Жанр: Детектив
Бумер 4. Черный бумер
...служим, а не в юридической шарашке, как ты, - пыхнул дымом
Столяров. - Мы не отмазываем за бабки преступников. Мы их ловим. Или мочим. Итак,
четыре ПЗРК на Волгоградке в фургоне. Где остальные?
- Черт возьми, я не знаю...
- А кто знает?
- Никто кроме Бобрика. Только он один.
- Дмитрий, хоть на пять минут вспомни о том, что ты не адвокатская гнида, а гражданин
этой страны. Собери в кулак все свое мужество, хоть его осталось на три рубля с копейками. И
ответь: где остальные ПЗРК?
- Я не знаю. И это правда, - твердо заявил Радченко. - Клянусь, если бы я знал, то
сообщил об этом, не раздумывая ни минуты.
- Блин, ты все-таки ни хрена так и не понял, - Задорожный, поплевав на платок, стал
стирать с галстука жирное пятно кетчупа. - Мы не можем посадить тебя на нары, потому что у
нас нет на тебя почти ничего. Но жизнь на воле тебе покажется хуже тюремной. Твои
неприятности растут как снежный ком. Дело Лотяну кончится паршиво. Ты можешь отмазать
этого молдаванина. Но из конторы "Саморуков и партнеры"тебя выпрут в три секунды. И
такого хлебного места больше не найдешь. Ты привык ездить на ауди, крутых байках, икру
ложками жрать. И не хочешь забывать дурные привычки. А придется.
- Откуда вы знаете о деле Лотяну?
- Мы не станем раскрывать свои источники информации, - Задорожный снова поплевал
на платок. - Даже если нас очень попросят. Если ты утопишь молдаванина, как тебе велит
твой начальник, мы устроим так, что все адвокатское сообщество узнает о том, что ты за бабки
посадил невинного человека. Впрочем, за наличные еще и не такие вещи делают. Но ты же
золотой мальчик. И вдруг по уши испачкался в помоях. После этого дерьмового дела коллеги,
хоть сами они не лучше тебя, такие же прикормленные сволочи, руки не подадут Дмитрию
Радченко. Станут на тебя пальцем показывать и плеваться.
- Чего вы хотите?
- Помочь тебе, - Столяров улыбнулся и пригладил усы пальцами. - Мне лично тебя
жалко по-человечески. Ты рассказываешь, где спрятаны шесть ПЗРК, а мы спускаем дело
Лотяну на тормозах. Ты выбираешься из этого дерьма чистенький, с гордо поднятой головой,
весь в белом. Хорошее предложение?
- Но как вы это сделаете?
- Это нимфоманка Никифорова откажется от своих показаний, - встрял в разговор
Задорожный. - Напишет заявление, что оговорила невинного человека, потому что
переживала сильный душевный кризис, была не в себе... Дело развалится само собой, без
твоего участия. Тебе останется только принимать поздравления.
- Она этого не сделает.
- Тогда мы назначим принудительную экспертизу этой нимфоманки в институте
Сербского, - сказал Столяров. - И получим заключение, что она душевнобольной человек, не
способный отвечать за свои действия. Она лишиться не только жениха с деньгами. Она все в
жизни потеряет. У нее своя фирма, контейнерные перевозки за границу и всякая фигня. В
контейнерах могут найти контрабанду, пару-тройку трупов или другой криминальный груз.
Короче, этой сучке можно устроить такую веселую жизнь, что она и вправду с ума спрыгнет. За
это ты не волнуйся. Никифорова сделает все, о чем мы ее очень вежливо попросим. Ну, теперь
что скажешь?
- Правда, я не знаю, - помотал головой Радченко. - Но я сделаю все, чтобы найти
ответ на этот вопрос.
- Да, ты уж сделай. Кстати, твоя жена Галя сейчас отдыхает в Крыму? - спросил
Задорожный. - Вместе с подругой? Скажи, Галя хорошо плавает?
- Вы мне угрожаете? - Радченко сжал кулаки. - Я пойду к вашему руководству... Я
составлю такую жалобу в Генпрокуратуру...
- Полегче, чувак, - Столяров снова улыбнулся. - Остуди задницу, а потом вякай. Мы
ведь люди, а люди смертны. А про жену у тебя так спросили. К слову пришлось. Короче, даем
тебе еще три дня. А потом ждем исчерпывающих ответов. Послушай... Это уже не угроза. Я
говорю, как есть. Твоя жизнь превратится в кошмар, в пытку. И ты сам захочешь поскорее
закончить мучения.
- Это вы мне уже рассказывали, - Радченко чувствовал, что из его груди вырвали
сердце и вставили на его место отбойный молоток. - Говорили, что поможете мне удавиться.
- Да, большинство самоубийц мужиков кончают жизнь в петле, - кивнул Столяров. -
Это статистика. Но есть исключения. Некоторые стреляются, прыгают в окно, кто-то режет
аорту, вены, горло... Я не знаю, какой способ выберешь ты. Но когда надумаешь, ну, сводить
счеты, брякни мне. Я одолжу тебе отличную бритву. Чик - и никаких мучений. Просто песня,
а не бритва.
- Спасибо за предложение. Но такого подарка, самоубийства, вы от меня не дождетесь.
- Ты остаешься оптимистом, - улыбнулся Задорожный. - От оптимизма до кретинизма
один шаг, даже меньше. А с этим делом, ну, с твоим самоубийством, всегда можно помочь.
Кстати, некоторые самоубийцы, проявляют в этом деле такое старание, усердие...
Впоследствии судебные медики не могут восстановить их лица, чтобы предъявить труп для
опознания родственника. От лица ничего не остается. Месиво из кожи и костей. Такие дела...
- Я свободен? - кажется, еще секунда, и Радченко влепит кулак в самодовольную морду
Задорожного. - Или у вас наготове новая порция угроз?
- Можешь топать ножками. Запомни у тебя три дня. И ни минутой больше.
Остановив машину рядом с домом, Радченко выбрался из салона. При его приближении,
со скамейки поднялся неряшливо одетый мужчина: куцый пиджак, протертый на локтях,
брюки, вытянутые на коленях, мятая рубаха. Приблизившись к дяде Диме, мужик протянул
руку.
- Мелочи нет, - поморщился Радченко и шагнул к подъезду.
Мужик ухватил его за локоть, притянул к себе.
- Я не нищий, - сказал он. - Я от Сашки Бобрика.
- Блин, хоть этот нашелся, - вздохнул Радченко.
- Он дал адрес, нарисовал мне номер твоей машины. Но предупредил, чтобы я не звонил,
а дождался тебя. Встретился лично.
- Тихо, тихо ты, - прошипел Радченко.
Зыркнул глазами по сторонам, он приподнял ногу, поставил ботинок на декоративный
заборчик, огораживающий газон, сделал вид, будто завязывает шнурок.
- Тут говорить нельзя, - Радченко едва двигал губами. - Спустишься вниз по улице. В
двух кварталах отсюда недорогой пивняк. Садись за столик в углу и жди меня. Возьми себе
пива и пожрать чего-нибудь.
- Меня туда не пустят. Забыл надеть пасхальные брюки.
- Туда всех пускают. Были бы деньги.
- У меня ни копья. Я сюда почти двое суток...
Выпрямив спину, дядя Дима сунул руку в карман брюк, уронил на асфальт купюру,
скатанную в тугой шарик. И, погремев ключами, исчез в парадном.
Ровно через час дядя Дима оказался в условленном месте. Человек, назвавшийся Мишей
Блохиным, еще не успел под самые гланды накачаться пивом, поэтому говорил складно. Еще
относительно недавно Блохин мог назвать себя удачливым человеком. У него был свой бизнес в
Торжке: два пункта по приему вторичного сырья и шиномонтаж при рынке. Место бойкое,
деньги у Миши водились. Но неудачи грянули одна за другой: сначала скандал с партнером по
бизнесу, который крысил общие деньги, неудачный развод с женой, после которого из
четырехкомнатной квартиры мужик переселился в грязную дыру на городской окраине. Он стал
слишком часто заглядывать на дно бутылки. И пошло. За два года Блохин успел превратиться в
простого ханыгу, а потом в бомжа, у которого нет даже своего угла.
Зимой он нанимался рабочим на мясоперерабатывающий завод, а по весне, скопив
немного денег, перебрался на затопленный буксир "Неудержимый", ржавую посудину, давно
севшую на мель в одном из притоков Волги. Дизель и кое-какое годное оборудование хозяева с
буксира сняли и забыли о существовании этой жестянки. Река в том месте сильно обмелела, от
берега до "Неудержимого"можно дотопать, не замочив колен, а там подняться на борт по
самодельным сходням, широким доскам. Вот на эту самую ржавую лоханку несколько дней
назад девка по имени Лена привела Сашку Бобрика. Блохин не возражал против этого
соседства, собственно, его разрешения никто и не спрашивал. С наступлением осени трое
бродяг, торчавших на буксире все лето, отчалили в поисках надежного теплого пристанища на
зиму, Блохин пока остался, через месяц думает двинуть в Арзамас к одному корешу, если
соберет деньги на дорогу.
Места на буксире хватит на десятерых и еще останется. Внутренние помещения в
приличном состоянии, нет даже пробоин в корпусе, трюм сухой, сохранились койки и старые
матрасы. Кроме того, у Блохина есть запас сухарей и два мешка вяленой и сушеной рыбы. Была
бы добрая печка, на буксире можно и зиму перекантоваться, но печка паршивая, а трюм даже
после хорошей топки быстро выстывает. Место вокруг пустынное, до ближайшей деревни
километров десять пехом. Один раз Ленка ходила туда, принесла пожрать. Деньги, точнее
жалкие копейки, на исходе. У Боба есть ценная вещь: дорогой мобильный телефон, который
они почему-то не хотят воспользоваться, чтобы звякнуть друзьям и продать тоже не хотят. В
баке мотоцикла осталось немного бензина, но о том, чтобы вернуться в Москву, Бобрик даже не
думает. Мотоцикл можно дивинуть в деревне, выручив приличные деньги, но и тут Бобрик
уперся: нет и все. Он плохо спит, целым днями сидит на корме. Сам мрачнее тучи, и девченка
из-за него переживает, места себе не находит.
Ясно, что ни ему, ни Ленке возвращаться некуда. Из разговора между молодыми людьми
Блохин понял, что у них серьезные неприятности, Бобрик пришил кого-то, теперь его ищут
менты. И наверняка найдут, это лишь вопрос времени. Понимая всю безвыходность своего
положения, Бобрик снарядил в город Блохина, слив ему последние гроши. Блохин прибыл в
Москву вчера вечером, намылил лыжи по адресу Элвиса, прождал у подъезда до темной ночи,
но все напрасно, но никто не появился. Переночевав на чердаке, Блохин отправился к дяде
Диме. Тут ему повезло больше.
- Сашка сказал, что на вас последняя надежда, - допив пиво, Блохин придвинул к себе
полную кружку. - Денег совсем нет. Но даже не это главное. Ему нужен чистый паспорт. О
существовании Ленки менты вряд ли догадываются, а если и догадываются, предъявить ей
нечего. А вот ему уже пора зеленкой лоб мазать.
- Документы ему нужны, - проворчал Радченко. - И он обращается именно ко мне. Я
что, самый крутой фармазонщик? Откуда у меня чистые документы? Передай Бобрику, что за
его мокруху на кичу попал один хороший человек. Тот самый, которого ты не дождался вчера.
Впрочем, нет. Ничего не говори. Ни слова. Потому что он отмочит такой номер, в своем
фирменном стиле. И тогда всем тошно станет. Понял, ни слова Бобрику?
- Понял, - кивнул он. - Чего не понять?
Блохин чистил холодные креветки, сок по ладоням и предплечьям стекал в рукава
пиджака. Но, увлеченный своим занятием, он этого не замечал. Когда креветки кончились,
Блохин расправил на столе салфетку, попросив ручку, начертил подробный план, нарисовал
излучину реки, крестиком отметил место, где находится севший на мель буксир. На другой
стороне расписал, как добраться до ближнего поселка короткой дорогой.
- Передай Бобрику, что его фотографий у меня много, - сказал дядя Дима. -
Какая-нибудь подойдет на паспорт. Ксиву я постараюсь достать, но полной гарантии,
разумеется, дать не могу.
Расстегнув бумажник, он выложил все его содержимое на стол.
- Только не думай на эти деньги податься в Армавир к корешу, - Радченко погрозил
Блохину пальцем. - Половина Бобрику и Ленке на харчи. Остальное тебе. Купи на рынке
штаны без дырок и какой-нибудь пиджак. И в парикмахерскую сходи. Иначе в таком виде тебя
на вокзале прихватят менты и выпотрошат, как гуся. Приеду к вам, как только смогу. Тогда ты
получишь премию, а Сашка новый паспорт.
Радченко терпеливо дождался, когда Блохин допьет пиво, вывел его на улицу и посадил в
такси, наказав водителю довести гостя столицы до вещевого рынка. Сам вернулся домой,
переоделся в кожаную куртку, повязал голову косынкой и надел тяжелые башмаки. Он
спустился вниз, оседлал мотоцикл "Кавасаки"и вылетел на улицу, чувствуя, что головная боль
понемногу отпускает. На загородном шоссе он заставил стрелку тахометра доползти до отметки
шесть тысяч оборотов. Разогнав мотоцикл до скорости сто семьдесят километров, он снова
почувствовал себя нормальным человеком, а не скотом.
Глава семнадцатая
Поветкин спустился с третьего административного этажа на второй и остановился на
лестничной площадке, дожидаясь, когда из темноты коридора вынырнет Василий Иванович
Самсонов. Спектакль давно закончен, артисты и технический персонал разошлись. На лестнице
горит одинокая лампочка в колпаке из металлической сетки. Ни души вокруг. Даже уборщица
уже успела кое-как пройтись веником по гранитным ступенькам лестницы и слиняла, отложив
уборку коридоров и туалетов до завтрашнего утра.
- Ну, чего, Иваныч? - в полголоса спросил Поветкин.
Самсонов в последнее время выглядел неважно, под глазами темные мешки, кожа серая.
Видно, опять провел ночь за картами и выпивкой. Эти веселые увлечения скоро доведут его до
паперти.
- Не выходила, - неизвестно чему усмехнулся Самсонов. - Девчонок из кордебалета
полчаса как ветром сдуло. А она все сидит в гримерке. Только что поговорила с кем-то по
телефону. Я четверть часа проторчал под дверью. Тишина. Не поймешь, чего дожидается.
Может быть, вас?
И сокрушенно покачал головой, мол, где мои молодые годы...
- Почему бы и нет? - с достоинством кивнул главреж, раздумывая, не злоупотребил ли
он одеколоном. Запах резковатый, на любителя, не каждой бабе понравится. Но к черту эти
мелочи, запахи и ароматы. - Она всегда была сообразительной девочкой. Должна все понять.
- Как в русской поговорке: хочешь кататься, люби и саночки возить, - поддакнул
Самсонов. - Как говориться, за все на свете надо платить.
- Заткнись, - поморщился Поветкин. - Хватит тут сыпать перлами народной мудрости.
Как говорится в русской пословице: топал бы ты до дома. Быстрым шагом. Усек?
- Я вам не нужен? Ну, подстраховать?
- Хрена тут страховать? - главрежа раздражала самодовольная морда Самсонова. -
Топай, тебе говорят.
Самсонов лишь пожал плечами и протянул руку, но Поветкин сделал вид, что не заметил
дружеского жеста. Ссутулив плечи, Василий Иванович исчез в темноте. Поветкин, проводив его
взглядом, дошагал до конца темного коридора, вдоль которого тянулись двери в артистические
уборные и другие служебные помещения. Из-под дальней двери пробивалась полоска света.
Главреж, постояв на пороге, прислушался. Демидова, не опасаясь, что ее подслушивают,
громко разговаривала по телефону.
- Да, конечно, - говорила Лариса. - Я ждала звонка Иностранца. Через пять минут
выхожу. Все, жму лапу.
Поветкин выпрямился, поправил узел галстука и без стука толкнул дверь. В комнате,
разделенной надвое матерчатыми ширмами, царил полумрак. Верхний свет вырубили, только
над столиком Ларисы горели две лампочки в стеклянных колпаках. На полу возле радиатора
отопления навалены мешки со старым барахлом и костюмами, которые завхоз никак не
удосужится отгрузить в прачечную.
- А я думаю: кому не спится в ночь глухую? - Поветкин задом прикрыл дверь и
незаметно повернул ключ, торчавший из замочной скважины. - Проходил мимо, смотрю, свет.
Ну, я как тот мотылек. Полетел. Выходит, мы с вами двое во всем театре. Да, две одинокие
души посередине ночи, мрака и запустения. Даже старуха с вешалки давно уж дома.
Главреж шпарил весело, давая понять, что все прежние обиды, если они и случались, а не
пригрезились во сне, давно забыты. А кто старое помянет, тому он лично рога поотшибает и
лишит премии в размере месячной зарплаты.
- Да, только вы и я, - Поветкин взял грустную ноту. - Никто нас не ждет, никто не
зовет.
- Я-то как раз звонка ждала, - Лариса хотела подняться, но гость замахал руками. - От
одного человека... Знакомого.
- Поклонники одолевают? - Поветкин присел на стул, стоявший возле зеркала. - Все
правильно. Если есть талант, обязательно найдутся поклонники. Прав старина Островский:
"Таланты и поклонники".
Ворочая языком, Поветкин осматривался. Давно он сюда не забредал. Стены, когда-то
бледно розовые, сделались серыми, на подоконнике вянут в горшках желтенькие цветочки.
Окно, забранное решеткой, выходит во внутренний дворик, пустой и темный, как колодец.
Жалюзи подняты. Впрочем, это значение не имеет, с другой стороны административное крыло,
там пусто, в гримерку некому заглядывать через. Увидев на столике отрывной листок, главреж
успел прочитать первые две строчки, выведенные разборчивым почерком старательной
ученицы: "Купить: носки, нижнее белье, двадцать банок тушенки, полотенца". Дальше не
успел, Лариса, скомкав бумажку, бросила ее в раскрытую сумочку.
Странное, просто идиотическое сочетание: тушенка и трусы. Интересно, кому это Лариса
покупает исподнее? Ясно, не любимому дедушке. Какому-нибудь жлобу, который без ума от ее
точеных коленей и этих длинных ног, но вместо денег у молодого человека лишь дырявые
карманы и блохи на аркане. Что ж, все помыслы об ухажерах Ларисе придется до времени
бросить в сундук с нафталином. Потому что место в женском сердце намерен занять он, и
делиться ни с кем не собирается. А кофточка у нее ничего, соблазнительная, полупрозрачная,
рыженькая. Наверное, молодой стервец любит расстегивать эти мелкие пуговички, подбираясь
к интересным местам.
- Я, собственно, завернул сказать, что главная роль в "Золотом веке"- уже твоя, -
небрежно бросил Поветкин. - Я немного поругался с членами худсовета, но позицию отстоял.
- Правда? - Лариса посмотрела на главрежа с недоверием. По слухам, которые бродили
в труппе, как закваска в молодом вине, худсовет должен состояться только в конце недели. А
сегодня вторник.
- Ну, ты же достойна этой роли. И потом, я для себя решил, что мы обо всем уже
договорились.
- Простите, мне пора идти, - Лариса только вздохнула. Все это блеф и фигня: худсовет
и главная роль. Поветкин рассказывает басни, чтобы плавно перейти к своей любимой теме и
начать клеиться. - У меня встреча назначена.
- Подождите, подожди, - Поветкин откашлялся в кулак. - Помнишь, наш последний
разговор?
- О лодке и надежной гавани? - зеленые глаза Ларисы сузились в злом прищуре. -
Помню. Мне показалось, вы пошутили.
- Я шучу только два раза в год: первого апреля и в свой день рождения.
Поветкин заговорил хрипло, с каким-то странным нутряным хрипом, будто болел
бронхитом. Плотское желание обладать этой гоношистой девчонкой, взять ее прямо здесь и
сейчас, в гримерке, пересилило все доводы разума и жизненный опыт. Внутренний голос,
вкрадчиво шептал в самую душу, что нужно немедленно остановиться, проявить терпение, со
временем спелый плод сам упадет в руки. Но к черту этот голос и проклятое терпение. К этому
все шло, так пусть это случится.
- И все окружающие давно изучили мои привычки и наклонности, - продолжал
главреж. - Знают, что с юмором у меня туго. Одна ты где-то витаешь. Никак на грешную
землю не опустишься. У тебя было время подумать.
Лариса поднялась с одноногой табуретки, давая понять, что продолжать эту бодягу, нет
смысла. Набросив на плечо ремень сумочки, рванулась к двери. Дернула на себя ручку, заперто.
Хотела повернуть ключ в замке, но не успела. Поветкин, подскочив сзади, дернул за плечо,
развернул к себе. Ремень соскользнул с плеча, сумочка упала на пол, щелкнул клапан, по
паркету покатились тюбик губной помады, мелкие монеты, мобильник. Лариса подняла руки,
закрывая лицо. Казалось, Поветкин готов ударить ее.
Главреж мертвой хваткой вцепился в запястья, с силой потянул их вниз. Навалился
грудью, прижавшись своими губами к ее губам. Лариса дергала руками, чувствуя, что на коже
остаются синяки, но не могла вырваться. Кое-как она отпихнула в сторону Поветкина, но тот
уже одной рукой вцепился в волосы, другой рукой за локоть рванул на себя, отбросил на
середину комнаты. Высокий каблук поехал в сторону, хрустнул и сломался в основании,
Ларису шатнуло, чтобы сохранить равновесие, она махнула руками. Задела, уронила
матерчатую ширму. Поветкин оказался рядом, уцепившись за плечи, притянул девушку к себе.
- Отстань, - Лариса замолотила кулаками по груди главрежа. - Отстань...
Поветкин отступил на шаг, он уже вошел в раж и точно понял, что свою добычу не
выпустит. Лариса опустила руки, решив, что борьба закончилась. И в следующее мгновение
получила увесистую пощечину справа. Голову мотнуло в сторону. В следующее мгновение
Поветкин наотмашь ударил слева. На щеках выступили бордовые пятна, на глаза навернулись
слезы. Ларису чудом устояла на ногах и получила еще справа и слева. Кровь из носа капнула на
светлую ткань блузки, на рукава и грудь. Лариса ладонью размазала кровь по подбородку,
широко открыла рот, казалось, дыхания не хватает, в душной гримерке совсем нет воздуха,
сейчас она лишится чувств. Не от боли, от унижения, которого еще никогда в жизни не
испытывала.
- Теперь тебе легче? - заорал Поветкин ей в лицо. - Ты роль хотела получить.
Пожалуйста... Только одно условие. Если кобылка с норовом, надо ее объездить.
- Кретин...
- Чего ты из себя целку корчишь? - Поветкин плюнул на пол. - Смотреть тошно, как
ты выдрючиваешься.
Лариса пропустила момент замаха, потому что мир уже плыл перед глазами, тыльной
стороной ладони главреж ударил ее по шее.
- Отстань, - прошептала она. - Я ничего не хотела. Пожалуйста... Не надо...
- Ты не хотела? - взвился главреж, он снова вцепился в предплечья, потянул вниз,
прижав Ларису к подоконнику. На пол грохнулся горшок с цветком, рассыпался черный грунт,
сквозь который проступили белые корни растения. - Не хотела? Ты только об этом и мечтала.
Лживая сука. Ты прислала ко мне своего папашу. Торгаша и лавочника. Эту мелкую тварь. Он
умолял меня пристроить его дочурку. Он просил: дайте ей хоть что-нибудь...
Лариса побледнела, будто на этот раз ее ударили не ладонью, с размаху въехали кулаком в
лицо. Теперь воздуха точно не хватало. Она почувствовала, как руки повисли вдоль туловища,
ноги обмякли, а колени подогнулись. Чтобы не упасть, она присела на высокий подоконник.
- Ты врешь, - сказала Лариса. - Ты все врешь. Отец не мог...
- Отец не мог, - строя дикие рожи, передразнил Поветкин. - Ты как, полная идиотка
или только уроки берешь? Твой папаша, этот Михаил Адамович вел себя, как нищий на
паперти. Даже хуже. Зад мне до блеска языком отполировал: вы такой великий, вы такая
знаменитость... Что вам стоит дать моей дочери роль? Вы составите счастье ее жизни.
- Этого не может быть.
- Еще как может, - во весь голос заорал Поветкин. - Я не знал, куда деть глаза от
стыда. Он только что на коленях передо мной не ползал. На твоего Адамыча было жалко
смотреть. А потом этот хренов торгаш понял, что со мной трудно договориться. И решил
предложить мне деньги. Мне, человеку чье имя с благоговением произносят в театрах Европы,
он совал деньги, - главреж стукнул себя кулаком в грудь. - Какое дерьмо. Какая грязь.
Мерзость. И я согласился. Дрогнул и согласился. Не из-за денег. Я понял, что ты согласна. А
теперь, когда подошла пора отрабатывать авансы, крутишь жопой. И говоришь, что ты не
хотела никакой роли.
Ларису мутило, она сомкнула веки и опустила подбородок, чтобы не упасть схватилась
пальцами за край подоконника. Криков Поветкина она больше не слышала. Главреж
закашлялся, чувствуя, как его колотит внутренняя дрожь, расстегнул пуговицу и сбросил с себя
пиджак. Лариса, перестав сопротивляться, стояла перед ним, готовая принять то, что должно
было принять. Она больше не плакала, кровотечение из носа прекратилось, только на верхней
губе засохли мелкие бурые чешуйки, похожие на след помады. Он сделал пару шагов вперед,
волнуясь, стал расстегивать мелки пуговички блузки. Пальцы плохо слушались, Поветкин
испытал прилив желания, какого давно не испытывал.
- Умница, - шептал он, освобождая руки девушки из рукавов блузки. - Умница
какая... Но я тоже хорош... Не надо было так...
Заведя руки за спину, он расстегнул застежку бюстгальтера. Главреж горячо поцеловал
девушку в шею и плечи, не переставая бормотать что-то, ускользающее от понимания.
- Вот нехорошая девочка... Нехорошая... Гордая слишком. Но теперь стала
исправляться, умнеть стала. Надо было сразу... Это ведь я только с виду такой... А ты тоже...
В одно мгновение Поветкин скинул с себя рубаху, расстегнул ремень брюк и молнию,
приспустил штаны. Он снова рванулся к Ларисе, стянув с нее юбку, подхватил на руки,
приподняв над полом, положил на мешки с грязным тряпьем. Лариса словно впала в
прострацию, глаза полузакрыты, руки безвольно болтаются. Раздвинув женские ноги, Поветкин
тяжело навалился сверху.
- Ну, вот так лучше. Это я только с виду строгий, - шептал он, продолжая целовать ее в
уши и шею. - Еще увидишь, каким я могу быть хорошим.
Он подумал, что не спустил трусы. Экая незадача. Поднялся на колени и услышал шорох
за спиной, Поветкин обернулся, пробежал взглядом по темным углам гримерной. Кажется,
никого. Увидел в одном из зеркал отражение чьей-то физиономии, и даже не узнал себя. Щеки
пылают, всклокоченные волосы стали дыбом, а глаза блестят так, будто на их место вставили
граненые хрусталинки от люстры. Лариса пришла в себя, когда Поветкин, стоя на коленях,
повернув голову, смотрел куда-то за спину. Мир еще плыл перед глазами, к горлу подступила
тошнота. Но приступ мучительной слабости миновал. За мгновение Лариса оценила
обстановку.
Она приподняла согнутую ногу, прижала внешнюю часть бедра к своей груди и
возвратным движением выпрямила ногу, разогнув колено. Голая пятка врезалась в нижнюю
челюсть Поветкина. Удар отбросил главрежа в сторону, на матерчатую ширму.
Перевернувшись всем корпусом набок, Лариса успела вдогонку влепить второй удар, левой
пяткой в нижнюю часть живота, чуть выше лобковой кости. Главреж вскрикнул, еще не
понимая, какая неведомая могучая сила, причинив невыносимую боль, бросила на пол. Падая,
он ухитрился прикусить кончик языка, рот наполнился вязкой солоноватой жижей. Поветкин
растянулся на ширме, загребая руками, как тонущий пловец, плюнул кровью на светлую ткань,
стараясь сообразить, что произошло. Обветшавший потолок рухнул на голову или пол, как
палуба тонущ
...Закладка в соц.сетях
