Жанр: Детектив
Фальшак
...альшивок - одна и та же команда. Все они в доле. Кто-то работает за процент,
кто-то за разовые премиальные. Это не
важно. И у них все получилось, если не считать некоторых шероховатостей. Ну,
потеряли на дороге почти четыреста тысяч.
Ну, ментов замочили. Неизбежные в таком деле издержки. Роман Горобец уже здесь.
С тебя начнут тянуть бабки. Будь готов,
как юный пионер.
- С пионера много не вытянешь, - за время своего заточения Архипов
разучился понимать юмор. - Как думаешь, где
сейчас фальшак?
Архипов плеснул водки в стакан.
- Однозначно - у Панова или у Горобца, - ответил Бирюков. - Разумеется, за
вычетом четырехсот тысяч, которые спрятаны
у меня. У Панова и мои тридцать тысяч. Готов обменять свои фальшивки на
настоящие бабки.
- А мне что посоветуешь?
- Нужно выждать. Не соглашаться на условия Горобца. Проси время, чтобы
подумать. Да я сам не в том положении, чтобы
давать людям умные советы. Попытайся скрыться за границей. Уезжай на другой край
земли.
- А дальше? - Архипов плеснул водки. - Меня все равно найдут, рано или
поздно. И я получу пулю. Или перо Панова.
Когда Бирюков наконец ушел, Архипов вылил в мусорную корзину остатки водки
из стакана, бросил пиджак на спинку
стула и, повалившись на кожаный скрипучий диван, сомкнул веки. Уезжать за
тридевять земель, прятаться неизвестно где, -
это, пожалуй, самый глупый вариант из тех, что можно представить. Впрочем, это
как посмотреть... Он перестанет быть
самим собой, по подложному паспорту на имя Никиты Константиновича Звонарева, что
сейчас лежит в сейфе, найдет
работенку, скажем, чертежника в каком-нибудь проектном бюро, которое занимается
привязкой к местности коровников и
сенных сараев. Глухомань, тишина провинциального городка, где еще живы нравы и
обычаи прошлого века.
После трудового дня он возвращается в убогую комнатенку, варит на
электрической плитке концентрат пшенной каши. А
потом сытый, разомлевший после стакана горячего молока, и почти счастливый
разглядывает из своего верхнего окошка
живописные окрестности. Водокачку, торчащую над крышами, словно гигантский
карандаш, высокую голубятню,
построенную мальчишками из негодных деревянных обрезков и проржавевших листов
жести. И еще обширную помойку,
которую почему-то никогда не убирают и не вывозят, а временами, когда
скапливается слишком много мусора, просто
поджигают. В помойке вечно копаются местные мальчишки, словно надеяться найти
клад. Но в последние дни мальчишкам
не до голубятни и не до помойки. Во дворе они поставили две пары козел, затащили
на их толстую и длинную
водопроводную трубу. И уселись на ее проржавевшем остове, как на лошади.
Мальчишки тяжелыми молотками изо всех сил молотят по металлу, выбивая из
нутра тяжелые гудящие звуки. Бум-бумбум...
Этот набат слышит весь город. Архипов не включает радио, потому что
известиями не интересуется, а набат во дворе
заглушает все прочие звуки. Кажется, все это уже было в далеком детстве. Уже
было... И комната в мезонине старого дома, и
голубятня, и каша из грошового концентрата, и труба, которую мальчишки терзали
до поздней ночи. Бум-бум-бум... И вот
теперь, совсем скоро, предстоит возвращение в далекое детство.
Так оно и будет... Архипов будет рано ложится в кровать, накрываться
пахучим ватным одеялом. Возможно, совсем скоро
у него появится любовь, настоящее большое чувство, которого он ждал всю свою
жизнь, но так и не нашел, так и не
дождался. Наверняка она будет лаборанткой или завхозом из того же бюро, где в
будние дни он восемь часов терпеливо
высиживает за чертежной доской. Любовь где-то рядом, нужно сделать один шаг...
Эта девочка будет нежной и чистой, такой
трогательной в своей неопытности.
Ночь накрывает провинциальный городишко. Архипов лежит под ватным одеялом,
слишком теплым и душным, и думает.
Он словно в чем-то убеждает самого себя: "Господи, кажется, я счастлив. Кажется,
я обрел то, что искал". В один прекрасный
вечер, когда девушка его мечты наконец заберется под ватное одеяло, дверь
распахнется настежь от тяжелого удара каблука.
Бум. Вылетит хлипкий замок. Разлетится щепа. Архипов еще не успеет включить
настольную лампу, как по кровати полоснет
автоматная очередь. Вдоль, поперек и снова вдоль... По полу рассыплются
стреляные гильзы. По комнате полетят обрывки
ваты из разорванного в клочья одеяла. Запахнет кислой пороховой гарью.
"Простите, я вас, случайно не побеспокоил? -
спросит вежливый Панов. - Тогда прошу пардона. Дико извиняюсь. И удаляюсь". И
снова ударит из автомата по кровати.
Будет стрелять, пока не кончатся патроны. Бросит оружие, но не убежит, не уйдет
до тех пор, пока не обшарит карманы
убитых, не вывалит из шкафа постельное белье, не порежет бритвой матрас,
насквозь пропитавшийся кровью. Перед
отходом, разумеется, заглянет в бачок унитаза. Нет ли там тайника с деньгами.
Возможно, все случится совсем по-другому. По дороге на работу к Архипову
подвалят два свойских пацана, одетых как-то
особенно, не по-здешнему: "Дяденька, огоньку не найдется?" Нож под жабра, под
самую рукоятку. С поворотом. И в разные
стороны, куда глаза глядят. А он, истекая кровью, лежит на пыльной дороге,
наблюдая, как вокруг начинают собираться
люди. "Граждане, что случилось?" "Кажется, человека насмерть зарезали" "Что вы
говорите? Ой, беда какая. Беда... Надо бы
за врачом сбегать. Кажется, у него судороги начинаются". "Поздно. Он уже не
дышит. Только кровянка идет". "Откуда он?"
"Вроде, из чертежной мастерской. Бедняга". "Говорят, он молоко в лавке брал, а
деньги обещал с получки отдать". "Теперь
отдаст, дождешься от него... А за доктором послали? Тогда надо послать". "А кто
его так зацепил? Местные?" "Да кто ж
теперь узнает. Нет, все-таки надо хоть кого-то за носилками снарядить. Или хоть
в чертежную контору сходить. К
начальнику. Это ведь их работника прирезали. Вот старуху Белобородько в самый
раз отправить". "Ишь ты какой прыткий. Я
уж на ноги слабая".
Люди толпятся, гомонят, подходят новые прохожие, останавливаются, разговор
начинается с начала и заканчивается все
теми же носилками или доктором, за которым никому не интересно ходить. Занятнее
наблюдать кровавую агонию Архипова.
А он лежит, глотая пыль вперемежку с густой кровью, задыхается, слушает всю эту
никчемную ахинею. И не может даже
выругаться, не может сказать, что он еще жив, еще не околел. Не может, потому
что сил не осталось. И понимает, что до
больницы его живого эти суки, проклятые зеваки, все равно не донесут. Десять раз
перекурят по дороге и обсосут все
сплетни.
Архипов подскочил с дивана, будто на него плеснули кипятком, и ошалело
огляделся по сторонам.
- И это называется счастьем? - прокричал он, неизвестно к кому обращаясь. -
Сидеть где-то у черта на рогах, закрываясь
ватным одеялом? И ждать смерти. Это называется счастьем? Или паскудством?
Кажется, он жив. И относительно здоров. Его не накололи на уркаганское перо
и не разрезали надвое автоматной
очередью. Привидится же такое. Впрочем, не мудрено после того, что пришлось
пережить Архипову за последнее время.
Итак, решено окончательно и бесповоротно: ни в какие бега он не уйдет. Останется
на своем месте, заведет с Горобцом
долгий торг, выгадает время. А там видно будет. Телефон зазвонил так неожиданно.
Два гудка, четыре... Не подходить что
ли? Он метнулся к столу и сорвал трубку. Голос Горобца звучал мягко, почти
дружелюбно. Видимо, только что он покончил
с шикарным очень острым обедом, залив пожар в желудке своим любимым "Варвареско"
пятилетней выдержки.
- Приезжай завтра на старое место к мосту, - сказал Горобец. - В десять
вечера я буду ждать в закусочной.
- К мосту? - переспросил Архипов, показалось, он ослышался, в этой грязной
трущобе не назначали встреч уже года три, а
то и дольше.
- А что? В самый раз, - усмехнулся Горобец. - Спокойное место. Шашлык там
до сих пор стряпают?
- Не имею понятия. Но можно навести справки.
- Не надо ничего наводить, просто приезжай вовремя.
Запикали короткие гудки отбоя. Архипов положил трубку.
Глава одиннадцатая
Архипов остановил свой бордовый "Понтиак" на стоянке под мостом, посмотрел
на часы и откинул назад сидение. Ждать
встречи с Горобцом еще час с лишним. Есть время почитать газету или размять
ноги, но эти действия лишены всякого
смысла. Он провел тяжелую бессонную ночь, не включая света, как загробная тень,
слонялся по квартире, переставляя с
места на место никчемные безделушки. Лежал на софе, уставившись в темный
потолок, время от времени прикладывался к
стакану. Ждал, когда за окном медленно разольется рассветная муть, сумрак уйдет,
из-за дальних домов вылезет полукруг
солнца. И жизнь перестанет казаться безысходным кошмаром.
Утром включил свет в ванной комнате, посмотрел на свое отражение в огромном
с пола до потолка зеркале и плюнул на
пол. Под глазами разошлись темные круги, кожа приобрела какой-то странный
мертвенный цвет, лицо сделалось
одутловатым, а нос заострился. С такой внешностью без всяких там проб возьмут на
роль мертвяка в фильме ужасов. И
грима не потребуется. Архипов кое-как привел себя в божеский вид, влез в
спортивный клетчатый пиджак, нацепил на нос
очки с темными стеклами. Сев за руль, оправился в банк "Фаворит Плюс". Открыв
депозитарную ячейку, выгреб в
спортивную сумку пачки стодолларовых банкнот в банковской упаковке. Еще
несколько часов он убил в своем рабочем
кабинете, к бутылке больше не прикасался, стараясь выстроить линию поведения,
схему предстоящего разговора с Горобцом.
Архипов скажет: "Ты знаешь, у меня сейчас трудные времена. Я был похищен
бандой вымогателей. Перенес такие муки,
которые не каждому человеку в жизни выпадают. Плюс недавний развод с женой.
Раздел имущества затягивается, и конца
этому аду не видно. Встречные и поперечные иски, адвокаты, которые научились
только деньги сосать. Короче, не жизнь, а
бочка, полная дерьма". Легко догадаться, что ответит Горобец. Скажет, что у всех
разводы с женами, раздел имущества,
адвокаты и бочки с дерьмом. Но при чем тут бизнес? И нечего ответить.
Разумеется, ни под каким видом нельзя даже словом
намекнуть, что лже-дипломат Сахно как-то связан с похитителями Архипова.
Реальных доказательств нет. Есть домыслы и
фантазии Бирюкова. И еще вырезка из какого-то журнала, простая бумажка, ценой в
копейку.
Все логические построения рассыпались в пыль, Архипов так и не нашел нужных
убедительных слов для разговора.
Теперь, когда он полулежал на переднем сиденье "Понтиака", испытывая лишь
душевную пустоту и обреченность
жертвенного барана, не хотелось и пальцем пошевелить, не то что устраивать
променад вокруг здешних
достопримечательностей. Шашлычной, похожей на курятник, отравляющей воздух
запахами жареной собачатины. Или будки
чистильщика обуви, старика в огромной кепке, закрывающую почти всю физиономию,
сухую и маленькую, как печеное
яблоко. Читать газет тоже нет смысла, гороскопы, напечатанные в них, никогда не
сбываются. Там не напишут главного:
проживет ли Архипов еще одну неделю, месяц, год... Или уже сегодня его труп с
лицом, превращенным в месиво из мяса и
костей, с переломанными руками и ногами выбросят на городскую свалку. А к утру
стая бродячих собак сожрет то, что
осталось от человека.
Представив себе эту душераздирающую отвратительную в своих мелких деталях
картину, Архипов тихо застонал. Он
подумал, что за свою жизнь совершил кучу ошибок, больших и малых. Но была среди
них одна роковая ошибка,
перевернувшая все его существование. Не ошибка, беда.
Все начиналось шесть лет назад, стоял такой же душный август, над городом
слоились фабричные дымы, смог, серые
автомобильные выхлопы, а в душе цвела весна. Все лето, простояв на Крымской
набережной, оптом и в розницу сбывая
лубковые московские пейзажи иностранным туристам и здешним ценителям "высокого"
искусства, Архипов неожиданно для
себя зашиб очень хорошую деньгу. Все барахло, что годами захламляло его студию,
за одно лето разобрали, как жареные
пирожки. Пришлось нанять двух рабов, учеников художественного училища, которые,
не поднимая головы, выписывали
арбатские переулки, старинные церквушки с горящими на солнце куполами и унылые
монастыри. Тема уходящей старины, в
прежние времена не пользовавшаяся спросом, вдруг пошла на ура.
После полуночи, заперевшись в студийной каморке, Архипов и его давнишняя
любовница Ева Фридман пересчитывали
деньги, строили грандиозные планы, повторяя вслух, что дураков не сеют и не
пашут, они сами родятся. Раз лохам нравится
московская старина, они ее получат. А вырученные деньги... Им найдется
применение.
Идея создания собственного художественного салона современной живописи
давно будоражила воображение Архипова.
Объективно оценивая свои художественные способности, он пришел к выводу, что
таких живописцев, как он, хоть в шеренгу
станови и строем отправляй в колхоз. Живая линия до Новгорода растянется, а то и
дальше. За последнее время он, позабыв
амбиции юности, опустился до уличной конъюнктуры: этой псевдо старины, кривых
переулков и аляповатых церквушек. Но
по части финансовых талантов Бог Архипова не обделил. Ясно же, богатых людей
становится все больше, живопись из
кустарного ремесла превращается в большой бизнес. Кто раньше усвоит эту аксиому,
тот больше заработает. Нужно хватать
кусок, пока не схватили другие. Архипову за последний год удалось хорошо
подмолотить на своей мазне, и дача покойных
родителей в Кубинке ушла за астрономические деньги.
Еще в середине лета он начал переговоры с неким Сафоновым, занудливым и
капризным стариком хозяином магазина
"Букинист", находившимся в центре Москвы рядом с Бульварным кольцом. "Букинист"
занимал часть первого этажа
пятиэтажного кирпичного дома, в другой половине находился магазин "Дары моря",
источавший на всю округу
непередаваемое зловоние протухшей трески и запах отгоревшего пожара. Год назад
здесь в подсобном помещении
вспыхнуло пламя, когда кладовщица бросила на обогреватель свой рабочий халат.
Пожар ликвидировали своими силами,
убытки списали. Огонь тот давно отгорел, а вонь осталась. В магазин косяками
валили то пожарные, то санитарные
инспектора и безбожно штрафовали хозяйку. С пожилой женщиной, владевший "Дарами
моря" удалось договориться и
сойтись в цене, заведение приносило больше огорчений и убытков, чем прибыли.
Проблем с букинистом Сафоновым, лишенным коммерческой хватки, прогоравшим
на своих лучших начинаниях,
поначалу тоже не предвиделось. Сафонов быстро впадал в нищету, его магазин
влачил жалкое существование, утопал в
макулатуре, пропахшей несвежей рыбой. Но хозяин никак не хотел уступить в цене,
вел долгий мелочный торг за каждых
грош, и в сражениях за деньги одерживал победу измором.
"Этот старый педераст доведет меня до самого края, - диким голосом орала
Ева Фридман, закончив пересчитывать
дневную выручку. - Уже довел, сука, мразь поганая. Я просто приду в его крысиную
нору с топором. И башка этого
недоноска покатится под стеллажи". "Ну, что ты, дорогая, - верхняя губа Архипова
начинала мелко дергаться, как у кролика.
Угрозам Евы он верил. - К чему такие крайности? К чему эта мокруха, которая
ничего нам не даст. Кроме срока с
конфискацией". Глаза Фридман горели на бледном лице, как раскаленные угли,
жесткие черные волосы вставали дыбом, как
у ведьмы на шабаше. В такие минуты Архипову казалось, что девушка под складками
длинной юбки прячет мясной топор,
изъеденный кровавой ржавчиной, и хоть сейчас готова перейти от угроз к
действиям. Значит, жизнь несчастного букиниста
повисла на волоске. Когда Архипов заглядывал в глаза своей любовницы, начинало
казаться что и его собственная жизнь
болтается на тонкой веревочке, которая вот-вот перетрется. И по спине пробегала
стайка муравьев.
В сентябре Ева неожиданно исчезла из его жизни, с каким-то артистом
подалась в теплые края и долго не возвращалась
обратно. В глубине души Архипов радовался, что это болезненная порочная связь,
которой он почему-то стыдился, хотя бы
на время оборвалась. Истеричной нимфоманки Евы больше не видно на горизонте.
Дело с букинистом начало медленно сдвигаться с мертвой точки, старик
уступил какие-то гроши, предупредив, что это
первая и последняя жертва с его стороны. Архипов набрал долгов, и уже был готов
ударить по рукам. Но вовремя подготовил
смету реставрации и ремонта помещения. Каким же дураком он оказался. Только на
обустройство подземного хранилища
уйдет вагон денег. Он век не расплатится с долгами. А картинная галерея станет
не культурной меккой московской
интеллигенции, превратится в место пьяных посиделок, где будут собираться всякие
непризнанные гении, поливать помоями
людей, которые чего-то добились в жизни, и спорить о своем месте в современном
искусстве. Бездомные живописцы станут
спать вповалку прямо на досках пола, а центральное место в этой тусовке займет
Ева Фридман, которая станет отдаваться
мужикам в порядке живой очереди. Самому трезвому, самому талантливому, самому
пьяному... Или всем сразу.
Кто-нибудь из живописцев умрет от передозировки героина, другой в приступе
хандры удавится в сортире... Это будет
настоящий бедлам, помойка человеческих отбросов. Самого Архипова рано или поздно
менты привлекут к уголовной
ответственности за содержание притона. Этого он хотел?
Архипов уже был готов поставить крест на всех планах, когда приятный малый
по фамилии Непомнящий свел его с неким
Романом Борисовичем Горобцом, человеком обеспеченным, чье сердце всегда было
открыто для высокого и не слишком
высокого искусства. "Я помогу с деньгами, - сказал Горобец. - Это не вопрос".
"Сколько? - хриплым шепотом спросил
Архипов. - В смысле процентов?" "Ну, друг мой, я не ростовщик, вы меня с кем-то
спутали, - он похлопал Архипова по
плечу. - Платите отступные этому книжному червю. Пусть подавится. И составьте
смету расходов на реконструкцию подвала
и ремонт залов. Я все подпишу. Деньги получите в тот же день наличными. Вернете,
когда разбогатеете. Не раньше. Да мне и
не к спеху, я живу далеко отсюда, в Польше".
Ближе к Новому году ремонт закончился, открылась художественная галерея,
где любой желающий мог купить
приглянувшуюся ему вещь. Деньги валом не валили, но открытие "Камеи" стало
первостатейным событием в жизни
художественной богемы, собрало множество доброжелательных отзывов в газетах и
вообще произвело эффект.
Архипов еще не искупался в первых лучах славы, когда в его кабинет явился
какой-то кавказец, сказал, что он друг
Горобца. И ушел, оставив два объемистых чемодана. Вскоре появился и сам Горобец.
"Как художественный бизнес,
процветает?" - спросил он. "Честно говоря, я ожидал большего, - признался
Архипов. - Больших денег. Большего успеха.
Большей шумихи". "Все придет со временем, - Горобец скинул пальто, подбитое
норкой, закурил сигару. - Хочешь знать, что
в чемоданах? Фальшивые акцизные марки на алкоголь. Одна бумажка стоит на черном
рынке от двадцати до двадцати пяти
центов, я отдаю по восемнадцать. Это так, для справки... А на тебе должок висит.
Если хочешь рассчитаться поскорее,
придется принимать и хранить у себя в "Камее" такие чемоданы. Из южных республик
будут приезжать парни и забирать это
дерьмо. А вместо акцизных марок оставлять деньги. Ты ничем не рискуешь.
Художественный салон - это же проходной двор,
куда может зайти любой педик с улицы. Так сказать, богема... Менты за такими
заведениями не смотрят. И вообще - это
блестящая мысль открыть художественный салон. Надо отдать тебе должное, допереть
до такой идеи... Молодец".
"Молодец", - как эхо повторил Архипов.
"Предлагаю тебе два цента с каждой акцизной марки. Согласен? По глазам
вижу, что согласен". "Я не готов ответить
сразу", - Архипов комкал в руках платок. "Если ты будешь и дальше заниматься
этой сортирной мазней, что развесил по
стенам в залах и в коридорах, и строить из себя целку, то вскоре окажешься на
паперти, - нахмурился Горобец. - И тебе, как
особо выдающемуся идиоту, никто не подаст. Кстати, мне срочно понадобились
деньги. Итак, твое решение?" "Хорошо, -
Архипов промокнул лоб. - Два цента с акцизной марки - это хорошо". "Тогда сам
подбери себе пару толковых помощников, -
сказал Горобец. - Одно условие: никаких бандитов. Иначе они приберут к рукам все
наши дела, весь бизнес. А мы останемся
с хреном во рту".
Фальшивые доллары пошли через год с небольшим, когда бутлегерство на
Северном Кавказе перестало приносить
прежние космические прибыли. "И правда, к чему производить этот мусор, паршивые
наклейки, - сказал во время своего
очередного наезда в Москву Горобец, - если есть возможность печатать настоящие
деньги. Ну, почти настоящие". Архипов
лишь молча кивнул головой. К тому времени он окончательно потерял право на
собственное мнение, собственный голос.
Выбравшись из машины, Архипов вытащил из багажника спортивную сумку,
набитую деньгами, повесил ее на плечо. В
закусочной "Кренделек" в этот вечерний час посетителей собралось немного. В
основном местные пьянчужки, водители
большегрузных грузовиков и пара потаскушек, уже потерявших надежду подцепить
клиента. Архипов занял столик в углу,
ногой небрежно задвинул под него свою сумку. Когда из кухонного чада возник
усатый официант в грязноватом заляпанном
кровью фартуке, посетитель успел изучить убогое меню.
- Салат из помидоров и пиво, - сказал Архипов.
- Есть хороший шашлык, совсем свежий. Барашка сам утром резал.
- Когда я закажу себе дубовый гроб и венки с лентами, обязательно попробую
твой шашлык, - Архипов снял темные очки.
- Но не раньше. Слышишь? Не раньше. А пока салат и пиво.
Официант пожал плечами и растворился в дыму.
Входная дверь хлопнула, Архипов повернул голову. Горобец, изменив
привычкам, оделся просто: в парусиновые штаны
свободного кроя и цветную рубашку навыпуск. С маслянистыми чуть навыкате
глазами, прилизанными каштановыми
патлами, в узконосых ботинках, он был похож на мексиканца из телевизионного
сериала про красивую жизнь на берегу
океана. Он был один, видимо, телохранитель остался с другой стороны двери, на
улице. При виде такого красавчика здешние
шлюхи распрямили сутулые спины и покачали головами, понимая, что эта
экзотическая рыбка не про них. Горобец пересек
зал, опустился на стул напротив Архипова.
- А тут все по-старому, - улыбнулся Горобец. - Время течет где-то там,
стороной. А здесь все остается на своих местах. Те
же дряхлые столики, тот же полупьяный официант и шлюхи, кажется, те же. Я не был
давно, а впечатление такое, будто
только что вышел за сигаретами и вернулся обратно. Странно...
- Действительно, странно, - Архипов подумал, что Горобец находится в добром
расположении духа. Пожалуй, получится
выпросить у него месячную отсрочку по оплате долга. Надо очень постараться.
- Ты мне что-то принес? - Горобец потер кончиками пальцев щегольские
тоненькие усики. - Или я ошибаюсь?
Архипов пнул под столом спортивную сумку.
- В ней четыреста тысяч.
- Ты принес сюда, в этот сортир, где могут выпустить кишки из-за стакана
водки, такие бабки? Да... Это в твоем стиле.
Узнаю Игоря Архипова.
- Место выбрал ты сам. И еще я подумал, что ты позаботишься об охране
денег, - Архипов кивнул на входную дверь. -
Наверняка на улице кто-то тебя дожидается.
- Хорошо. Когда я получу остальные бабки?
- Я делаю все, что могу, чтобы покрыть долг, - Архипов налил полстакана
пива, пригубил его и отодвинул в сторону. - Дай
мне время. Я прошу не так уж много: дай мне время. Месяц.
- Сколько? - выпучил глаза Горобец.
- Ну, две недели - это минимум. Более или менее реальный срок - месяц.
- Месяц? - Горобец присвистнул. - Это нереально. Ты ведь понимаешь, что
такие вопросы решаю не я, а мои компаньоны.
Есть другие люди, они банкуют. Так вот, срока тебе - пять дней. Скажи спасибо и
за это.
- Пять дней?
- Если человек не сможет выполнить работу в пять дней, он ее и в пять лет
не сделает. Послушай, что произойдет дальше.
Ты возвращаешь бабки. Какое-то время я не беспокою тебя новыми заданиями. А
потом, скажем, через пару месяцев, все
встанет на свои места. И ты ни в чем не будешь нуждаться.
- Это позже, но сейчас... Роман Борисович, я все отработаю, - невольно
Архипов сбился на просящий жалобный тон.
Деловой разговор не заладился с самого начала. Держать себя с достоинством, на
равных с Горобцом, не было ни
возможности, ни душевных сил. - Первый год, даже полтора я согласен работать за
чисто символическую плату. И я все
верну.
- Да, да, конечно, - кивнул Горобец. - Все вернешь. Не сомневаюсь.
- Я продам свои автомобили, - лепетал Архипов. - Но это коллекционные
штучки, на них еще нужен покупатель.
Ценитель, знаток. На квартиру наложен арест, пока не кончится судебная тяжба с
женой. На "Камею" есть пара
претендентов, но они не дают и половины реальной цены. Все против меня. И
учтите: я пострадал в этой истории. Меня
похитили, меня пытали, надо мной издевались, чуть не убили...
- Да, все против тебя, - задумчиво повторил Горобец. - Понимаю. И знаешь,
почему так? Ты не научился зарабатывать
деньги, зато умеешь их прожирать. Тебя похитили и пытали, потому что ты полный
дебил. Ты топорно сработал, ты
облажался. Откопал на помойке каких-то уркаганов. И теперь пачкаешь соплями свой
платочек. Он пострадал, его обули.
Хочешь, чтобы я тебя пожалел? Я это сделаю, пожалею. Даже выдам тебе путевку на
лечение. Ровно через пять дней, когда
ты привезешь сюда все оставшиеся деньги. Два миллиона двести тысяч. И ни одного
дня, ни одного часа отсрочки.
- Но послушай...
- Нечего слушать. Я не стану объяснять тебе правила этой игры, ты их
знаешь. И больше тут говорить не о чем. Или у тебе
появились какие-то шальные мысли? Скажем, уехать к теплому морю, в дальние
страны?
- Нет, ничего такого. Я хотел спросить про Сахно, - слова вылетели,
кажется, сами собой. Архипов дал себе слово не
поминать в разговоре лже-дипломата. И вот на тебе. - Как его дела?
- А почему ты спрашиваешь? - прищурился Горобец.
- Ну, я не знаю... Просто к слову.
- Просто к слову... Сахно умер, - уголки губ Горобца
...Закладка в соц.сетях
