Жанр: Детектив
Кто не спрятался
...ни на коленки, и смотрел в угол. В углу было навалено
черт-те что: ломик, ржавое ведро, лепная рама без картины, большой моток
толстого каната, японский телевизор и охотничье ружье. Все это были вешдоки по
разным делам, не поместившиеся в следовательский сейф. Разговор не клеился. Не
зря, ох не зря Степанида в ответ на мою официальную просьбу разрешила
встретиться с Витькой не в изоляторе, а не поленилась вызвать его в прокуратуру!
Теперь она сидела, как штырь, между нами, и наша с Байдаковым беседа выглядела
не более связно, чем куча разнородных вещей в углу.
- Ну так где ты все-таки с ней познакомился? - не то во второй, не то в
третий раз спрашивал я.
Витька делал вид, что глубоко задумывается, потом переводил на меня
бесстыжие глаза и говорил:
- Вроде в кабаке. А может, нет. Может, на улице. Не помню я. Амнезия, - он
постучал костяшками пальцев по голове. - Вон, хоть у гражданина следователя
спросите.
- Прекратите паясничать, Байдаков! - оторвавшись от своих бумаг, вмешалась
вдруг Степанида. - Экспертизой установлено, что у вас имела место временная
амнезия на почве большой дозы алкоголя. А все остальное вы прекрасно помните! А
если нет, - она резко поднялась из-за стола - маленькая, сухонькая, вся как
будто начиненная изнутри сотнями пружинок, прошлась стремительно по кабинету и
остановилась перед Витькой, уперев руки в бока и слегка наклонив голову, словно
собиралась его боднуть, - если нет, так я вам напомню! Вы заключили фиктивный
брак с гражданкой... - Она вопросительно повернулась ко мне.
- Скачковой, - подсказал я, ошеломленный этой столь же бурной, сколь и
неожиданной поддержкой.
- ...с гражданкой Скачковой, - напористо продолжала Степанида. - Заключить
заключили, но денег всех не получили, только аванс. Так?
Она попыталась заглянуть Байдакову в глаза, но тот отвел взгляд.
- Так! - удовлетворенно сказала Степанида, расценив Витькино молчание как
знак согласия. - А все деньги вы должны были получить потом, когда разведетесь и
разменяете вашу двухкомнатную на две однокомнатные. Много денег! Интересно, на
чем вы сошлись? Двадцать тысяч? Двадцать пять? Впрочем, это неважно теперь, -
резко сбавив тон, она повернулась к Витьке спиной и прошла на свое место.
- Почему это неважно? - вдруг подал голос Байдаков.
- Потому неважно, - скорбно поджав губы, ответила Степанида, - что после
приговора суда вас выпишут с занимаемой площади и вашей, так сказать, супруге
достанется вся квартира целиком. Бесплатно! - Она аккуратно завязала тесемки на
папке "дела", сунула её в сейф и добавила раздумчиво: - Статья у вас, Байдаков,
сами знаете какая. Даже если не расстреляют, срок большой. Эта Скачкова очень
просто может оформить с вами развод, тогда вам вообще претендовать будет не на
что.
Витька сидел понурившись. А Степанида поизучала с полминуты его лысеющую
макушку и влупила напоследок:
- Не забудьте про темпы инфляции. Когда вы освободитесь, эти двадцать
тысяч могут стоить меньше, чем сейчас двести рублей.
Она закрыла сейф, повернула ключ в замке и бросила на меня нескрываемый
победный взгляд, который читался однозначно: вот, мол, как надо работать! После
чего пошла к двери, сказав на прощание:
- Ну, это все не мое дело. Разбирайтесь сами. Я скоро вернусь.
Ай, хороший следователь Степанида Федоровна Степанова! Умеет, ох здорово
умеет все расставить по полочкам! А как красиво, почти театрально вышла она в
последний момент, оставив нас разбитыми наголову: Байдакова - несокрушимой
логикой рассуждения, меня - блестящим примером ведения допроса!
Не знаю даже, как и объяснить ход своих дальнейших мыслей. Собственно,
мыслей во множественном числе не было, была одна мысль: никогда больше такой
шанс мне не представится. Дурацкая история. Ведь совсем недавно я, кажется, сам
себе очень убедительно растолковал и доказал, что незачем мне лезть в это дело.
Почему же тогда я наклонился к Витьке и сказал быстрой скороговоркой, что
времени у нас мало и чтобы поэтому он слушал меня внимательно, а отвечал быстро?
Не знаю...
Байдаков поднял на меня удивленные глаза, его явно поразила происшедшая со
мной перемена. Она и меня самого поразила. Я сказал:
- Вот что, милый друг. У меня есть предположение, что тебя элементарно
подставили: и деньги тебе подложили, и молоток, и все остальное. Но доказать я
пока ничего не могу, понял? Я не знаю, ни кто это сделал, ни зачем. Может быть,
все дело в этой твоей квартире, в этих двадцати или скольких там тысячах...
- Тридцать, - севшим голосом вставил Байдаков.
- Тем более, - отреагировал я. - Поэтому быстро отвечай на мои вопросы.
Кто тебя свел с этой Скачковой?
Он колебался не более секунды.
- Генка Шкут, адреса у меня нет, только телефон. Я больше ничего
расспрашивать не стал, только записал телефон в блокнот.
На какое время вышла Степанида? Сколько у меня минут? Три? Пять?
- Второе. С кем ты пил в тот день?
Витька наморщил лоб и стал перечислять:
- Сашка Пузырь, Валька-хромой, ещё Петр Сергеевич такой, он всегда в
шляпе. Вроде все...
- А потом?
- Потом - убей Бог, - развел он руками.
- Ладно, - сказал я. - Теперь учти, если ты покажешь Степановой, что я с
тобой про это говорил, мне хана. И тебе тогда тоже. Окончательно. Понял?
Байдаков не успел ответить, вошла Степанида. Недолго она отсутствовала! Но
мне, кажется, хватило.
- Побеседовали? - спросила она, усаживаясь за свой стол.
- Более или менее, - ответил я уклончиво и, уже поднявшись, сказал,
обращаясь к Байдакову: - Значит, подумай, а я тебя ещё навещу.
Он то ли головой дернул, то ли кивнул. И до тех пор, пока обитая
дерматином дверь не захлопнулась за моей спиной, я ощущал на затылке
байдаковский взгляд. Боже правый, что я наделал! Ведь я дал ему надежду!
10
Пельмени стояли насмерть. Спаянные морозом в холодильнике, они ни за что
не хотели отлепляться друг от друга. Я искал брешь в их обороне стальным ножом и
чуть было не сломал его, так и не добившись результата.
Жрать хотелось ужасно. До слюноотделения. До отчаянной мысли поставить
пельмени к стенке и расстрелять их из служебного пистолета. Я принес из
хозяйственного шкафчика молоток и стамеску. "Сейчас я их раскромсаю к чертовой
матери", - подумал я. Вода в кастрюле уже вовсю кипела. Я ударил раз, другой.
Кажется, пошло дело... И тут раздался звонок в дверь.
Чертыхнувшись, я отложил свои орудия и побежал открывать, на ходу
отряхивая руки от муки. Передо мной стоял Арсений Федорович Черкизов.
- Не ждали? - Он переложил палку из одной руки в другую и улыбнулся. -
Разрешите войти?
Первой мыслью, скакнувшей в голову, было заявить, что мои приемные часы на
сегодня закончились. Но в следующий миг я понял, что это было бы слабостью,
трусостью и глупостью одновременно, а к тому же и полным отсутствием
элементарного любопытства. Я посторонился и сказал:
- Почему же не разрешить, Арсений Федорович? Заходите!
Он снял пальто, повесил его на вешалку, огляделся и спросил:
- Куда прикажете?
- В кухню, пожалуйста, - сделал я любезный жест рукой. - Извините, я тут
по хозяйству.
- Разумеется, разумеется, - пробормотал он, прошел в кухню и сел на
табуретку, которую я ему выдвинул из-под стола, с любопытством оглядываясь.
Похоже, скромность моей, вернее, дедовской обстановки его не удивила. Посмотрев
с полминуты на мое сражение с пельменями, он приподнялся и сказал: - Позвольте
мне?
Взяв в руки слипшийся комок, он подошел с ним к плите и подержал несколько
секунд над кипящей водой. Потом резко сжал руками, и несколько пельменей,
булькнув, упали в кастрюлю. Он перевернул комок другой стороной и снова
повторилось то же самое.
- Знаете, - полуобернулся он ко мне, - мне одно время приходилось
заниматься натяжкой проволочных каркасов. Так не поверите, пальцы укрепились до
того, что могу пятаки скатывать в трубочку. Как-нибудь напомните мне, непременно
покажу.
- Это где же вы каркасы натягивали? - спросил я, снимая с себя фартук. -
Или секрет?
Получилось немного грубовато, но он, кажется, не обиделся.
- Какой секрет... В колонии особого режима. У вас специи есть?
- Нет. Только черного перца немного. И долго... натягивали?
- Дайте хоть перец, - вздохнул он. - Натягивал? Долгонько... - И удивился: -
А вы что же, совсем не знакомы с моей биографией?
- Представьте себе - нет, - слегка разозлился я. - Знаком только с
биографией вашего брата - в общих чертах. А вашу мы пока ещё не проходили.
- И слава Богу! - замахал он рукой.
- Есть будете? - спросил я, доставая тарелки.
- С удовольствием составлю вам компанию. Значит, говорите, в общих чертах?
- Он принялся за пельмени. - Охо-хо-хо!
- Что, горячо? - поинтересовался я.
- Нет, - ответил он. - Это я насчет общих черт. Хуже нет, молодой человек,
чем знать что-то "в общих чертах". От этого, между прочим, проистекли
страшнейшие дела в истории человеческой. От того, что люди брались за дело, зная
его только в этих самых... общих. Подробности! Вот то единственное, что создает
картину, что питает мозг и воображение!
"Да он философ, черт его подери, - подумал я, наворачивая пельмени. -
Интересно только, чего ему надо?"
Вот вы тут сидите сейчас и думаете, - продолжал он. - Зачем приперся ко
мне этот старый хрен и с какой целью он здесь разглагольствует? Поэтому сразу
отвечу: я пришел к вам поговорить о подробностях биографии. Моего брата, моей,
ну и... и вашей.
- Не вижу связи, - заметил я. Такое соединение наших биографий не вызывало
у меня восторга.
- Еще бы! - усмехнулся он. - Если б вы видели эту связь, то, наверное,
сами меня стали искать.
Вероятно, на моем лице отразились кое-какие сомнения, потому что он
вскинул руку:
- Слушайте, слушайте! Жили-были на свете два брата-близнеца...
Я откинулся спиной к стенке, приготовившись слушать длинный рассказ о
воровском грехопадении, которых на своем веку мне пришлось терпеливо выслушать
не один и не два. Но я ошибся. Притча оказалась на удивление короткой. Близнецы
родились в обычной, довольно скромной семье, учились в школе, потом даже в
университете. Вопреки обещанию Арсений Федорович подробности не "педалировал",
рисовал судьбу близнецов широкими мазками. Пока не дошел до момента, когда один
из братьев совершил свое хоть и первое, но очень тяжкое преступление. Здесь мой
гость сбавил темп рассказа.
Преступление было тяжким настолько, что мера наказания полагалась за него
одна - расстрел. И все уже было готово, и все доказательства, показания, улики
собраны, и уже обвинительное заключение подписано прокурором и предъявлено,
оставалось только передать дело в суд... Когда пришел другой брат и сказал, что
вышла ошибка. Что преступление совершил он.
Я слушал со всевозрастающим интересом. Мне, как практику, такая ситуация
представлялась крайне занятной.
- Ну-ну, - подбодрил я его. - Что было дальше?
- Дальше было то, что и ожидалось, - вздохнул он. - Дело вернули на
доследование, промучились ещё с полгода и в конце концов пришли к тому, что
виновен тот, на кого думали с самого начала.
- Так какой же результат? - удивился я.
- Результат такой, что стопроцентной уверенности у суда теперь не было, и
он вместо вышки влепил четвертак. А там амнистия... и так далее.
Насколько я мог судить по интонации, да и по лицу Арсения Федоровича,
подробности кончились. Поэтому спросил:
- Ну и для чего вы мне все это рассказываете?
- С единственной целью, - коротко вздохнул он. - Чтобы вы поняли, что мы с
братом значили друг для друга.
- Я понял, - сказал я. - Но мне, вероятно, надо сделать ещё какие-то
выводы?
Он кивнул.
- Один вывод: для того, чтобы найти убийцу брата, я не пожалею ни сил, ни
средств.
- Вот как... - произнес я задумчиво, хотя мысли мои неслись в этот момент,
обгоняя друг друга: я судорожно пытался выработать линию поведения. - Но ведь
вы, должно быть, знаете, что убийца задержан...
- Бросьте, - сказал он жестко, махнув рукой. - Вы же сами рапортовали
каждому столбу, что это не так!
- Откуда вам это известно? - начал я и замолчал под его ироническим
взглядом. Вопрос был глуп: по крайней мере, в отделении, в райотделе, в
прокуратуре и на Петровке знали о моих соображениях. Ив то же время неглуп был
вопрос, хоть и оставался без ответа: он означал, что где-то среди этих инстанций
у моего милого собеседника есть источник информации.
Все это мне не нравилось. Все эти беседы вокруг да около с весьма
подозрительным, никак не разъясненным близнецом убитого вора в законе.
- А при чем здесь подробности моей биографии?
Хотя и сам знал - при чем. Он осуждающе покачал головой: дескать, зря я
валяю с ним дурака - и сказал прямо:
- Два года назад вас несправедливо выперли из органов. Сейчас вы работаете
на должности гораздо ниже той, что заслуживаете. Перед вами редкий шанс все
изменить. Он развел руками, как бы говоря: куда уж больше!
- Все изменить, - повторил я, помолчав. - С вашей помощью?
Он кивнул.
Так, союзничек. Товарищ по оружию. Такого у меня ещё не бывало. Я
вспомнил, как отводил в сторону прикрытые линзами глаза Валиулин, холодное лицо
Степаниды. И спросил:
- А в чем ваша помощь будет заключаться?
Он ответил с готовностью:
- Деньги на расходы. Машину в ваше распоряжение. Информация. Прикрытие.
- Прикрытие - в смысле охрана?
- Охрана тоже, конечно. Если понадобится. Но и прикрытие... - он повел рукой
над столом, - в широком смысле. Мы постараемся сделать так, чтобы вам поменьше
препятствовали... По официальной линии.
Ого! Как это он сказал? "Мы постараемся..." Не "я", а "мы".
Если это не блеф, то ты, Стасик, сейчас вступаешь в отношения с весьма
серьезными дядями. Ты, Стасик, суешь мизинчик - пока мизинчик! - в пасть к
крокодилу и хочешь посмотреть, что из этого выйдет. Впрочем, от меня ведь не
требуют расписок кровью? Да и вообще, кажется, ничего не требуют!
- Информация, - сказал я. - Какую информацию вы мне можете предложить?
- Спрашивайте, - сказал он.
- Что за отношения были у Байдакова с вашим братом?
- Ну... - он призадумался. - Байдаков, скажем так, занимался мелкими
поручениями.
- Например?
- Привезти продукты из магазина, доставить записку по адресу... Что еще?
Сделать ставку-другую на ипподроме. Иногда... - тут Черкизов ухмыльнулся, - иногда
девочку привезти. Была у брата такая страстишка.
- А откуда он их брал, этих девочек?
- Понятия не имею! - пожал он плечами.
- Тогда второе: кто такой Шкут?
- Шкут? - переспросил он. - Не знаю. Но постараюсь выяснить.
- И третье, - сказал я мягко. - Раз уж мы договорились обмениваться
информацией. Какие у вас свои соображения насчет того, что убийца не Байдаков?
- Но... - начал он, изумленно подняв брови.
- Свои, - не дал я ему договорить. - Про кран и стаканы я, слава Богу,
знаю без вас. И вам не удастся меня убедить, что вы тут со мной откровенничаете
только из-за них. Пожалуйста, свои соображения.
Он молчал.
- Ну что ж... - начал я.
- Погодите, - остановил он меня. - Я вижу, вы весьма сообразительный
молодой человек. Отлично, значит, я не ошибся. Вы правы, конечно, свои
соображения у меня есть. - Черкизов помолчал. - Мой брат хранил дома большую
сумму денег. - Он снова помолчал и добавил: - Очень большую. Такую большую, что
Байдаков не смог бы её целиком ни потратить, ни в пьяном виде надежно спрятать.
Достаточно?
- Нет, - быстро ответил я. - Это были его собственные деньги?
Черкизов колебался всего мгновение, прежде чем ответить, но мне этого
хватило, и ответить ему я не дал:
- Это был "общак"? Да?
- Молодой человек, - осуждающе покачал он головой, глядя мне прямо в
глаза, - вы ведь, кажется, действительно неглупы и должны понимать, что есть
вещи, которые лучше не произносить вслух, даже если они вертятся на языке. Для
пользы языка в первую очередь.
Он поднялся, взял из угла свою палку и сказал:
- Это не угроза. Боже упаси, это отеческое предупреждение. Никакого
материального вознаграждения мы вам не предлагаем...
- Спасибо на этом. - Я отвесил театральный поклон.
- ...просто надеемся, что наши интересы где-нибудь совпадут. Я сам не
москвич, - продолжал Черкизов, - остановился у друзей. Вот вам, - он вырвал
листок из блокнота, - мой телефон. Можете звонить по нему в любое время суток.
Если меня нет - передавать для меня все, что угодно, не боясь. Всего доброго.
Спасибо за пельмени.
Через минуту я наблюдал из окна, как он выходит из подъезда, как садится
на заднее сиденье ожидающего его лимузина, как лимузин, вспыхнув яркими огнями,
отъезжает и оказывается "вольво" одной из последних моделей. "Да, - думал я,
сидя на подоконнике и глядя на осиротевший без роскошного иностранного авто
привычный пейзаж, - раньше люди заключали сделку с нечистой силой ради какой-то
выгоды, а для чего её заключаю я?" Сложив тарелки в мойку, я принялся мыть
посуду. Что нового стало мне известно? Покойный Черкизов был держателем
"общака", воровской кассы, так сказать, банка, который собирается из взносов
членов воровского сообщества и служит для финансирования крупных операций,
помощи осужденным ворам и их семьям, используется на подкуп должностных лиц и
так далее. Кто-то Черкизова убрал, а кассу присвоил, причем очень ловко, точно и
продуманно спихнул это на Витьку.
Вот и объяснение нашлось, зачем так сложно, с подставкой, почему не просто
убиты. Потому что за убитым Черкизовым - сила и, похоже, немалая. Которая ни
убийства, ни особенно денег пропавших не простит. И вот зачем им нужен я -
дурачок-попка. Чтобы начал Стасик Северин бурную бескорыстную деятельность:
ходить в тюрьму к Байдакову, искать концы в мутной водичке. До тех пор, пока
кто-нибудь на этого живца не клюнет. Надо же, подумал я восхищенно, даже
"прикрытие" сверху обещают! Это, значит, чтоб эксперимент был совершенно чистым/
Я насухо вытер последнюю тарелку, сел к телефону и набрал номер.
- Василий Евсеич?
- Угу, - Панькин что-то жевал.
- Это Северин. Слу-ушай, я в сорок четвертой планшетку свою забыл. Зайду к
тебе сейчас за ключами?
- Ага, - он наконец проглотил кусок, - заходи.
Лифтер Малюшко, не вставая с кресла, приветствовал меня солидным кивком.
Малюшко. Ключи от переходов. Но это потом. Я кивнул ему в ответ.
Шестой этаж. Тяжелая стальная дверь. Три замка. Я вступил в квартиру,
нашарил на стене выключатель и зажег свет. Ну-с, что мы тут будем искать?
Вот так же, как я, Черкизов-второй остановился в прихожей, а потом,
мельком заглянув в гостиную, устремился в спальню. Устремимся и мы. Что его
здесь заинтересовало? Сейф. Я подошел поближе, вытащил специально припасенную
лупу и тщательно, миллиметр за миллиметром, просмотрел стыки, потом прошелся по
поверхностям внутренних стенок. Ничего. По крайней мере, я не вижу никаких
следов тайника. Да и Гужонкин тут тоже поработал, а я Гужонкину доверяю. Хотя и
проверяю - на всякий случай. Ведь Гужонкин не знал того, что теперь знаю я.
Потом он вернулся назад, в гостиную. Полы в коридоре, едва просохшие после
наводнения, скрипели под моими ногами. В этой комнате он огляделся и начал с
того, что раскрыл одну из створок финской стенки. Какую? Вот эту как будто. Мне
тогда показалось, что сделал он это довольно небрежно, для проформы. Но если
так, значит, какое-то свое действие он хотел замаскировать, как бы включить в
общий ряд. Или я фантазирую? Попал человек в квартиру убитого любимого брата,
стоит; растерявшись, не зная, за что взяться... Стоп! Растерянным он не выглядел.
Посмотрим, что там, на полке. Постельное белье аккуратными стопками.
Я вынул все содержимое полки наружу и сложил на Кресле. Прощупал и
перебрал каждую вещь в отдельности. Внимательно оглядел дно и стенки. Ничего.
Пришлось сложить белье на место. Что он сделал потом? Раскрыл платяной шкаф.
Четыре костюма разных цветов, один из них - "тройка". Два кожаных пиджака.
Шесть пар брюк. Около дюжины рубашек. Покойник, однако, любил одеться. Я не
торопясь обшарил все карманы. Ничего. А что я вообще ищу?
То, что искал Черкизов. Если, конечно, он действительно что-то искал.
Закрыв шкаф, он... да, он подошел к дивану и сел на него. Нет, диван он,
кажется, не ощупывал. Он присел к журнальному столику, перебрал несколько
журналов и вытащил с нижней полки семейный альбом. Вот он, и сейчас лежит
сверху.
Что было потом? Потом Черкизов подозвал нас поближе полюбоваться на
фотографию. Я раскрыл альбом и быстро нашел её. Вытащил из уголков, перевернул.
"Гудаута, 1935" - вот что там было написано. А, он ещё сказал, что это очень
редкий снимок их матери, семейная реликвия. Это память, сказал он и попросил
отдать ему альбом. Но Панькин сказал "нет". И Черкизов сразу согласился.
Я внимательно, от первой до последней страницы, пролистал альбом.
Фотографии, ничего, кроме фотографий. Но это была единственная вещь, которую
Черкизов пожелал получить.
Я ещё раз хорошенько осмотрел его снаружи. Толстый кожаный переплет.
Пожалуй, слишком толстый, а? Достав перочинный ножик, я просунул его лезвие
между крышкой и муаровым форзацем. Слегка нажал, что-то щелкнуло, и картонка с
натянутым на неё шелком отскочила в сторону. Прямо мне в руки вывалился средних
размеров плотный белый пакет. Он не был закрыт. Я взял его за уголки и вытряс
содержимое на журнальный столик. Это были прямоугольные бланки бледно-зеленого
цвета с печатями w номерами. Мне приходилось иметь с ними дело - так выглядят
вкладыши к сберегательным книжкам на предъявителя. Но они недействительны без
книжек, так же как книжки недействительны без них.
Прошло довольно много времени, прежде чем я закончил подсчет общей суммы:
четыре миллиона восемьсот пятьдесят тысяч рублей. Но ещё больше мне
понадобилось, чтобы осмыслить ситуацию и принять решение.
- Вас подвезти?
Я только вышел из своего подъезда на следующее утро и стоял, щурясь на
весеннем солнышке и размышляя, зайти в отделение или сразу двинуть по делам.
Рядом со мной притормозила бежевая "восьмерка", из окна которой мне улыбалась
давешняя Марина.
- Подвезите, - согласился я. - А вы в какую сторону?
- В любую, - беспечно заявила она. - Я второй день за рулем, мне надо
тренироваться.
Перепрыгивая лужи, я обошел машину и сел с другой стороны. Автомобиль был
новенький, внутри стоял специфический запах свежего кожзаменителя. Я не
удержался и сказал:
- Цвет не ваш. К голубым глазам надо было подобрать что-нибудь
соответствующее.
- Откуда у советского участкового такая утонченность вкуса? - ответила она
иронически, со второго или третьего раза включая первую скорость. - К тому же
машину выбирала не я, а мой пап?, так что все претензии к нему. Куда едем?
- Жаров переулок, - сказал я.
В Жаровом переулке жил Шкут. Вчера ещё Дыскин по моей просьбе установил по
телефону его адрес. И сегодня я решил, не откладывая, нанести ему визит.
- Жаров? - наморщила она лобик. - А где это? Далеко?
- Рядом. Поехали прямо, за вторым домом направо, дальше я покажу.
Мигалочку включите...
- Благодарю за напоминание, - надменно сказала она, но мигалку все-таки
включила.
Дом, в котором жил Шкут, я, кажется, себе зрительно представлял. Мрачная
серая махина времен позднего сталинанса, внизу универмаг. Подъезды, если память
мне не изменяла, со двора.
Руководимая мной, Марина не без некоторого напряжения въехала в арку и
остановилась, конечно, посреди лужи, к тому же закрыв выезд двум другим машинам,
приткнувшимся задом к газону. Уже войдя в роль инструктора, я терпеливо
разъяснил ей её ошибки. Подергавшись ещё с полминуты по двору, она
припарковалась наконец возле тротуара.
- Спасибо, - сказал я с чувством. - Обратную дорогу найдете?
- Постараюсь, - сказала она без особой уверенности и спросила жалобно: - А
вы надолго?
Я совершенно искренне пожал плечами.
- Подождите минут пять. Если я не выйду, возвращайтесь. А если моего
приятеля не окажется дома, покатаемся ещё чуть-чуть.
Я действительно шел наобум. Звонить Шкуту и предупреждать о своем визите
не входило в мои планы.
В подъезде было темно и гулко. Слушая свои шаги, я поднялся по ступенькам
к лифту, глаз которого кроваво светился в высоте. Нудно скрипя, кабина шла вниз.
Из лифта вышли трое-двое высоких, крупных, один маленький, как мне
показалось, полный. Больше я из полутьмы не разглядел и вообще обратил на них
внимание только потому, что уж очень услужливо пропускали вперед высокие
маленького, только что не под локоток выводили его на полутемную площадку. Они
спустились вниз, и, уже когда лифт тронулся, я услышал, как грохнула за ними
входная дверь.
Шкут жил на четвертом. На площадке было хоть глаз коли. Я оставил лифт
приоткрытым, чтобы шел хоть какой-то свет. Мне была нужна квартира 14. Справа от
меня отсвечивали прибитые на дерматине цифры, но я не мог разобрать, какие, и
решил определить на ощупь. Протянул руку - и вдруг дверь в квартиру легко
подалась от моего прикосновения. Свет, идущий из лифта, смешался со светом
лампочки в коридоре, и я увидел, что подал туда, куда надо, в квартиру 14.
Слегка помешкав, я толкнул дверь решительней и шагнул с порога в прихожую. Прямо
передо мной были распахнутые стеклянные двери в комнату, и мне не понадобилось
идти дальше, мне и отсюда было все хорошо видно.
На стуле у окна сидел человек. По неестественно вывернутым плечам было
ясно, что руки у него скручены сзади, за спинкой стула. На голове у человека был
прозрачный полиэтиленовый мешок, туго перехваченный у горла веревкой. Полиэтилен
влип в ноздри и в разинутый для последнего вздоха рот, глаза страшно выкатились
наружу, и казалось, что мертвый кричит из глыбы льда. В том, что передо мной
труп, сомнений не было. Не раздумывая больше, я повернулся и бросился вон из
квартиры.
Они сворачивали в арку, когда я опрометью выскочил из подъезда. Белый
"москвич", не торопясь, переваливался на дворовых колдобинах. Один из высоких
сидел за рулем, лысая голова маленького покачивалась в заднем стекле.
Слава Богу, Марина никуда не уехала. Откинувшись на сиденье, она курила,
пуская дым в открытое окошко. Не разбирая дороги, прямо через лужи я подскочил к
ней и рванул ручку д
...Закладка в соц.сетях
