Жанр: Детектив
Остановка
...ерепахина.
— Да какое это отношение имеет?..
— Прямое.
Тогда она вышла из-за стола, наклонилась над комодом, выдвинула ящик,
нащупала что-то под сложенными простынями и достала.
— Читайте. — Два свернутых пополам тетрадных листика она положила
перед Мазиным. — Читайте вслух.
Но Мазин протянул их мне.
— Прочитай. Ты знаешь его почерк.
Я вытащил очки. Сразу было заметно, что запись сделана позже, чем все
остальные. Чернила меньше выцвели. Первая строчка была видна очень ясно,
но я никак не мог найти силы произнести ее.
— Читай, — повторил Мазин.
Я произнес с трудом:
—
Это я убил Михаила...
Никакие смягчающие причины и обстоятельства не могут оправдать меня в
собственных глазах. А именно это главное. Меня не утешает формальная
логика, которая гласит — после не значит поэтому. Я знаю, то, что
случилось после, произошло поэтому. Но я не пошел и не рассказал. Смешно,
если бы мне пришлось доказывать суду собственную вину. Но и это отговорка.
Почему же я скрыл правду? Не хотел причинить ей незаслуженные страдания? А
если честно, струсил? Нет, не знаю. Но я виноват
.
На другой странице была одна короткая запись.
Как случается такое? Живет человек, любит, надеется. И вдруг на него
обрушивается...
Видимо, он собирался продолжать, но раздумал или помешало что-то.
Фраза оборвалась, и ничего больше написано не было. Музыка, какая-то
современно-нелепая, вдруг громыхнула за окном, во дворе, и тут же, к
счастью, приемник или магнитофон прикрутили.
Мы посмотрели на Полину Антоновну.
— Он не убивал его.
— Расскажите, — попросил Мазин.
Она отодвинула от себя чашку.
— Не думала, что придется, не хотела... Ведь вся жизнь его
исковеркалась. Ну, да теперь что...
— Я и представлял... — начал было я, но тут же заметил, что сказал
представлял
вместо
не представлял
, и умолк. Вовремя. Нельзя было ей
мешать.
— Он любил Наталью. А она его нет. Что поделаешь? Сердцу не
прикажешь. Но он очень любил. И вдруг узнал, что она любит Михаила. И не
только любит. Ребенок будет. Произошло объяснение. Здесь. Но что и как, я
не слышала. В кабинете говорили. Да я и не подозревала, о чем. Потом вышли
все втроем... Третий Женька Перепахин. Он и узнал, что Михаил к Наталье
ходит, и сказал Сергею.
— Сказал... Он сказал.
— Понятно. И они ушли?
— Недалеко. Только во двор спустились... Вдруг возвращается Сережа.
Очень быстро. И лица на нем нет.
Что с тобой?
—
Тетя, я ударил его.
Сильно ударил
. —
Кого?
—
Михаила
. —
Как? Почему?
—
Он подлец. Он
мне такое говорил... Про Наташу. Он так назвал ее... Я ударил его палкой.
Он упал, кажется...
Полина Антоновна прервалась:
— Сейчас я...
Она покинула нас на минуту и возвратилась с палкой. Я сразу узнал эту
палку. Она досталась Сергею от деда, вишневого дерева палка с тяжелой
металлической ручкой. Он пользовался ею долго, а потом перестал. Говорил,
что с ногой стало лучше. Теперь я вспомнил, что произошло это после смерти
Михаила.
— Вот! — Полина Антоновна положила палку на стол. — Сергей ударил,
тот перехватил палку, поскользнулся, упал. Так я поняла со слов Сережи. Я
набросила платок, побежала во двор. Все-таки ударил, упал... Мало ли
что... Но честью и совестью клянусь, Михаила я не видела. Во дворе его не
было. Только эта палка валялась. Я подобрала ее...
Полина Антоновна остановилась, чтобы передохнуть.
— Не волнуйтесь, — сказал Мазин. — Мы вам верим.
— Не вру я. Какой смысл? Особенно теперь. Да разве одним ударом
такого парня убьешь! Он вырвал палку у Сергея, бросил ее и пошел... Я
вернулась, говорю:
Успокойся, Сережа, нет его во дворе. Ушел Михаил.
Расскажи все толком
. Сергей рассказал.
Если так, — я сказала, — пусть не
возвращается
. И он не вернулся. Через час шум во дворе, милиция приехала,
мертвого нашли в подворотне. Но погиб он не от руки Сергея.
Мазин ощупал металлическую ручку.
— Да. Смертельный удар был нанесен другим предметом.
— Спасибо, — наклонила голову Полина Антоновна. — Но промучился
Сергей всю жизнь. И моя вина тут есть. Я ему рассказывать запретила.
Не
смей из-за подлеца жизнь губить!
Не его вина.
А он писал иначе.
— Вы думаете, он вас послушался? — уточнил Мазин.
— Ее он не хотел впутывать, вот что тут роль сыграло.
Полина Антоновна сказала все.
Но как ни потрясло меня прочитанное и услышанное, суть дела осталась
прежней. Убил Михаила все-таки случайный подонок, и винить в его смерти
Сергея, Полину Антоновну или самого погибшего, оказавшегося совсем не тем
человеком, каким виделся нам в юные, во многом наивные годы, можно было
лишь чисто житейски, отдаваясь чувствам, вины юридической ни на ком,
разумеется, не было. Так я размышлял, упустив при этом нечто очевидное и
существенное, чего не мог, конечно, упустить Мазин.
— Был еще Перепахин.
— Женька? Нет, его не было.
— Вы говорили, что они вышли втроем.
— Вышли вместе, это верно, но только спустились вместе. В дворе,
когда ссора снова вспыхнула, Женька сказал:
Ну, разбирайтесь сами
. И
ушел.
Наверно, мы с Мазиным одновременно подумали об одном — Перепахин мог
считать Сергея убийцей. Но Полина Антоновна будто подслушала нас.
— Потом Сергей все рассказал ему. Женька поверил, это так. Он любил
Сергея. Всю жизнь от него не отставал.
Что ж, и тут был резон. Вряд ли Перепахин так тянулся всегда к
убийце. Скорее бы отошел. Умолк, хотя бы из нежелания в суде фигурировать,
и отошел. Забыть бы постарался.
— Вот вам и все, — заключила Полина Антоновна. — Не хотела я
говорить, а теперь вроде даже полегчало. Лучше правду не таить. И что бы
вы ни сказали, я Сергея не виню. Как он мог поступить иначе? Парень,
мужчина. И его оскорбили, и девушку предали. Должен был ударить, я считаю.
А дальше все пошло по случайности. Если и есть вина, то на мне. Вяжите
старуху. Раз закон требует.
— Закон, Полина Антоновна, не мертвая машина. Он тоже кое-что
понимает. Не такая уж слепая Фемида, хоть и с завязанными глазами. Если бы
косила слепо, наверно, люди бы с этим не смирились.
Мазин встал, глянув на часы.
— Спасибо вам. Вам легче, и нам тоже. Мы к вам не из праздного
любопытства, поверьте.
— Верю, — проронила она.
— Ужасная история! — сказал я Мазину, садясь в машину. Но он думал о
своем и на мои эмоции не откликнулся. Тогда я пустил пробный шар иного
рода: — Я понимаю, тебе это мало что дало. Но я потрясен.
— А мне предаваться воспоминаниям некогда. Я должен дело довести. То,
которое я проиграл когда-то.
— Каким образом? В сущности, что было, то и осталось. Кто убийца по
закону? Тот, кто нанес смертельный удар. А его все равно не найти. Помнишь
вывороченные карманы? Что в них было? Он же бедный студент. Две-три старых
десятки в лучшем случае. Ни фамильных перстней, ни именных часов, ни
портсигара с монограммой, никаких обличительных предметов. Мразь,
преступник наткнулся случайно и убил, воспользовавшись грошами. Если он
жив, его уже никогда не уличишь. А скорее всего сгнил где-нибудь или
дружки прирезали.
— Все может быть, — вздохнул Мазин. — Но все-таки нужно поговорить с
Перепахиным.
— Сейчас?
— Потом можем не успеть. Он ведь ходячая развалина. Был. А сейчас
лежачая. После этой встряски у него все обострилось — и печень, и
сердце...
— Неужели так плохо?
— Медицине виднее. Но я одно знаю, к черте он сам вышел, а вот за
черту его подтолкнули, во всяком случае, подтолкнуть пытались.
Иногда такая настойчивость не убеждает меня, а вызывает даже
противодействие.
— Но почему ты категорически отвергаешь попытку самоубийства? Ведь
была надпись в членском билете?
— Надпись — пьяная выходка. Ему не дали работу в реставрационных
мастерских. Это мы установили. Вот он и намарал в знак протеста.
— Так просто ларчик открывался?
— Непросто. Этот ларчик один из многих, как содержимое сундука, в
котором Кащеева смерть хранилась. Не ларчик, одна из матрешек.
Машина бежала по людным улицам, мимо домов, магазинов, стеклянных
витрин, деревьев, по-осеннему одетых людей в плащах, с зонтами,
предусмотрительно подготовившихся к непогоде, а осень, прохладная, все еще
радовала ясным небом, солнцем, добродушно светившимся где-то за высокими
зданиями. Было хорошо, и хотелось, чтобы никто из этих поспешающих или,
наоборот, медлительных прохожих никогда не испытал боли и горечи, жил
достойно и честно и не знал и не подозревал, почему мы едем мимо в машине.
Пышные, но увядающие уже цветы покрывали просторную площадку перед
больницей. Мы вышли, поднялись к главврачу.
— Как? — спросил Мазин, и я понял, что он здесь уже не в первый раз.
Врач потрогал переносицу коротким пальцем.
— Боюсь обнадеживать. Если хотите, вообще удивительно, что он жив.
— Но он же еще не старый, — не выдержал я.
— У алкоголиков время течет иначе, — ответил врач.
Мы накинули халаты и вошли в палату, где я совсем недавно
разговаривал с Перепахиным. Он снова был тут один, но на этот раз лежал. И
заметно было, что стало ему хуже.
И тем не менее я бы не сказал, что наше появление вызвало в нем
протест. Напротив, тусклые глаза чуть посвежели. И все-таки это были уже
совсем не те глаза, что видел я несколько дней назад. Исчезла подвижная
детскость, молодившая рано постаревшее лицо. На подушке лежала голова
старика. Врач был прав, время, убыстренное пьяным угаром, сделало свое
дело.
— Какие люди, — произнес он, желая говорить иронично, а сказал тихо и
без всякого выражения. — Яблоки принесли?
— Мы по делу, Евгений Иванович.
— А разве со мной можно еще иметь дела?
— Только один вопрос. — Он не возразил. — Вы не можете вспомнить, что
с вами было перед тем, как вы попали в больницу?
— Какая разница...
— Вам хотели повредить.
— Чем? Водкой? Нет. Это я сам. Я говорю:
Зачем ты эту гуделку
завел?
А он:
Я тебе кофе смолоть хочу
. —
Не надо мне кофе. Дай лучше
водки
. Он дал...
— Кто?
— Не помню. Мало ли кто... Я к каждому зайти мог. Там на дачах меня
все знали.
— Это на даче было? — спросил я.
— На даче, — ответил он равнодушно.
— Хлюст! — вдруг неожиданно для самого себя произнес я громко. Слово
будто хлестнуло, и Перепахин вздрогнул.
Я хотел было тут же спросить, уточнить, но Мазин схватил меня за
руку. Я понял: важно не пережать, не вынудить, подтвердить то, что в наших
головах сидело, а получить осмысленное добровольное показание.
Лицо Перепахина приобрело недоброе выражение.
— Он поил...
— Вадим?
— Хлюст, — подтвердил он тихо.
— Вы не ошибаетесь?
— Нет, все вспомнил. К нему меня занесло... пьяным ветром.
— С набережной?
— Какой набережной?
— Вы оставили на набережной пальто.
— Не помню... Нет, не оставлял. Что я, псих? И не люблю я набережную.
Вода бежит темная. Мне еще с детства снится темная вода. Я этот сон не
люблю...
Он говорил монотонно, будто сам с собой.
Насколько можно ему верить?..
И вдруг спросил:
— Мне крышка?
Мазин положил руку на одеяло, которым был укрыт Перепахин.
— Так думать не нужно.
— Дети у меня... Что вам еще сказать?
— За что он мог вас ненавидеть?
Перепахин долго молчал.
— Я сам виноват.
Ясно было, что он снова утрачивает силы. И он понимал это. И
предложил решение, которого я не ждал.
— Трудно мне... говорить... Отвечать... Думать нужно... Вспоминать...
А вы не можете магнитофон мне дать? Я бы по слову... понемножку рассказал.
Длинно это и трудно. Но я не сплю ночью. Понемножку... Можете?..
Вот и кончилась моя затянувшаяся остановка.
Мы прогуливались с Мазиным по перрону, ожидая припоздавший поезд.
Солнце упорно держалось, и надежды мои не иссякали. А настроение в целом
было минорное. Все разъяснилось, жизнь поставила точки. Тайное, скрытое
стало явным, а справедливость заняла достойное место. И все-таки... В ушах
звучала длинная перепахинская запись. Хотя паузы и удалили — говорил он с
большими промежутками, — сама речь не имела организованной
последовательности, и требовалось напряжение, чтобы проследить за
================================================================
Шестаков П. А. Страх высоты; Через лабиринт; Три дня в
Дагезане; Остановка: Повести. — М.: Дружба народов, 1990. Т.
18. — 576 с. — (Б-ка
Советский детектив
в 30 т.).
Тираж 90 000 экз. ИБ № 0034.
Редактор Т. Костина. Художественный редактор А. Никулин.
Художник В. Сурков. Технический редактор Г. Такташова. Корректор
З. Тихонова.
================================================================
Закладка в соц.сетях
