Жанр: Детектив
Бумер 4. Черный бумер
...лова. Я с ними уже несколько раз
имел дело. Кроме того, они берут на себя доставку груза до места, прикрытие и все прочее. А
это дорогого стоит. Мы просто отгружаем товар, умываем руки и считаем прибыль. Мне этот
вариант нравится. В моем возрасте веришь только наличным. У меня открытая виза в Европу,
уеду на год. Если все будет спокойно, вернусь.
- Хорошо, - мрачно кивнул Краснопольский. - Это тебе решать. Ты ищешь и
выбираешь покупателей. Я делаю все остальное.
- Я обещал чеченцам пятьдесят комплексов. И рассчитывали получить такую сумму.
Если мы отдаем сорок комплексов, можем рассчитывать вот на что.
На клочке газеты огрызком карандаша Фанера нацарапал несколько цифр, протянул
бумажку гостю.
- Ну, как тебе? Большая разница. Чеченцы настаивают на том, чтобы мы отдала все
пятьдесят комплексов. Поэтому ищи этого мотоциклиста, как голодные хлеб ищут. Времени у
нас в обрез. Если сорвется эта сделка, других покупателей ищи свищи. И не известно, чем
кончатся поиски. Тюрьмой, могилой или премиальными. И вообще дождусь ли я новых
покупателей... Это большой вопрос.
Фанера похлопал ладонью по ногам, закрытым пледом.
- Ушиб позвоночника я получил в магаданском санатории. Там хозяин сильно лютовал.
У нас с ним была взаимная неприязнь, поэтому я не вылезал из ШИЗО. И еще там служил
лепила, вольняшка. Вечно пьяный или похмельный, который умел две вещи: вставить в зад
двухлитровый клистир и выписать справку о смерти зека, последнюю страничку в личном деле
заключенного. А когда на воле я показался одному академику, он сказал, что болезнь зашла
слишком далеко. Уже ничем не поможешь. Надо было раньше чесаться. Вот так.
- Ты это к чему?
- Витя, это мое последнее дело. Я, как другие, не копил деньги на старость. Я не
грошовая душа, бабки мне вечно ляжку жгли. Я их не считал и не жалел. Если дело сорвется,
буду доживать век в этой халабуде. А мой сын... Ты ведь наверняка слышал, что у меня есть
сын.
Краснопольский, пожав плечами, изобразил гримасу удивления.
- Только не ври: ты слышал об этом. Так вот, Максим уже взрослый парень. Девять
месяцев в году он проводит в одной клинике в Краснодаре. И еще три в специализированном
профилактории. Нужна куча денег на докторов. Если масть не покатит, парню придется
медленно доходить в нашей государственной богадельне. Но вряд ли там долго протянет. Я не
давлю на жалость. Просто хочу, чтобы ты понял, как для меня важна эта музыка.
Все слова были сказаны, Краснопольский поднялся из-за стола, протянул руку. После
короткого разговора хозяин дома выдохся и выглядел совсем паршиво, будто не языком
ворочал, а мешки с цементом таскал. Приз шагнул к двери, поймав себя на мысли, что
по-прежнему боится поворачиваться к Исаеву спиной. Да, Фанера смотрится как старый
мухомор профессор, усталый и больной, но это одна видимость. В натуре он все тот же крутой
чувак, для которого загубить человеческую душу, все равно, что чаю с малиной выпить.
Лариса Демидова вернулась домой позже обычного. Миновав пост охраны, она вошла в
вестибюль тридцатиэтажного небоскреба стоявшего неподалеку от набережной Москвы реки,
остановилась у стойки, за которой дежурили две приветливых консьержки и спросила, не
оставлял ли кто ей письмо или записку. Старшая консьержка ответила, что буквально полчаса
назад заходил какой-то симпатичный мужчина по имени Дмитрий Радченко, записок он не
оставлял, но на словах просил передать: есть разговор не для чужих ушей. Завтра чуть свет он
выезжает в какое-то лесничество, звонить ему не надо, ни на мобильный, ни по домашнему
телефону. Когда Радченко вернется, он сам найдет возможность связаться с Ларисой и все
расскажет.
- Очень интересный мужчина, - облизнулась консьержка. - Такой милый. И
воспитанный.
Не дослушав, Лариса прошла по огромному светлому холлу к лифтам, взлетев на
последний этаж, где помещались всего две квартиры, открыла дверь магнитным ключом,
сбросив кожаную куртку в прихожей, замерла и прислушалась. Тишина, как на кладбище.
Повар и домработница давно ушли, отец, привыкший засиживаться в своем домашнем кабинете
до поздней ночи, видимо, ковыряется в бумагах. А мать Ольга Петровна, устроившись в
спальне на кровати, читает очередной авантюрный роман. Лариса на пять минут заперлась в
ванной комнате, вышла оттуда, переодетая в шорты и майку. И нос к носу столкнулась с
матерью. Ольга Петровна включила в коридоре верхний свет.
- Лариса, почему ты так поздно? - спросила она, нервно теребя поясок шелкового
халата, расшитого павлинами и простроченного золотой ниткой. - Я волнуюсь уже с восьми
часов.
- Мама, не начинай все сначала, - Лариса опустила глаза, как провинившаяся
ученица. - Я ведь взрослый человек.
- Взрослый человек... Это тебе только кажется, моя девочка.
Ольга Петровна хотела обнять дочь за плечи, притянуть к себе и поцеловать в щеку, но
Лариса ловко уклонилась от объятий.
- Я переживаю за тебя, Лариса, - лицо матери сделалось напряженным. - Ты поздно
возвращаешься. Прости, но ты ужасно выглядишь. Ты ничего не хочешь мне сказать?
Случилось что-то скверное?
Лариса, плотно сжав губы, покачала головой.
- Детка, пойдем в гостиную или на кухню, - мать попыталась улыбнуться, хотя
хотелось плакать. - Мы просто посидим, заварим твой любимый чай. И пошепчемся. Мы же
женщины, нам нужно шептаться. Ну, как в старые добрые времена.
- Прости, мама, - Лариса покачало головой. - Я хочу побыть одна. Что-то устала и
нездоровится.
Мать отступила в сторону. Закрыв дверь в свою комнату, Лариса повернула ключ,
включив настольную лампу, вытащила из сумки ручку и дневник, который начала вести два
года назад. Если раньше ее записали в ежедневнике ограничивались двумя-тремя короткими
фразами, и касались в основном байкерских дел, то теперь, история похождений Бобрика,
захватившая Ларису с самого начала, была расписана самым подробным образом, и облечена в
форму документального триллера.
"Сегодня после окончания утренней репетиции до десяти вечера в квартире на
Волгоградке дежурила я, - писала Лариса. Ожидание затягивается, но по-прежнему ничего не
происходит. Я всего пару раз отходила от окна, откуда автомобильная стоянка просматривается
вдоль и поперек. Перекусила в кухне и снова вернулась в комнату, через бинокль,
установленный на штативе, стала смотреть на будку сторожа. Сердце неожиданно екнуло.
У полосатого шлагбаума остановился черный бумер седьмой серии. Машина встала так,
что передка с моей позиции совсем не видно, номер автомобиля я не смогла ни
сфотографировать, ни запомнить. С водительского места вылез мужчина лет тридцати пяти,
черноволосый, лицо вытянутое. Одет в коричневый костюм, ботинки из комбинированной кожи
со светлыми вставками. Он неторопливо подошел к будке охранника, постучал в застекленное
окно. На свет божий выполз заспанный дядька в зеленой камуфляжной куртке, на офицерском
ремне болтается резиновая палка и кобура, очевидно, набитая несвежими носками или
ветошью.
Приезжий задал охраннику несколько вопросов, показал пальцем в сторону стоянки.
Мужик что-то проблеял в ответ. Я ждала продолжения, думала, что мужик, переговорив с
охранником, направится к фургону. Но дело кончилось ничем, человек залез в БМВ и рванул с
места. Плохо, что не удалось срисовать номера бумера. Зато я сумела сделать несколько
фотографий этого типа.
Во всей этой истории меня больше всего смущает еще одно обстоятельство. Если
анонимное письмо прочитал в ФСБ, значит, за стоянкой установили наблюдение. В конторе
работают не лохи, они наверняка обучены организации скрытой слежки. Однако за все дни, что
мы просидели в съемной квартире, фээсбэшники никак не обнаружили себя. Вблизи от
фургона, ни на самой стоянке, ни возле нее, не видно машин, из которых чекисты ведут
наблюдение за фургоном. В сквере, что справа от стоянки, не увидишь серьезных мужиков,
закрывающих лица газетами. Только местная пьянь кроит бутылки, да еще мамаши и няньки
пасут у загаженной собаками песочницы своих отпрысков. Следят, как бы ребенок не
подавился собачьей какашкой.
Все это бесконечное ожидание не просто раздражает и морально изматывает, оно пугает
меня. Сегодня десять вечера меня сменил Иностранец, настроение у него ниже нулевой
отметки. Он не верит, что дело кончится так, как мы задумали. Возможно, он прав. Встреча с
человеком, который звонил Бобрику и назвался Игорем, не состоялась. Потому что пропали
Бобрик и Ленка. Вчера в лесничество поехал Элвис, и он исчез с концами, даже не позвонил. О
том, где он сейчас находится, даже не догадываюсь. Иностранец обзвонил все больницы и
морги, но за последние двое суток, но людей, разбившихся на мотоциклах, слава богу, не
оприходовали.
Завтра на поиски Бобрика, Ленки и Элвиса отправляется дядя Дима, возможно, ему
повезет больше. А я снова буду дежурить в той квартире, днем сменю Иностранца. Нервы у
меня разгулялись. Уже несколько раз ночами мне снится один и тот же сон: черный бумер,
который я воспринимаю как абсолютное воплощение зла. На своем байке я гонюсь за этой
тачкой по шоссе, широкому и ровному, как взлетная полоса. Мне кажется, что машина увозит
куда-то всех моих друзей. Я выжимаю из байка сто шестьдесят километров, затем прибавляю
обороты. На спидометре сто восемьдесят, но всякий раз бумер уходит. Сквозь заднее
затемненное стекло я вижу чье-то знакомое лицо, искаженное гримасой боли и животного
страха. Но не могу узнать этого человека. И становится еще страшнее".
Ольга Петровна выключила свет и долго ворочалась с боку на бок, пока не решила, что ей
заснуть. Поднявшись с кровати, они надела халат, остановившись у зеркала, прошлась по
волосам щеткой и вышла в коридор. Из-под двери домашнего кабинета мужа пробивалась
тусклая полоска света. Ольга Петровна, постучав, толкнула дверь. Муж, сидя за письменным
столом, перекладывал какие-то бумажки. При появлении жены, он раздавил в пепельнице
горящую сигарету.
- Мамочка, ты еще не спишь? Первый час, между прочим.
Не ответив, Ольга Петровна осмотрелась вокруг, прикидывая, где лучше присесть.
Предстоял серьезный, возможно, долгий разговор с мужем. Мягкие кресла, стоявшие у окна, не
годились. Когда принимаешь расслабленную позу, нужные слова куда-то пропадают. Кожаный
диван тоже не годился, он навевал смертную скуку, кроме того, Ольга Петровна не переносила
скрип и запах кожи. Она уселась на стул, напротив мужа. Закинув ногу на ногу, вытянула из
пачки Михаила Адамовича сигарету и прикурила от настольной серебряной зажигалки в форме
стоптанного башмака.
- Мамочка, ты же не куришь. Уже два месяца.
- Полгода, - поправила супруга. - У тебя слабая память.
Михаил Адамович снял очки, которые надевал, когда просматривал бумаги, протерев
стекла платком, отложил очки в сторону. Если бы он не растратил с годами способность
удивляться, то обязательно удивился бы. Супруга, всегда спокойная и уравновешенная,
выглядела взвинченной. Сигарета подрагивала в руке, глаза странно блестят, локон волос
подает на глаза, а Ольга Михайловна не поправляет его.
- Что случилось?
- Случилось то, что я не могу без слез смотреть на нашу дочь. Она стала похожа на тень
отца Гамлета. Она измождена физически, а что творится у нее на душе, можно только
догадываться. А ты живешь с ней под одной крышей. Даже иногда, пару раз в неделю, задаешь
ей какой-то глупый лишенный смысла вопрос. На этом твое участие в судьбе ребенка
заканчивается.
- Ну, с девочкой картина ясна, - Михаил Адамович захлопнул папку с бумагами,
решив, что дела подождут до завтра. - У Ларисы на носу новый спектакль. Решается вопрос о
ее участии в постановке. Она немного нервничает. Отсюда ее усталость, раздражение...
- Брось, Миша, свои жалкие отговорки. Она немного нервничает... Как у тебя язык
поворачивается? Лорка просто с ума сходит. Ведь она настоящая балерина от бога. А с ролю ее
снова прокатят. Этот их главный режиссер Поветкин, по слухам, совершенно гнусный
растленный тип. Балерина может рассчитывать на роль, став его подстилкой. Нравится ему
девочка или нет, спит она с ним или нет. Это единственный критерий отбора. А ты ушел с
дороги, устранился от всех дел. Будто судьба дочери тебя не касается.
- Лариса раз и навсегда запретила мне вмешиваться в ее дела. И я дал слово, что так оно
и будет. Она взрослый самостоятельный человек, и я подчиняюсь ее воле.
- Очень удобная позиция, - Ольга Петровна прикурила вторую сигарету, она не могла
усидеть на стуле, встала на ноги. - Все родители, даже люди, не обремененные высокими
связями и большими деньгами, делают все, чтобы их дочь или сын блеснули в новой
постановке. Пускают в ход все средства и возможности. А ты сидишь, как пентюх, за этим
столом и перебираешь бумажки, делая вид, что тебя происходящее не касается. Ты должен с
ним встретиться и поговорить по-мужски.
- С кем встретиться?
- С этим режиссером, мать его, с Поветкиным. С кем же еще. Пообещай ему что-нибудь.
Сделай предложение, от которого он не сможет отказаться. Миша, все решают деньги, ты это
знаешь лучше меня. И Поветкину, как бы высоко он не задирал свой паршивый нос, будет
лестно, что человек с твоим положением сам пришел к нему на поклон. Ларисе нужна роль. Как
воздух нужна. И точка. И абзац.
Демидов помолчал минуту, прикидывая, как лучше подступиться к режиссеру, и сказал:
- Иди, мамочка, спи. Я сделаю все, что надо.
- Ты обещаешь?
- Я уже все сказал, - голос Демидова звучал твердо. - Иди, спи спокойно. Только
держи язык за зубами. Если Лариса узнает, краем уха услышит, что я влез в эту историю...
Даже не знаю, что случиться. Она уедет из нашей квартиры, порвет отношения с тобой и со
мной. Девчонка свято верит, что в жизни не отцовские хлопоты и деньги пробьют ей дорогу.
- Конечно, Миша. Ларисе ни полслова.
Когда дверь за женой закрылась, он снова упал в кресло, сорвал телефонную трубку и
набрал номер. Ответил заспанный голос референта.
- Коля, нужно срочно выяснить телефон режиссера Поветкина из музыкального
театра, - сказал Демидов. - Кстати, я тебя не разбудил?
- Нет, нет, что вы. Я над документами работаю.
- Я хочу с ним встретиться и переговорить. В ближайшее время.
- Может быть, лучше мне к этому режиссеру съездить? - предложил референт. - Я
постараюсь уладить все вопросы.
- Нет, тут надо самому, - покачал головой Демидов. - Жду твоего звонка.
Он положил трубку, скомкав пустую сигаретную пачку, пульнул ее в корзину для бумаг.
Мать права: в судьбу Ларисы нужно вмешаться. Девчонка ходит сама не своя, переживает из-за
этой проклятой роли. А в театре - одни интриги, замешанные на деньгах и половых связях,
сплошной сволочизм и лизоблюдство. Он обязан помочь, обязан...
Глава четырнадцатая
После задержания Элвиса события развивались с космической скоростью. В тот же день
его заткнули в двухместную камеру следственного изолятора, тесную, как гроб. Вдоль стен две
шконки с металлическими полосами вместо пружин, оконце помимо решетки забрано куском
заплеванного плексигласа, в нем высверлено пятисантиметровое отверстие, это для вентиляции.
Элвис улегся на гнилой матрас, подложив под голову маленький мешочек с остатками желтой
ваты, очевидно подушку, и отвернувшись к стене, закрыл глаза и постарался задремать. Но
сосед по камере, смурной мужичок неопределенных лет, имевший привычку разговаривать сам
с собой, потому что других собеседников он не видел неделями, обрадовался появлению соседа
и запыхтел, как старый самовар.
За первые полчаса Элвис узнал, что находится в камере не с каким-нибудь хреном на
ровном месте, а самим преподавателем химии местного лицея Михаилом Семеновичем
Гиоргадзе. Сидел Гиоргадзе, разумеется, ни за что, по ошибке. Менты обвиняли его в том, что у
себя в гараже химик изготавливал самодельные взрывные устройства и сбывал их одной из
местных криминальных группировок. Жена химика Зинаида как-то под вечер зашла за мужем в
гараж, а дверь, как на зло, оказалась открытой. Зина, чистая душа, человек бесконечной
доброты, увидела то, что не должна была видеть. Началась вопросы на засыпку, упреки и даже
угрозы сообщить куда следует.
Жена так переволновалась, что на следующий день слегла с температурой. Любящий муж
не отходил от постели, отпаивая жену молоком и травяным настоем. Но жена, выпив настоя,
почувствовала себя хуже. Гиоргадзе вызвал не "скорую помощь", а участкового врача, который
прибыл на место слишком быстро. Любящий муж сказал, что у супруги острая аллергия, но
участковый ничего не стал слушать, а вызвал "скорую". Женя умерла в машине реанимации, а
Гиоргадзе побежал в гараж, чтобы замести следы своих химических опытов. Через два дня его
арестовали и теперь клеят умышленное убийство. Якобы в крови Зинаиды нашли смертельную
дозу атропина.
Учитель теребил Элвиса за руку и все повторял: "Молодой человек, уж вы меня
послушайте: атропин убивает жертву и не оставляет практически никаких следов. Даже
опытный судебный эксперт может ошибиться при выявлении причин смерти. А они что-то
бормочут про убийство. Откуда в Ярославле приличный судебный эксперт? Я вас спрашиваю:
откуда?"Спроси, мужик, что-нибудь полегче". Элвис сидел на краю шконки, смолил сигарету и
раздумывал над тем, какую статью станут клеить лично ему. Но приставучий отравитель и не
думал замолкать, он только начал свое выступление.
"Мой гараж сгорел, - Гиоргадзе улыбался. - Одни кирпичные стены и головешки. Нет
ни детонаторов, ни огнепроводного шнура, ни замедлителей, ни конденсаторов. Так нет, менты
утверждают, будто там, в погребе, я прятал емкость с кислотой и мазутом и еще аммиачную
селитру, на основе которой и производил самодельные взрывные устройства. Якобы пара
емкостей не воспламенилась. Но они забыли, что у меня есть садовый участок, а селитра -
всего лишь удобрение. И нет такой статьи в УК, где гражданину страны, уважаемому человеку,
учителю подрастающего поколения, облеченному всеми конституционными правами,
запрещается хранить в личном гараже кислоту и мазут. Ведь правильно?"
"Слушай, чувак, я ведь УК наизусть не учил", - Элвис испытал первые приступы
головной боли, решив, что ни сна, ни отдыха, ни покоя в компании с полусумасшедшим
химиком не будет. И оказался прав. Когда после бессонной ночи его выдернули на допрос,
Элвис обрадовался так, получил билет на свободу. Но мучения только начинались.
В следственном кабинете молодой дознаватель по фамилии Суходол, унылый, как нищий
на паперти, не разрешил Элвису связаться с адвокатом, мол, всему свое время, еще успеете.
Затем задал четыре десятка вопросов, бисерным почерком записал ответы в протокол допроса
свидетеля и без долгих предисловий выложил на стол обвинительной заключение, уже
подписанное судьей. Элвис оторопело пробежал глазами сточки и присвистнул от удивления.
Ему клеили разбойное нападение на некоего Сергея Сергеевича Бурмистрова, охотника
любителя, с целью завладения двустволкой двенадцатого калибра и боеприпасами. А также
умышленное убийство из гладкоствольного охотничьего ружья гражданина Месяца, а также
еще двух мужчин, не установленных следствием. "Слушай, парень, это бред какой-то, - Элвис
потер лоб ладонью. - Я двустволку в руки сто лет не брал. В тот день, когда мочканули этого
Месяца, я Москвы не выезжал. То есть выезжал... Но к убийству этого хрена я отношения не
имею". "Выбирай выражения, - нахмурился Суходол. - Хрен в огороде. А здесь граждане".
"Но я не убивал никаких граждан и стволы ни у кого не отбирал. И вообще я не собираюсь
грузиться статьями УК как индийский слон", - Элвис потянулся к пачке сигарет, лежавшей на
столе некурящего Суходола, но тот отрицательно помотал головой.
"Я всего лишь дознаватель, - ответил он. - Вас переведут в СИЗО, там вы встретитесь
со следователем. А пока просто подпишите бумажку. Вы расписываетесь в том, что
ознакомлены с предъявленными вам обвинениями". Переведут в СИЗО... Местные пинкертоны
торопятся. Элвис в давние года попавший под следствие и освобожденный за отсутствием
доказательств, хорошо помнил, что тогда в изоляторе временного содержания он проторчал
недели две. А тут скорый перевод в СИЗО. По всем приметам выходит, что его дело так себе,
кислое. Элвис подмахнул постановление и снова потянулся к сигаретам, на этот раз Суходол
разрешил курить. "Подробно обо всех обстоятельствах дела вы поговорите со следователем, -
сказал он. - Будут проведены все следственные мероприятия". "А вы мне ничего не
скажете?"- усмехнулся Элвис.
"Я обязан по закону объяснить суть предъявленных вам обвинений. Предварительная
версия, такова. Вы испытывали личные неприязненные отношения или имели финансовые
проблемы с покойным Анатолием Ивановичем Месяцем, бизнесменом из Никольска. Очевидно,
вы пообещали ему урегулировать ваши отношения или заплатить долги, выманили покойного
гражданина на территорию лесничества. Удобное место для расправы, тихое, вокруг ни души.
Лесник Рыбников, попытавшийся предотвратить преступление, был жестоко убит в своем доме,
который, заметая следы, вы подожгли. Но по какой-то причине вы оказались без оружия. По
версии следствия, оставили ствол в сгоревшем доме или случайно утопили его в болоте. Тогда
вы совершили нападение на одинокого охотника Бурмистрова, ждавшего в засаде дичь.
Завладев его ружьем и патронами, хладнокровно расправились с Месяцем и двумя его
спутниками. А затем, дождавшись, когда стемнеет, вы уехали с места преступления на
мотоцикле, прихватив свою сообщницу. Вы хотите что-то пояснить по делу?"
"О существовании покойного Месяца я узнал только сейчас, в этом кабинете, - сказал
Элвис. - Поэтому не мог иметь с покойником денежных или личных счетов. Вот и все
пояснения. Я не хочу долго гонять пургу. Как говориться, много скажешь - много дадут".
"Ничего не скажешь - ничего не дадут, - продолжил мысль Суходол. - Это байка не про
вас. Лучший выход - чистосердечное раскаяние. Впрочем, я был уверен, что именно так вы и
ответите: ничего не знаю. Кстати, не хотите назвать имя вашей сообщницы?"У меня не было
сообщницы". Дознаватель кивнул головой: "Значит, вы действовали в одиночку? Верится с
трудом. По-мужски я вас понимаю. Когда идешь на дно, тащить за собой женщину... Это не
по-джентельменски".
Через десять минут Элвис получил на руки копии обвинительного заключения и копию
постановления о привлечении его в качестве обвиняемого и снова оказался в камере наедине с
умным учителем географии.
"Теперь вы сами видите, какое беззаконие тут творится? - спросил учитель, прочитав
документы Элвиса. - Я всю жизнь отдал бескорыстному служению науке, старался взрастить
семена знаний в душах детей и подростков, все лучшее им отдавал. Знание, опыт, свою душу. И
так далее. И вот он горький итог моего пути, - учитель развел руки в стороны. - Так меня
отблагодарило государство за тяжелый самоотверженный труд. Все, что я когда-то имел,
вывалилось из моих мокрых штанов. И уже не поднять, потому что спина не гнется. Радикулит.
Права моя покойная незабвенная Зиночка. Она часто повторяла, что я невезучий человек".
Элвис сунул бумажки в карман штанов. Неожиданно учитель наклонился к нему, горячо
прошептал в лиц: "Скажите, что мне делать? Что? Я просто подыхаю от страха. Я схожу с ума.
Что же мне предпринять? Скажите?"Молитесь, - посоветовал Элвис после минутного
раздумья. - Или пойте "Богородицу". "Старый грузинский еврей, поющий на допросе
"Богородицу"... Что ж, это забавно, - сказал учитель. - Очень забавно". И горько заплакал.
В тот же день Элвиса доставили в следственный изолятор, посадив на "сборку"в
огромную камеру с высоким потолком, где вдоль стен были установлены узкие лавочки, на них
маялись десяток вновь прибывших арестантов, ожидая оформления бумаг, анализа крови,
снятия отпечатков пальцев, фотографирования и прочих формальностей, после которых людей
разведут по разным хатам.
Давно стемнело, когда Элвиса заткнули в камеру на втором этаже, большое помещение с
трехъярусными шконками. Это был обычный общак, набитый всяким сбродом, случайными
пассажирами, первоходцами, мужиками, комерсами, а не камера с литером "спец"для
рецидивистов, буйных блатняков и воровских авторитетов. В камере на сорок рыл оказалось
человек двадцать, не больше. Утомленный бесконечным тяжелым днем, Элвис, преступив
порог, поприветствовал сокамерников: "Здорово, братва". И, получив приглашение, присел к
дубку, широкому столу, стоявшему под зарешеченным окном, переговорил с воровским
положенцем, смотрящим по камере, коротко и ясно объяснив, что за статью ему клеят и что "на
общее"ему, пока не придет подогрев, кинуть нечего.
Еще через полчаса он, подложив под голову кожанку, растянулся на средней шконке.
Верхний свет вырубили, только над дверью горела яркая лампочка под железной решеткой.
Кажется, Элвис должен был уснуть, еще не успев закрыть глаз, но сон не шел. Кто-то из
сердобольных контролеров оставил на ночь открытой кормушку, отверстие в двери, через
которую подвали пищу, это для лучшей вентиляции. Но дышалось тяжело, из бетонных стен,
кажется, насквозь пропитанных удушливыми испарениями, сочилась вода. Были слышны шаги
к коридоре, вертухай, мотался от двери к двери, заглядывая в глазок, за окном завывал ветер,
налетавший с реки, кто-то громко с присвистом храпел на верхней шконке, кто-то кашлял
взахлеб.
Элвис спрашивал себя: как он оказался в этой помойке и когда отсюда выберется. Он
думал о том, где сейчас Бобрик и Ленка. И успокоился той мыслью, что им сейчас наверняка
лучше, чем ему.
Выбравшись с заднего сидения "Мерседеса", Михаил Адамович Демидов велел водителю
поставить машину за угол и ждать его возвращения. В здание театра он вошел со служебного
входа, назвал охраннику свою фамилию, добавив, что договорился о встрече с главным
режиссером, и, расписавшись в журнале для посетителей, лифтом поднялся на третий этаж.
Здесь он едва не заблудился в бесконечном кривом коридоре, уходящим куда-то в темноту.
Ударившись об огромный сейф, стоящий на дороге, он догадался постучаться в первую же
дверь и подробно расспр
...Закладка в соц.сетях
