Жанр: Детектив
Кукловод
...лся на правом кресле заднего сидения. Улица темная, прохожих почти нет. Ашуров
может просто выйти из "Волги", пройти вперед несколько метров и через боковое стекло
разрядить в морду Гецмана хоть всю обойму.
Отлучившийся за сигаретами водитель не в счет, он не вооружен. Ну, а если все-таки
рыпнется, полезет с голыми руками на ствол, значит, нужно и водилу положить. Сам
напросился. Девка вряд ли не помешает. На несколько секунд она будет парализована страхом.
Позже, когда все кончится, ничего не сможет вспомнить. Ашуров раздумывал над новым
вариантом, но действовать так и не решился. Старый испытанный сценарий, мочиловка в
подъезде, представился более надежным.
Водитель купил сигареты, снова забрался в машину.
"Волга" тронулась следом. Через десять минут "Мерседес" остановился перед вторым
подъездом мрачного дома старой постройки. Гецман вылез первым, подал руку даме. Заглянув
в салон, он отдал короткое распоряжение водителю.
- Меня не жди, езжай.
Гецман захлопнул дверцу, шагнул к подъезду. Таня открыла дверь парадного магнитным
ключом. Гецман галантно пропустил даму вперед себя, вместе они поднялись на площадку к
лифту.
"Мерседес" еще не отъехал от второго подъезда, когда "Волга остановилась у первого
парадного. Ашуров вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер.
- Слышишь меня? - спросил Ашуров, услышав утвердительный ответ, продолжил. -
Они входят в подъезд. Начинай.
Ашуров наблюдал, как Гецман хлопнул дверцей "Мерседеса", подошел к подъезду,
пропустил вперед свою спутницу. Ашуров уставился на секундную стрелку наручных часов.
Через десять секунд они поднимутся к лифту. Постоят на площадке в ожидании кабины.
Возможно, минуту или полторы минуты подождут. Поймут, что лифт сломан. Станут неспешно
подниматься по лестнице.
"Мерседес" укатил. Ашуров толкнул водителя в спину, сказал, чтобы тот отогнал "Волгу"
за угол. Секундная стрелка едва ползла. Двадцать секунд, тридцать, сорок... Пора. Ашуров
толкнул дверцу, добежал до подъезда, вставил в замок магнитный ключ, потянул на себя дверь
парадного.
...Кнопка, изнутри освещенная лампочкой, светилась красным огоньком. Видимо, лифт
занят, решил Гецман. Или сломался? Он нетерпеливо надавил на кнопку большим пальцем.
- Черт, опять не работает, - сказала Таня. - Пошли пешком.
Гецман обречено вздохнул, продолжая тыкать пальцем в кнопку. Наконец, он сдался.
Шагнул к лестнице, поднялся на первый пролет. Таня следовала за ним. Между лестничными
пролетами второго и третьего этажа Гецман услышал шаги. Кто-то спускался по лестнице.
Гецман инстинктивно запустил руку в карман пальто, ладонь легла на рукоятку "Астры".
Гецман поднял голову. Впереди площадка третьего этажа, от которой его отделяет
несколько ступенек. На площадке стоит мужик в темной куртке, какой-то чурка. Что у него в
руке? Слишком темно на лестнице. Где-то высоко под потолком под слоем копоти и пыли
горит подслеповатая лампочка.
Времени на раздумья не осталось. Гецман выхватил руку из кармана пистолет, пригнулся.
Но человек в темной куртке оказался проворнее. Первая пуля разорвала пальто, подбитое в
плечах ватином. Вторая пуля чирикнула в каком-то миллиметре от виска Гецмана. Пуля
разворотила ушную раковину, вывернуло ухо Гецмана. Отстреленное ухо повисло на мочке.
Не целясь, он четыре раза нажал на спусковой крючок. Окружающий мир утонул в
грохоте выстрелов и пороховом дыму.
Кажется, Гецман попал с первого раза, человек в плаще перегнулся пополам, выронил
пистолет. И повалился на бок. Возможно, наверху его ждет еще один убийца. Туда нельзя. Надо
отступать вниз.
Гецман кинулся вниз по ступенькам, натолкнулся на Таньку. Та с раскрытым ртом
застыла на месте. Гецман вцепился в рукав ее куртки, потащил женщину вниз за собой. Танька
упиралась, не хотела идти, Гецман дернул рукав с такой силой, что едва не вырвал его. Они
пробежала площадку второго этажа, спустились вниз на один лестничный марш. До входной
двери рукой подать, еще лестничный пролет...
Глянув вниз, Гецман аж поперхнулся. Под лестницей, подняв кверху пистолет, стоял
Ашуров.
Ни секунды не раздумывая, Гецман притянул к себе Таньку. Он обхватил женщину за
шею, крепко прижал ее к своей груди. Закрылся от пуль женским телом. Спрятался за подругу,
как за живой щит. Танька заорала. Она находилась в полуобморочном состоянии, плохо
понимала, что происходит.
Ашуров прищурил левый глаз. Выстрел, второй...
Танька билась в объятиях Гецмана, пыталась высвободиться, отталкивала его. Но силы
были не равны. Гецман еще теснее прижал женщину к себе. Пропустив руку с пистолетом под
ее плечом, дважды выстрелил в Ашурова.
- На, блядь, получи, - заорал Гецман вдогонку пулям. - На, отсоси...
Ашуров нырнул за угол шахты лифта, сменил расстрелянную обойму. Гецман не видел,
достигли его выстрелы цели или не достигли. Он только почувствовал, как Татьяна задергалась,
взбрыкнула ногами. И повисла на его руке. Долго такую тяжесть не удержишь. Гецман стал
пятиться задом, волоча женщину за собой. Нет, так ему не уйти.
Он снова шагнул вперед, сбросил повисшую на руке Таньку с лестницы вниз.
Переворачиваясь через голову, она пересчитала все ступеньки. Гецман успел заметить, что
песочного цвета Танькина куртка сделалась багровой от крови. Пули Ашурова изрешетили ее.
План дальнейших действий оформился мгновенно. По коридору, до другой лестницы, а
там вниз. Гецман бросился вверх по ступенькам. Отстреленное ухо почти отвалилось,
болталось лишь на тонком лоскутке кожи. На лестничной клетке третьего этажа он споткнулся
о тело мужчины в черном плаще.
Чурка еще был жив и барахтался в луже из собственной крови. Надо бы пристрелить гада,
да пулю тратить жалко. На беду, Гецман забыл, сколько патронов успел расстрелять. И
запасной обоймы нет. Он побежал по коридору, но тут услышал впереди какие-то шорох, то ли
шаги, то ли разговор. Застыл на месте.
Нет, на другой лестнице наверняка его ждет засада, ждет пуля. Гецман шагнул к первой
же двери, надавил кнопку звонка. Затем стал барабанить в дверь кулаком. Не открывают, твари.
Услышали выстрелы, попрятались по углам и сидят, как тараканы.
- Помогите, убивают, - заорал Гецман во всю глотку. - Помогите, люди. Убивают.
Нет, не то он кричит. Не те слова. Только жильцов распугает этими истошными воплями.
- Люди, горим, - еще громче заорал Гецман. - Пожар. Спасайтесь, пожар. Горим.
Он подскочил к другой двери, стал барабанить в нее ногами. Дверь гудела от сильных
ударов, казалось, вот-вот сорвется с петель. Опять не открывают, сволочи. Ярость и страх
переполняли Гецмана. Он застонал в голос.
- Убивают. Нет... Пожар.
Дверь приоткрылась на длину цепочки, в щель просунулась заспанная старушечья
физиономия.
- Откройте, горим, - заорал Гецман в лицо старухе. - Пожар.
- Какой пожар? - бестолковая бабка не хотела верить словам, нюхала воздух.
...Ашуров поднялся на третий этаж. Он присел на корточки, выглянул в коридор. Гецман
барабанил в чью-то дверь. Хорошая позиция. Сам Ашуров в тени, он неуязвим, а мишень как на
ладони. Ашуров поднял пистолет.
Увидев перекошенное от страха, забрызганное кровью лицо Гецмана, оторванное ухо,
висящее на куске кожи, пистолет в руке незнакомца, старуха отшатнулась от двери.
- Открывай, старая сука, - рявкнул Гецман.
Он толкнул дверь плечом, стремясь оборвать стальную цепочку. Но цепочка не
обрывалась. Тогда он навалился на дверь всем телом. Испуганная старуха так отчаянно тонко
закричала, что у Гецмана заложило уши.
Ашуров поймал цель на мушку, надавил пальцем на спусковой крючок. Пуля вошла в
левый бок Гецмана, под нижнее ребро. Он охнул, опустился на колени.
- Мать твою, - сказал Гецман. - Бляха...
Он бросил пистолет, схватился за простреленное место. Вторая пуля вошла Гецману в
плечо. Третья в бедро. Он рухнул на пол, выбросив вперед ноги. Простреленная правая нога
застряла в дверном проеме. Старуха, сгорбившись, стала выталкивать ногу Гецмана из своей
прихожей в общий коридор, но нога никак не хотела вылезать.
Ашуров подошел к раненому приятелю, нагнулся над ним, потрепал по щеке. Расстегнув
плащ, вытащил из кармана плаща мобильный телефон. Ашуров добил раненого выстрелом в
голову. Затем прошел по коридору. Гецман истекал кровью перед полуоткрытой дверью в
квартиру старухи. Бабка продолжала выталкивать из квартиры его ногу. Ашуров выстрелил
Гецману в висок.
Старуха, наконец, поняла, что надо не заниматься чужой конечностью, а спасать свою
жизнь. Но было поздно. Ашуров поднял пистолет и выстрелил. Казалось, старуха умерла от
страха. Умерла за секунду до того, как пуля попала ей между глаз.
Ашуров сунул пистолет в карман, нагнулся, снял с запястья Гецмана именные часы. Затем
тщательно обыскал карманы убитого, выгреб бумажник, паспорт и записную книжку. По
документам личность убитого мгновенно установят. А в этом Ашуров не заинтересован.
Так, теперь все в ажуре. Он глянул на циферблат часов. Надо же, все дело отняло семь
минут. А кажется, час прошел, не меньше. Теперь нужно уходить. Ашуров бежал по лестнице,
перепрыгивая через де ступеньки. Выскочив на улицу, забежал за угол, где ждала "Волга".
- Я должен взглянуть на труп, - дернулся Дунаев.
- Сиди ты, через пару минут тут менты будут, - Ашуров тронул водилу за плечо. -
Давай скорее. Гецман Алика завалил.
Машина рванула с места. "Волга" вырулила на улицы, свернула в переулок, газанула,
заложила еще один поворот. Пропетляв по узким улицам, остановилась. Пассажиры "Волги"
пересели в серые "Жигули", ожидавшие их возле почты.
Рогожкин сидел на полу, боясь пошевелиться. В сенях нутряным металлическим звоном
загремело то ли жестяное ведро, то ли корыто. Этот звук показался громким и очень близким.
Рогожкин пучил глаза, стараясь лихорадочно сообразить, что же ему теперь делать. Оставаться
сидеть посередине комнаты, рядом с лежавшим на полу кладбищенским сторожем дядей
Ваней? Или что-то предпринять?
Звуки в сенях стихли. Наступила звенящая напряженная тишина. Рогожкин так
разволновался, что услышал удары собственного сердца. Но сердце сместилось со своего места,
и теперь бьется, пульсирует где-то в глотке. Рогожкин разглядел, как сидящий на корточках
Акимов отчаянно машет рукой. Что он хочет сказать? Скорее всего, сигналит, мол, уползай
куда-нибудь. Скройся с глаз. Но куда скрыться в голой комнате? Рогожкин лихорадочно
соображал.
Из сеней послышался звук льющейся воды. Затем человек стал умываться, фыркая и
отдуваясь, как паровоз под парами, громко освободил заложенный нос. Ясно, вошедший в дом
человек чистил перышки у рукомойника. Так, так... Куда же ползти? В бельевой шкаф залезть
Рогожкин вряд ли успеет. Остается одно, прямым курсом под кровать. Высокую металлическую
кровать с никелированной гнутой спинкой. Кровать это то, что надо.
Осторожно, стараясь не издать ни звука, Рогожкин встал на корточки. Пополз, перебирая
ладонями крашенные доски пола. Половица скрипнула под коленкой. Он до боли сжал зубы,
выругался про себя последними словами. Под кроватью оказалось не так много свободного
пространства. Рогожкин натолкнулся на какие-то коробки и мягкие узлы, видимо, с дедовым
тряпьем. Он едва втиснулся под кровать. Ноги так и не удалось распрямить, подметки
натыкались на какие-то сваленные под кроватью предметы.
Тогда Рогожкин лег на бок, подогнул колени к животу, стал поддерживать их ладонями.
Поза более чем неудобная, так долго не продержишься. Одна надежда, все кончится очень
быстро. Зато обзор снизу хороший. Вода в сенях больше не лилась, зато хлопнула дверь, снова
грохнуло жестяное корыто. Мужчина выругался низким хрипловатым голосом. Другой человек
рассмеялся.
Из своего укрытия Рогожкин видел, как распахнулась дверь в комнату. Переступивший
порог мужчина держал в руке длинный фонарик. Рогожкин не видел лица вышедшего в
комнату человека, лишь общие контуры фигуры. Видно батарейки в фонарике подсели,
световое пятно было неярким, блекло-желтым.
Человек остановился в дверях, посветил на старика, лежащего под одеялом посередине
комнаты.
- Чего это ты тут разлегся? - спросил человек.
Словно почувствовав неладно, незнакомец отступил на шаг.
Но отступать было поздно. Акимов, словно подброшенный мощной пружиной, подскочил
на месте. Бросился на мужчину, точным крюком в челюсть срубил его с ног. Упал, покатился
по полу фонарик.
Рогожкин понял: сейчас его ход. Он выскочил из-под кровати. Два человека, сцепившись
друг с другом, катались по полу. В сенях хлопнула дверь.
- Догони его, - прохрипел Акимов. - Не дай уйти.
Но Рогожкин уже все понял без слов.
Перепрыгнув через дерущихся, он споткнулся о дедов костыль, наклонился, схватил
костыль в руки и бросился на двор. Длинная синяя тень метнулась от дома к воротам.
Рогожкин, моментально сообразив, как перерезать дорогу отступавшему человеку, не побежал
тем же путем.
Он припустил к забору, перебросил через него костыль. Вскочил на широкую могильную
ограду, как на парапет. Не теряя ускорения, оттолкнулся ногой, перемахнул забор, приземлился
на ноги.
Незнакомец бежал вдоль забора прямо на Рогожкина. Мужчина резко остановился, полез
в карман матерчатой куртки. Отступать он не собирался. Рогожкин воспользовался секундным
замешательством, подхватил лежавший у самых ног костыль. Луна вывалилась из-за облака.
Окружающий мир засветился призрачным голубым светом. Теперь Рогожкин мог
разглядеть своего противника. Мужик лет сорока, казах, среднего роста. Матерчатая куртка
распахнута на груди, видны полоски тельника. Темные нечесаные волосы, давно не знавшие
воды и мыла, стоят на голове. Человек вытащил из чехла, прикрепленного к брючному ремню,
финку с длинным лезвием, изгибающимся в конце в сторону острия.
Видимо, казах не для форсу носил нож, он умел с ножом обращаться. Рогожкин занес
костыль за плечо, приготовившись отбить нападение. Он отступил на пару шагов к забору.
- Что, желтая морда, хочешь сдохнуть? - отступая, прошептал Рогожкин. - Я тебе
помогу это сделать.
Рогожкин хотел разозлить противника, вывести его из себя.
- Сдохнешь в канаве, как последняя тварь.
Казах не ответил. Он облизал черные губы сухим языком. Держа нож в полусогнутой
руке, шагнул вперед. Рогожкин успел подумать, что лично его шансы сдохнуть в канаве под
забором куда выше шансов противника. Казах выбросил вперед руку с ножом. Костыль
просвистел в воздухе. Противник, уворачиваясь от удара, отступил. Рогожкин махнул костылем
снизу вверх. Казах опять успел увернуться.
Выстрел прогремел неожиданно. Он прокатился, как гром небесный, как взрыв
противотанковой гранаты. Казах вздрогнул, повернул голову на этот звук. И тут же получил
увесистый удар костылем по шее. Он выронил нож. Сообразив, что облажался, нагнулся
поднять оружие. Это была его вторая ошибка.
Рогожкин занес костыль над головой и сломал его о твердую, как булыжник, голову
казаха. Но тот не упал. Лишь утробно застонал. Отбросил обломки костыля, Рогожкин сцепил
руки замком. Вложившись в удар всем телом, шибанул сложенными руками по затылку
противника.
Казах пропахал носом дорожную грязь. Но не лишился чувств. Перевернулся на спину,
стараясь подняться. Рогожкин оседлал противника, навернул ему справа и слева по морде.
Затем встал, перевернул казаха на живот, вытащил из кармана кусок капроновой веревки.
Тройным узлом связал за спиной запястья рук.
Лишившийся чувств казах валялся на дороге, как куль с дерьмом. Поднятая пыль
накрывала этот куль голубым романтическим облаком. Подхватив валявшийся на земле нож,
Рогожкин побежал обратно. Проскочил ворота, и напрямик к дому. Он, готовый перерезать
горло любому, кто подвернется под руку, ввалился в комнату, остановился порога. Дело
сделано без него.
Керосиновая лампа освещала комнату. На кровати сидел одноногий сторож. Посередине
комнаты лежал мужик в брезентовой куртке. Кровь сочилась из простреленного плеча. Над
раненым стоял Акимов с пистолетом в правой руке.
Рогожкин острием ножа показал на человека, валявшегося на полу.
- Это и есть твой Назаров?
- Он самый.
Назаров откашлялся, повернул голову к Акимову.
- Зря ты все это затеял, - сказал он. - Зря меня искал. Только время напрасно
потратил. Твоя жена не стоила твоих усилий. Мне, вижу, все равно подыхать. Живым ты меня
не отпустишь, ведь так?
- Так точно, - кивнул Акимов.
Назаров растянул в улыбке разбитые губы.
- А раз так, скажу тебе правду. Твоя жена не стоит стакана моей крови. Капли крови не
стоит. Понимаешь, у меня с ней было... Много раз было. Ну, когда ты уезжал в райцентр или в
область. Я к ней заходил. Утром оставлял немного денег. На пряники. Ей все время не хватало
денег. И она любила пряники. Ты ведь помнишь это? Она любила сладкое. А в сельпо не
завозили ничего, кроме этих пряников. Ты никогда не спрашивал жену, откуда у нее карманные
деньги? Откуда мелочь? Не спрашивал? А напрасно.
- Ну, говори дальше, - прошептал Акимов.
Глава двадцать четвертая
Назаров рассмеялся странным булькающим смехом. Будто внутри его тела проходила
канализационная труба. И эта труба прохудилась, текла, издавала эти булькающие звуки,
наполняя человеческое тело своими нечистотами.
- Впрочем, твоя жена делала бы это и без денег. Просто из любви к искусству. Она была
настоящей нимфоманкой. Трахалась, как заводная. Не могла остановиться. Тебе неприятно это
слушать?
- Ничего, говори. Отчего бы не послушать такого умного говнюка?
Рогожкин заметил, как щеки Акимова сделались красными, будто ему надавали пощечин.
Назаров тоже заметил эту перемену.
- Все, что я говорю, правда. Ты часто уезжал, а твоей жене было одиноко. Это правда. И
я к ней заходил. Ну, когда дети спали. Это тоже правда. А она была такой ненасытной сучкой,
до сих пор диву даюсь.
- У тебя большой опыт в этих делах?
- Да, я разбираюсь в женщинах. Тебе точно говорю. Бывают бабы сексуально
озабоченные, но твоя сучка - это просто аномалия природы. Если бы проводили такой
конкурс, она стала бы чемпионкой по траханью в нашем районе. Да что район. Чемпионкой
всей области. Или даже всего Казахстана. Это многие подтвердят. Спроси. Ведь эту сучку
имели все, у кого чесалось. Все желающие. Она никому не отказывала. Я сказал тебе что-то
новое, ты этого не знал? Не догадывался?
Назаров снова зашелся булькающим смехом. Акимов стоял, опустив глаза. Он только
сжимал и разжимал левый кулак.
- Ну, теперь все?
- Почти. Мне жалко, что погибли твои дети. Они виноваты только в том, что их мать
озабоченная сучка. Да и в этом не виноваты. Но когда, когда они умерли...
- Что, когда умерли?
- Твоя жена лежала в тракторном прицепе. И все мужики, которые были со мной в ту
ночь, залезали в прицеп и трахали ее. Все желающие. А кто помоложе, подходили по второму
разу, по третьему. С твоей женой такое делали... О, с ней много чего делали. У тебя
воображения не хватит представить, что там было, в этом прицепе. Когда я вспоминаю ту
ночьку, у меня вставать начинает. Натурально встает. А она трахалась и трахалась. И каждый
раз кончала с новым мужиком. По-моему, она даже забыла о своих погибших детях. Так
увлеклась, что обо всем на хрен забыла. Это был праздник ее похоти. Ее никто не хотел
убивать. Просто все мы решили, что эта сука не достойна жизни. После всего этого...
- Ну, теперь все?
- Никогда все не будет. Это ведь правда, а не художественный свист. Я о твоей жене мог
бы часами рассказывать. Да что часами, целыми днями... Ты жил рядом с ней, как слепой. Жил
и не знал, что за редкостная сучка рядом с тобой. А я бы мог рассказать тебе многое, очень
многое...
- У меня мало времени.
Акимов поднял глаза на Рогожкина. Глаза белые от ярости.
- Это у тебя нож? - спросил Акимов. - Дай мне его.
Акимов протянул руку. Он взял нож, потрогал заточку подушечкой большого пальца. И,
видимо, остался доволен. Клинок острый, как бритва.
- А теперь выйди, - приказал Акимов. - Выйди. Тебе неприятно будет это видеть.
Иди, я тебе говорю
Рогожкин повернулся к двери и вышел из комнаты. Выставив вперед руки, пробрался
через темные сени. Он сел на ступеньках крыльца, вытащил из кармана помятую пачку сигарет
и спички.
"Вот все и закончилось", - сказал Рогожкин самому себе. Как опровержение этого
утверждения из комнаты донесся истошный крик, ничем не похожий на крик человека. Этот
крик становился громче и тоньше. Сменился каким-то невнятным бормотанием. Рогожкин
разбирал слова, но не все. Чаще других повторялись: "не надо", "ради Христа", "я не хотел".
Рогожкин зажал уши ладонями. Докурив сигарету, раздавил окурок каблуком.
- А теперь скажи, что ты солгал, - заорал Акимов.
- Солгал, клянусь Богом... Не надо, не надо этого... Только этого не надо. Только
этого... Убей меня. А-а-а-а.
Рогожкин кругами побродил возле кладбищенской сторожки, вновь устроился на
ступеньках, выкурил еще одну сигарету. Бессвязное бормотание Назарова сменилось новыми
завываниями, которые оборвались так же внезапно, как начались.
Наступила звенящая ночная тишина. Теперь-то кончено? Рогожкин поднялся, заглянул в
окно.
Посередине комнаты стоял раздетый до пояса Акимов. Ладони красные, как клешни
ошпаренного рака, на груди брызги крови. Акимов поднял ведро, вылил воду на пол. Рогожкин
испугался посмотреть на останки Назарова, опустил глаза, отошел от окна. Он снова занял
место на ступеньках. И снова услышал невнятное человеческое бормотание, затем
пронзительные вопли. Нет, дальше терпеть этот концерт он не может.
Рогожкин вышел за ворота на дорогу, легонько пнул ногой связанного казаха.
- Ты жив?
Казах в ответ матерно выругался. Рогожкин присел на корточки, потянул носом. Казах
крепко пропитался запахом грязи и конского навоза, будто последний месяц попеременно
ночевал то в хлеву, то в конюшне. Но лучше уж переброситься словом с этим вонючим чертом,
чем слушать душераздирающие вопли Назарова.
- Я лично против тебя ничего не имею, - начал беседу Рогожкин. - Ты сам на меня с
пером полез. Чуть мне кишки того... Не выпустил. Поэтому тебе обижаться не на кого. Мы
тебя скоро развяжем, а сами уедем отсюда. Навсегда.
Казах перевернулся с живота на спину, дернулся, оскалил белые острые зубы и зарычал
по-звериному. Рогожкин инстинктивно спрятал руки за спиной. Злые собаки больно кусаются.
Да, веселый получился разговор и, главное, очень содержательный. Рогожкин нагнулся над
казахом, расстегнул ремень его брюк. Снял с ремня кожаный чехол для финки, пристроил его
на свой ремень.
- Боевой трофей, - пояснил Рогожкин.
Казах в ответ зарычал по-звериному. Рогожкин, нарезая круги, выкурил сигарету.
Отчаянные вопли Назарова долетали и сюда, на дорогу. Наконец, все стихло.
В этой тишине грохнул выстрел.
Рогожкин далеко в сторону отбросил окурок. Через пару минут из ворот вышел одетый
Акимов. На ходу он вытирал влажные лицо и руки светлой тряпкой.
- Подгоняй сюда машину, - сказал Акимов. - Поедем.
- Надо его развязать, - Рогожкин показал пальцем на связанного казаха. - А то он
ночью от холода сдохнет.
- Не сдохнет. Старик его развяжет, сторож, - отмахнулся Акимов.
Рогожкин обрадовался, что все позади, а ему наконец-таки нашлось хоть какое-то дело.
Он побежал к грузовику, оставленному с противоположной стороны кладбищенской ограды.
Грузовик продирался сквозь ночь. Позади остались старое кладбище, одноногий сторож,
связанный казах, остывающий труп Назарова. Позади остались две темных безлюдных деревни,
их проскочили без остановки. И еще восемьдесят с лишним верст тряской степной дороги.
Акимов во все глаза следил за ускользающими из-под колес колеями, молча гнал машину
вперед. Он безостановочно курил, пил из фляжки теплую солоноватую воду. Движок ревел
монотонно, навевая сон. Рогожкин то дремал, то просыпался, снова погружался в дремоту и
снова открывал глаза. Чуть не перепутал сон с явью.
Часа в четыре утра решил, что лучше уж не спать вовсе, чем так себя изводить. Он
прополоскал рот, выплюнул воду и сунул в рот сигарету. Бесконечное молчание Акимова
угнетало. Наконец, Рогожкин решился задать вопрос.
- Ты ведь не поверил тому... Ты ведь не поверил Назарову?
Акимов опустил стекло, выплюнул окурок.
- Конечно, не поверил. Хотел, сука, напоследок сделать мне побольнее. Знал ведь, что
сдохнет. Решил, пусть в моем сердце останется эта заноза.
Рогожкин внимательно посмотрел на Акимова. Возможно, Назаров хотел задеть человека
побольнее. Если так, своей цели он добился. Вслух Рогожкин сказал совсем другое:
- Когда ты набросился на этого несчастного инвалида, я подумал, у тебя контакты
замкнули. Совсем, думаю, с головой человек не дружит. Потом решил: может, тебе просто
нравится избивать старых инвалидов? Может, ты от этого кайф ловишь?
- Ты бы поменьше думал, - усмехнулся Акимов. - И побольше соображал.
- Как ты узнал, что именно Назаров живет у старика?
- Сперва я увидел его в дедовой комнате чужие вещи.
- Как это, чужие? Откуда ты знаешь, что они чужие?
- Ну, не может одноногий человек носить парами кеды, резиновые сапоги, кроссовки. А
в сенях обувь парами стояла. Сорок пятый номер. Аккурат, как у Назарова.
- Подумаешь, кеды. Подумаешь, размер ноги. У одного Назарова что ли сорок пятый
номер? Может, у деда гости были, оставили старую обувь. А старик бережливый, рука не
поднялась выбросить.
- Я тоже так подумал. Сначала. А потом увидел в закуте у печки деревянную подставку,
а на ней курительные трубки. Штук пятнадцать. Назаров не курил ни папирос, ни сигарет. У
него были трубки. Целая коллекция трубок. У нас в поселке жил один мужик, который вырезал
трубки из корней вишни. Брал дорого за свою работу, но трубки делал знатные. Не знаю, жив
этот мастер или нет. Обычно в этих местах курят глиняные трубки, потому что они дешевые.
Так откуда у бедного, как церковная крыса, инвалида такое богатство? Пятнадцать трубок
ручной работы? Оттуда же, откуда и обувь сорок пятого калибра. Ясно, трубки не деда.
- Ты сразу обо всем догадался и потом сидел за столом и шлангом прикидывался?
- Нет. Я догадался в одну секунду. Сопоста
...Закладка в соц.сетях
