие пластмассой и никелем приспособления с не известным мне
назначением, вплоть до укрепленной под полкой хреновины, оказавшейся
электрооткрывалкой для консервных банок. Вжжик - и жестянка с ананасовым
компотом готова к употреблению. Положительно, начав сегодняшний день где-то в
придонном слое нашего общества, я последние часы плавал совсем недалеко от
поверхности. Что-то в этом есть: от крабов с шампанским перейти к ананасам...
Лев Ильич откровенно сиял, демонстрируя мне чудеса своей техники. Заметив
в моих глазах отблеск интереса, он не успокоился, пока не показал наглядно, как
действует каждый из начинявших кухню приборов. У меня уже жужжало в голове и
мелькало в глазах, когда Марина решительно прервала сеанс, сообщив, что цыпленок
готов. Папа достал из холодильника запотевшую бутылку "Пшеничной", и мы уселись
за стол.
- Это у него болезнь такая, - пожаловалась на отца Марина. - Готов
рекламировать свой товар кому угодно. Ну что у тебя может купить участковый
милиционер?
- А вдруг он станет министром внутренних дел? - оптимистично парировал Лев
Ильич. - Тогда я заключу с ним потрясающий контракт!
- Погодите, - удивился я. - Это что, все продается?!
- В некотором роде, - хмыкнул пап?. - Здесь продукция четырех сингапурских
и южнокорейских фирм, которые я представляю. Я генеральный директор совместного
предприятия "Глоба". Если у вас есть валюта - милости прошу, обращайтесь! Для
вашего ведомства могу предложить портативные рации, компактные видеокамеры, а
также... - он заговорщицки подмигнул и понизил голос, - подслушивающую аппаратуру.
Если у вас есть машина, имеются антирадарные устройства.
- Благодарю, - чинно кивнул я и поинтересовался: - А за рубли вы чтонибудь
продаете?
- Разумеется! - воскликнул он с воодушевлением, а закончил на пару тонов
ниже: - Но очень дорого. В двадцать раз дороже, чем на доллары.
Я крякнул.
- И что, находятся покупатели?
- В очереди стоят, - заверил он меня и поднялся из-за стола. - Пойдемтека,
я вам ещё кое-что покажу.
Марина закатила глаза, а я показал ей лицом, что делать нечего, придется
терпеть до конца. Вслед за говорливым папб мы прошли в гостиную. Здесь,
вероятно, было продолжение экспозиции.
- Ну, это обыкновенный компьютер, это обыкновенный телефакс, это
радиотелефон, а это... - указующий палец Льва Ильича торжественно замер, - это
вещь необыкновенная! - Он подошел к огромному, как стол, агрегату и нежно
погладил крышку из шероховатого пластика. - Цветной ксерокс! Кроме как у меня,
нигде не увидите!
Он глядел на меня соколом, его глубоко посаженные глаза блестели, как вода
на дне колодца. Я вежливо покивал, хотя, по-моему, прочувствовать всю
грандиозность момента не смог. Возможно, пап? уловил это, потому что вдруг
спросил строго:
- У вас есть деньги?
- В каком смысле? - оторопел я.
- Ну, деньги, бумажки, - нетерпеливо повторил он, а Марина, стоя за моим
плечом, вздохнула длинно и сказала:
- Дай ему трешку или пятерку.
Тон у неё был устало-снисходительный, как будто речь шла о приставучем
ребенке. "Дай, а то не отвяжется". Я порылся в карманах и извлек червонец. Лев
Ильич выхватил его у меня из рук, откинул крышку агрегата, нажал какие-то
кнопки, отчего загорелись сразу несколько разноцветных лампочек, и сунул
кредитку в утробу своему монстру. Тот заурчал, что-то глухо заворочалось у него
внутри, и он вдруг выплюнул лист бумаги с изображением десятирублевки. Я взял
его в руки и всмотрелся. Это была точная копия, вплоть до мельчайших завитушек,
до малейшего рубчика! Да ведь эдак ничего не стоит лепить фальшивые купюры,
обалдело подумалось мне. Я поднял глаза на пап?. У него был вид именинника.
- Знаю, знаю, о чем вы думаете, товарищ милиционер, - засмеялся он. - Для
фальшивых денег прежде всего бумага нужна, водяные знаки, а печатать их ещё в
прошлом веке без всякого ксерокса умели!
"Черт, - подумал я с огорчением, - нехорошо-то как! Если всякий будет по
моей физиономии угадывать, о чем я думаю..."
- А настоящие деньги назад можно получить?
- Будьте любезны! - Он жестом фокусника извлек из аппарата мой червонец и
обратился к Марине: - Детка, дай нам стопочки, я товарища сыщика угощу настоящим
куантро.
Я смотрел, как льется из бутылки тягучий янтарный ликер, и вдруг без
всякой связи вспомнил, что, пока я целый вечер предаюсь бессмысленной роскоши и
душевному разврату, бедный Дыскин где-то там бьется, возможно, с железнозубым
ящером, тупым и жестоким, как всякое ископаемое.
- Вы позволите от вас позвонить? - спросил я. Здесь и телефон был какой-то
невиданный. Кроме обычных десяти цифр ещё множество кнопок.
- Это у него память на сорок восемь номеров, - снова угадав мои мысли,
объяснил Лев Ильич.
- А для чего тут окошко? - спросил я, набирая рабочий телефон Дыскина и
слушая длинные гудки.
- Если нажать вон ту кнопочку, в окошке появится номер, с которого вам
звонят.
- И зачем это нужно? - удивился я. В отделении Дыскина нет, надо позвонить
ему домой.
- Такие аппараты используют в полиции, на "скорой помощи", в пожарной
охране. Для борьбы с хулиганскими звонками. Оч-чень полезная вещь! - Хозяин с
удовольствием отхлебнул ликера. - Что же вы не пьете? Пейте!
Дыскин наконец снял трубку, и я сказал:
- Валя, это я. Ну, что Сипягин?
Стопочка коварнейшим образом выскользнула из пальцев Льва Ильича, он
попытался подхватить её на лету, но тщетно: роскошный костюм оказался напрочь
залит липким напитком.
- Порядок, - уверенно говорил в это время Дыскин. - Сделали обыск, нашли и
сеть, и провода целую бухту. Он пока молчит еще, но это из упрямства. Я его
домой отправил думать до утра. Или он завтра напишет мне чистосердечное, или я
не профессор Дыскин!
Что-то творилось с милейшим Львом Ильичом, на нем не было лица. Марина
бросилась к нему с салфеткой, стала промокать испачканные места, он вяло помогал
ей. Неужели папа так расстроился из-за костюма?
- Сипягин? - повернулся он ко мне. - Вы сказали - Сипягин?
- Да, - подтвердил я. - А в чем дело?
- Как его зовут? - спросил он, и я уловил дрожь в его голосе. - Виктор
Андреевич?
- Нет, - покачал я головой, внимательно его разглядывая. - Его зовут не
так.
- Слава Богу, - вздохнул он с облегчением. - Значит, однофамилец.
Залившая было его лицо серость уходила. Черты снова стали твердыми, в
глаза вернулась ясность.
- Ну-с, что вас ещё интересует? - весело осведомился он.
И тут наконец Марина не выдержала. Взяв меня за руку, она сказала, делая
ударение на каждом слове:
- Его интересует твоя дочь!
Через две минуты мы неслись как угорелые по улице, через пять минут мы
ворвались в мою квартиру, через семь минут лежали в постели. А ещё через два
часа Марина объявила, что дико хочет есть. Я пошел на кухню и сделал бутерброды
себе и ей. Мы сидели, зарывшись с разных сторон под одно одеяло, и она тихо
говорила:
- Ты не смейся над ним, он вообще-то мужик неплохой. Это сейчас у нас все
шикарно, а ведь раньше было не так. Он во Внешторге работал, и какая-то гадина
его подставила, отец не любит про это говорить. Короче, была растрата. В валюте.
И он сидел, представляешь?
Я кивнул. Чего ж тут не представлять.
- А мы с мамой одни жили. А потом отец вернулся. И долго не мог никуда
устроиться. А ведь у него четыре языка! И вот это эспэ с корейцами. И деньги
появились, и все такое. Он радуется, как ребенок! Понимаешь? Я снова кивнул.
Чего ж тут не понимать. Марина сидела в уголке кровати сгорбившись, обняв
коленки руками. Мне казалось, что лицо её светится в темноте. Вдруг она
спросила:
- А за что тебя из сыщиков выгнали?
- Ты откуда знаешь? - поразился я.
- Знаю. Люди говорят.
- Кто? - спросил я, напрягшись. - Кто говорит?
- Какая разница? - взмахнула она белеющей во мраке рукой.
- Есть разница, - настаивал я.
- Ну, Малюшко, лифтер. Он всегда все знает. Так за что выгнали? Или не
хочешь говорить?
Я не хотел говорить. Зачем ей это? Она тихонько вытянула под одеялом ногу
и коснулась меня своей мягкой, кошачьей подошвой. Она умела обращаться с такими
дураками, как я. Стасик Северин был сейчас воском в её руках. Он не хотел
говорить, но сказал:
- Я убил человека.
Марина не удивилась, не ахнула, не всплеснула руками. Только спросила:
- Хорошего?
- Необыкновенно, - ответил я. - Выдающегося гуманиста всех времен и
народов.
- Расскажи... - прошептала она.
В тот ясный и холодный осенний денек мы собирались брать группу Золотцева
по кличке Хулиган. Председатель торговозакупочного кооператива "Роза" должен был
привезти на площадь автовокзала в Химках восемьдесят тысяч, и мы очень
надеялись, что Золотцев за такой суммой явится сам. По нашим оперативным данным;
на нем были как минимум два убийства, и это он лично замучил пытками до смерти
молодую женщину, бухгалтера кооператива "Содружество". Имелись также сведения о
нескольких изнасилованиях, о развратных действиях с несовершеннолетними, но ни
потерпевших, ни свидетелей, готовых идти в суд, не было. Бывший десятиборец,
двухметровый и стокилограммовый Хулиган умел затыкать рты. По самым
приблизительным подсчетам, в его банде насчитывалось не меньше двенадцати
членов. На вооружении обрезы, пистолеты, велосипедные цепи и стальные прутья.
Площадь была блокирована уже часа за два до назначенного срока.
Собственно, основная работа возлагалась на одетых в штатское омоновцев, мы,
оперативники, были на подхвате. Я, например, сидел в нашей "разгонке", укрытой в
одном из боковых проездов, вместе с водителем Виталькой, который непрерывно
травил бородатые анекдоты. Неожиданности не планировались.
Встреча должна была состояться в семнадцать часов. Как договорились,
председатель "Розы" подъехал без пяти, вылез из своей "волги" и остался стоять с
портфелем в руках. В десять минут шестого на площадь выехали голубые "Жигули".
Еще через пару минут "москвич". Они остановились неподалеку от председателя, но
никто не торопился выходить к нему. В обеих машинах сидело человек восемь. В
семнадцать двадцать показался "мерседес" Золотцева. Он сам сидел за рулем, с ним
были ещё двое. Припарковавшись поодаль. Хулиган опустил боковое стекло.
Вероятно, это было сигналом, потому что из "москвича" вылез небольшого росточка
парень и вразвалочку направился к председателю. Коротко переговорив, он взял у
него из рук портфель и так же неторопливо пошел через всю площадь к "мерседесу".
Все шло самым замечательным образом, и тут председатель совершил непростительную
глупость. Потом он, сокрушаясь, объяснял, что видел, как все дальше и дальше
уносят его деньги, а никто не хватает преступника. Ему вдруг на нервной почве
взбрело в голову, что милиционеры зазевались, и он, обернувшись, отчаянно
замахал рукой.
У Хулигана оказалась отменная реакция. "Мерседес" рванул с места так, что
пыль встала столбом. Через две секунды он пронесся мимо нас, и Виталик сумел
показать, что его реакция не хуже. Все остальные остались сзади, но нашей старой
разбитой "волге" было трудно тягаться с "мерседесом". Шансы уравнивала дорога -
столько на ней было ям, трещин и ухабов.
- Остановитесь! - орал я в мегафон. - Милиция! Но Хулиган постепенно
отрывался. Я открыл боковое окно, высунулся по пояс и выстрелил для начала в
воздух. "Мерседес" вильнул и ушел вперед ещё метра на три. Я выстрелил ещё раз,
целясь в колесо, но машину трясло, и пуля щелкнула в бампер.
- Держись! - заорал мне Виталик. - Обойду слева!
Он выскочил на обочину, скользя левыми колесами по самому краю кювета, и
на секунду сумел поравняться с "мерседесом". Я увидел, как человек на заднем
сиденье опускает стекло, одновременно поднимая обрез. И выстрелил в третий раз.
Золотцев ткнулся лицом в руль, "мерседес" круто ушел вправо, его перенесло
через канаву,
...Закладка в соц.сетях
