Жанр: Детектив
Остановка
...ции? Интересовался
монетами?
Почему-то ей было трудно отвечать.
— Давно уже об этих монетах ничего не слыхала.
Тогда Игорь Николаевич сузил рамки вопроса.
— А когда вы из дому вышли, на улице, во дворе никого из знакомых не
встречали? Или видели мельком, может быть?
Полина Антоновна задумалась. Игорь Николаевич не торопил.
— Так ведь скажешь, а вы человека на цугундер...
— Не беспокойтесь.
Сказано было просто, но убедительно.
Полина Антоновна повернулась ко мне.
— Ты, Коля, Женьку Перепахина помнишь?
Фамилия, прямо скажу, прозвучала неожиданно, однако я припомнил. Но
не более. Я вспомнил паренька щуплого, робкого, из тех учеников, что выше
тройки оценок не признают, на которых орут учителя и с которыми не прочь
недобро пошутить те, кто посильнее. Обычно они теряются куда-то после
школы и довольно быстро выпадают из памяти. Но Перепахин не выпал, потому
что в классе, где он учился вместе со мной и Сергеем, Сергей его опекал —
то помогал задачу решить, то вступался, если уж
шутки
здоровых оболтусов
переходили черту. Как-то, не помню уж чем, довели Женьку до исступления,
он схватил перочинный ножик и заорал, обливаясь слезами:
Убивать вас,
убивать...
За это его могли отколотить уже не в шутку, но Сергей встал между
Перепахиным и обидчиками и сказал:
Хватит, ребята
.
А его обычно слушались.
Помнил я, что и после школы какие-то приятельские отношения у них
сохранялись, но больше не помнил ничего и, заезжая к Сергею в последние
годы, о Женьке Перепахине не слышал ни слова.
— Очень смутно, Полина Антоновна.
— Я его утром у пивного бара видела. Там перед открытием вечно алкаши
топчутся.
Бар, а точнее обыкновенная забегаловка, которую назвали баром, чтобы
цену на пиво повысить, находился рядом, за углом. Но при чем тут Женька
Перепахин?
— Разве он бывал у Сергея?
— Бывал. Отогревался у огонька.
— Кто ж он такой сейчас?
— А леший его знает. У него каждый раз то работа новая, то жена. И
гонят отовсюду. И с работы, и из дому. Пропащий человек.
Удивительно... Умный, самоуглубленный Сергей и никчемный, пропащий
Женька. Что общего?..
— Вы думаете, Сергей Ильич мог его ждать? С коньяком? — спросил Игорь
Николаевич.
— Он без приглашения являлся. Постучит:
Здравствуйте!
—
Здравствуйте!
—
Сережа дома?
—
Дома
. —
Я на минутку
. И сидит
допоздна. А коньяк он не пил. Он из тех, что эту, как ее, бормотуху
хлещут.
Полина Антоновна потянулась, чтобы долить чаю Игорю Николаевичу, но
он перекрыл стакан ладонью.
— Спасибо. Очень хороший чай. А больше вы никого не встретили?
— Нет.
— Ну, и за это спасибо.
Игорь Николаевич встал.
— Пора мне.
— Как же мы узнаем?..
— Ваши координаты мне известны, а свои я оставил Николаю Сергеевичу.
Он поживет тут немного с вашего разрешения.
— Рада буду.
— Всего пока доброго. Крепитесь.
Она проводила Игоря Николаевича, вернулась и развела руками.
—
Крепитесь!..
А что ж остается? Буду. Жить-то осталось всего
ничего. Но пока жив, о живом нужно... Как думаешь, не наврала я лишнего?
— О чем вы?
— Да о Женьке этом.
— Никогда не мог понять, как у человека на человека рука поднимается.
— Да уж сам видишь. — И добавила тихо: — И не такое бывает.
— Насколько я помню Перепахина...
— Не о Женьке речь. Ну его совсем. Приспичило опохмеляться
проклятому. А у меня душа не на месте.
— Из-за Перепахина?
Она посмотрела на меня прямо.
— Думаешь, совсем старуха из ума выжила? Горе такое, а она о пустом
человеке печется!
Приблизительно так я и думал.
— Игорь Николаевич показался мне человеком опытным и разумным. Так
что нет оснований...
— Беды ждать? У каждой беды свое основание. Разве я сегодня ждала?
И тут, впервые, опустив голову на сжатые сухие кулаки, она заплакала.
Чем мог я утешить эту старую женщину? Что ей были сейчас слова, самые
искренние, самые сочувственные? Ведь нет Сергея...
В мою жизнь он вошел в школьные годы. Они же послевоенные, трудные и
счастливые. Трудные потому, что не зажили раны, счастливые потому, что
какими же им еще быть после всего пережитого? Хотя, по справедливости, я
был более счастливым, чем Сергей. Мои родители остались живы, а его
погибли. Произошло все обратно здравому смыслу. Его отец и мать были
значительно старше моих по возрасту, призыву не подлежали. Напротив,
отец — крупный специалист — был своевременно отправлен в тыл вместе с
семьей, а мои ушли на фронт. И вернулись. Отец израненный, мама,
поседевшая в плену. А эшелон, в котором уехал Сергей, разбомбили.
Наверно, это был самый страшный час в его жизни. Отец и мать погибли,
а сам он был ранен в ногу. Залечили ее плохо, и Сергей долго еще ходил с
палкой. Палка была солидная, с тяжелым литым набалдашником, досталась она
ему, как и роковая коллекция, от деда-профессора. А квартиру профессорскую
по причине уменьшения жильцов уплотнили, и Сергею с теткой, которая
привезла его из детского дома, куда попал он после бомбежки и госпиталя,
пришлось и коммунальную жизнь пережить. К счастью, подселенный сосед
оказался со влиянием и возможностями, и площадь разделили так, что у
Сергея с Полиной Антоновной остались две отдельные комнаты, что по тем
временам было большой удачей.
Так они и устроились на всю жизнь под одной крышей, два одиноких
человека с разными вкусами — Сергей в тесном забитом сверх меры кабинете,
и тетка в своем просторном жилье. Полина Антоновна осталась одинокой не по
своей воле, а вот почему Сергей? Такой вопрос легче задать, чем получить
ответ. Да и что за ответ? Не сложилась личная жизнь? За этими словами
всегда многое кроется. Может быть, с того началось, что на танцах
приходилось стоять у стены, неуверенность подавляла, какие-то черты
характера сказались, обстоятельства не благоприятствовали. Вот и упустил
время. А потом привык, может быть, нашел даже в своем положении
определенные преимущества, да так и остался холостяком. Многие такую жизнь
не одобряют. И Сергея предостерегали от холодной старости. А оказалось,
что предостерегали зря, без старости обошлось...
Старость уделом Полины Антоновны осталась.
Она тем временем встала, вытерла лицо, одолела себя и снова
Перепахина вспомнила.
— Принеси, пожалуйста, книжку телефонную.
Я принес справочник из прихожей.
Полина Антоновна надела очки, начала листать страницы.
— Вот его адрес.
— Женькин?
— Его, баламута. Правда, квартира не обозначена.
— Зачем вам адрес?
Она не ответила.
— Но я знаю, он в маленьком доме живет, найти квартиру нетрудно.
Я повторил вопрос.
— Будь добр, уважь старуху. Это близко. Пешком дойти можно.
— Да зачем?
На лице у нее появилось виноватое выражение. То ли перед Женькой вину
чувствовала, то ли меня обременять стеснялась...
— Повидать бы его.
Я вздохнул. Предложение Полины Антоновны казалось мне старческой
блажью, но разве мог я отказать ей в сложившемся положении!
— Что же я скажу ему? Предупрежу, чтобы бежал?
— Куда ему бежать! Поглядишь просто, взяли его или гуляет. Ведь
заспешил-то Игорь Николаевич, сам видел.
— Ну а если взяли?
Мысль о том, что Женька мог убить Сергея, казалась мне, однако,
дикой.
— Будем знать.
— А если гуляет?
— Тогда как найдешь нужным.
Частный сыщик я, что ли!..
Но желание пойти уже возникало понемногу. Вдруг что-то и прояснится.
Все легче, чем сидеть в неизвестности, дожидаясь звонка Игоря Николаевича.
— Схожу, Полина Антоновна. Только адрес запишу. Память уже не та...
Квартал, в котором жил Перепахин, был совсем не похож на улицу, где
стоял дом Сергея. Реконструкция и снос обошли его пока стороной. До
революции мелкие наживалы строили здесь
доходные
домишки в один-два
этажа с маленькими двориками. Сейчас люди понемногу покидали обветшалые
строения, однако дом, в котором я искал Перепахина, не выглядел
запущенным. Старые стены были заплетены диким виноградом, двор недавно
асфальтировали.
У ворот женщина неопределенного возраста развешивала белье на
веревке, протянутой от дома к забору.
— Вы мне не подскажете, как найти квартиру Перепахина?
Женщина оглядела меня с нескрываемым любопытством.
— Вон, по лестнице, — махнула она наконец рукой с прищепкой. — Он вам
сам нужен?
— Сам.
— Нету его.
— Нету?
— Нету.
Пояснять свои слова она не стала, отвернулась и занялась бельем.
— А вы не родственница?
— Еще чего!
Сказано было выразительно и к дальнейшим вопросам не располагало.
По гнущимся под ногами ступенькам я поднялся на площадку, своего рода
балкон, опоясывающий весь второй этаж. Отсюда двери вели в квартиры, сюда
же выходили и окна.
Я постучал. Дверь была не заперта, но мне никто не ответил.
— Можно к вам? — спросил я громко.
— Кто еще? — послышался неприветливый голос.
Входить не хотелось, однако я толкнул дверь. В крошечной прихожей мне
пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться о педаль висевшего на стене
велосипеда. За прихожей шла комната. Прежде всего я увидел детей.
Мальчишка лет двенадцати в истерзанных джинсах наблюдал за пыхтящей
стиральной машиной. Девочка поменьше кормила манной кашей малыша,
повязанного слюнявчиком.
— Здравствуйте, — сказал я.
Откуда-то изнутри квартиры появилась женщина в халате. Не отвечая на
приветствие, она смотрела хмуро, выжидательно.
— Мне нужен Женя Перепахин, — произнес я неуверенно.
— Опоздали.
— Он ушел?
— Ушли... его.
Неужели все-таки он?!
— Как? Куда?
— Милиция забрала.
Сомневаться больше не приходилось, но я пробормотал неловко:
— Может быть, это ошибка...
— Какая ошибка! Сидел тут, побрякушками любовался. С поличным и
взяли.
— С монетами?
— А то с чем же! Увидал милиционера в окно — раз их под подушку.
— Там и нашли? — спросил я без особой надобности.
— И не искали. Сам отдал, как милиционер у него спросил.
— Милиционер пожилой?
— Почему пожилой? Молодой парень.
— А пожилой среди них был? В штатском?
Не знаю даже, почему я так допытывался об участии в аресте Игоря
Николаевича. Наверно, испытывал потребность убедиться, что все это не
дурной сон. Однако, напротив, совсем не убедился.
— Среди кого? — не поняла меня жена Перепахина. — Один был парень.
Чего тут другим еще делать? Это ж не бандита ловить...
Будничность ее слов никак не вязалась с моим представлением об аресте
убийцы, опасного преступника. Рядовой милиционер среди бела дня, в форме,
поднимается спокойно по лестнице... Ерунда неправдоподобная.
— Странно. Значит, Женя... — я поколебался, подбирая слово, —
присвоил чужие монеты? Из коллекции взял?
Женщина в ответ неожиданно закричала:
— Монеты взял! Плевать мне на эти монеты. Он кровь мою выпил, жизнь
сгубил, а теперь на казенные харчи сядет, на химию устроится. Не клят, не
мят... А я с этими тремя ртами как, а?!
Я взглянул на детей, почему-то ожидая увидеть три широко открытых
рта, но рты были сомкнуты, даже евший кашу маленький сжал тоненькие губки
и испуганно смотрел на мать.
Что это она?.. Не знает? Какая химия
! Не клят, не мят!
Он же
убил. С поличным и взяли
. А она, выходит, не знает. Сказать? Язык не
поворачивается. Лучше пусть без меня узнают. Хоть немного позже. Бедные
дети...
Я смотрел растерянно и бессильно.
— И зачем я с таким паразитом связалась! Тунеядец, захребетник
проклятый, ворюга! Пожалела на свою голову. Думала, бедный человек,
невезучий...
— Пожалуйста, успокойтесь!
— Да как я могу успокоиться? Как?! Если б я его сейчас увидеть могла,
топором бы изрубила, собственными руками...
Но не зря говорят, что трагедию всегда может сменить фарс.
Старший мальчик, угрюмо отвернувшийся от матери и смотревший уже не
за стиральной машиной, а в окно, вдруг крикнул:
— Да вот же он, мам! Вон идет!
Как говорится, я не поверил глазам. Через двор в самом деле шел
маленький, обтрепанный человечек без шапки. Клочья седых, спускавшихся до
воротника волос не могли скрыть давно определившейся лысины. Навряд ли я
узнал бы в нем Женьку Перепахина, встретившись на улице. Но сейчас
сомнений не было. Девочка, кормившая братишку, запрыгала с ложкой по
комнате.
— Ура! Папку из тюрьмы выпустили!
Под эти слова Перепахин и вошел в комнату.
— Замолчи, глупышка. За что же папку в тюрьму сажать?
Произнес он это несколько смущенно, глядя на меня, и тоже, конечно,
не узнавая.
Пришлось представиться и довольно невнятно пояснить, почему я
оказался в его квартире. Но Перепахина мои разъяснения полностью
удовлетворили. И вообще он был в отличном расположении духа.
— Видишь, Оля, сколько лет с другом не виделись, а он сразу поспешил,
как я в беду попал. Спасибо, Николай!
И он протянул мне руку не без достоинства. Оля, только что рвавшаяся
к топору, примолкла. Я тоже ждал разъяснений. Перепахин повесил пальто,
провел ладонью по лысине.
— Конечно, понервничать пришлось. Когда я в комнату вошел, — ахнул.
Так и в милиции сказал:
Вы что, с ума посходили, я как его увидел —
ахнул! А у вас такие подозрения
. Ну, это они меня уже на пушку брали.
Вскрытие-то показало...
— Что?
— Инфаркт, брат, обширный.
— Сердце? А рана на голове?
— Это чепуха. Это он, когда падал... об угол столика.
И хотя смерть осталась смертью, и Сергей так или иначе ушел навсегда,
я испытал некоторое облегчение. Ведь насильственная смерть подавляет
особенно, унижает человеческое чувство... вот пришел негодяй и отнял
жизнь, и никто не смог помешать, спасти, предотвратить. Бессилие перед
подлостью, жестокостью унижает. А с природой приходится считаться.
Милостей от нее все еще ждать не приходится, но ее суровая немилость
все-таки чуть легче переживается...
Отлегло и оттого, что Женька
реабилитировался
Хотя... Он понял.
— Про монеты думаешь?
— Да ведь взял.
— Вот чудак. Дело как было? Я вхожу. Сергей на полу Откуда мне про
инфаркт знать? Подумал, как и все, — убили. Почему? Коллекция? Ключ в
дверце. Открываю — все на месте. А сам думаю: сейчас сюда народ нагрянет,
и держи карман. Старуха-то ничего в коллекции не соображает. А знаешь,
сколько уникальных экземпляров до музеев не доходит? Ого!
— Ты, значит, чтобы сохранить, взял?
— А зачем же еще?
Я предпочел принять его версию. Пусть по существу Игорь Николаевич
разбирается.
— Ну и что ж дальше?
— А что? Дальше пусть, кому положено, действуют. Я на всякий случай
Скорую
вызвал. Ведь бывают и чудеса. Реанимации разные.
— Не случилось чуда.
— Знаю.
Вот и уточнилось, кто звонил. Правда, Игорь Николаевич об отключенном
телефоне говорил, но разве это мое дело, Перепахина допрашивать по
деталям? Главное-то, преступления не было. Хоть эта
чертовщина-детективщина закончилась, и то...
— А что ж ты в милицию не позвонил?
Он снова коснулся пальцами лысины, на этот раз как-то нерешительно,
виновато.
— Ну, струсил. Вдруг пришьют...
— Тебе? — охнула Оля, окончательно сменившая гнев на милость. — Да
Женя мухи не обидит, а на него наклепать такое! Что вы!
— Не шуми, мать, — успокоил супругу Перепахин. — Они там разбираются.
И Николай все понимает. Меня, кто знает хорошо, понимают. И уважают меня
люди. Вот Николай немедля прибежал. Правильно я говорю, Николай?
Я кивнул согласно.
— Вот видишь, Оля? А он у нас в классе, знаешь, какой ученик был! Его
ребята уважали. И Сергея уважали.
Кладбище, на котором хоронили Сергея, мне не понравилось. Нельзя
сказать, чтобы я был поклонником старинных склепов, мраморных ангелов со
склоненными долу скорбными ликами и мрачновато-пророческих эпитафий типа:
Прохожий! Я дома, ты в гостях...
. Однако тихие тенистые аллеи старого
кладбища, куда проводил я многих близких, говорили сердцу больше, чем этот
недавно отрезанный кусок голого поля, где умерших хоронили в строгой
последовательности, без традиционных семейных участков и оградок, изо дня
в день неумолимо заполняя поросшее бурьяном и жесткой степной травой
четырехугольное пространство рядами невысоких холмиков.
Над осенней степью прохладный ветер гнал редкие облака, и было видно
далеко в разные стороны — и растущий многоэтажный город, и ровную
лесополосу в противоположной стороне, и поблескивающее новое шоссе, по
которому подъезжали автобусы специального назначения, которые с некоторых
пор сократили грустную церемонию последнего пути и освободили городские
магистрали от мешающих движению автотранспортных медлительных процессий.
На залитой бетоном площадке неподалеку от подготовленной уже могилы
стояло три автобуса — проводить Сергея приехали коллеги и студенты.
Преподаватели держались поближе к месту погребения, студенты чуть поодаль
и не так печально и строго, как люди постарше. Но в общем происходило то,
что всегда бывает в подобных случаях, от добрых печальных слов до сурового
стука молотка. Правда, слез было меньше, потому что из близких
родственников провожала покойного одна Полина Антоновна. Она держалась
строго и мужественно, остальные лишь время от времени проводили по глазам
платками.
Одна только девушка обратила на себя мое внимание. Когда провожавшие
бросали на гроб положенные горсти земли, она протиснулась между
преподавателями, наклонилась быстро, подхватила глинистые комья, разжала
ладони и сразу же, не задерживаясь, пошла прочь. На дорожке ее догнал
высокий молодой человек, попытался остановить, положив руку на плечо, но
она не остановилась, и они рядом, миновав автобусы, двинулись в сторону
шоссе.
Все было кончено.
Отдавшие долг, соблюдая приличия, не спеша потянулись к машинам, но
голоса уже окрепли, полушепот сменился деловыми репликами.
Я шел с Полиной Антоновной, соображая, как поймать машину. Дело в
том, что коллеги автобусом собирались в кафе, где сняли зал для поминок.
Звали, конечно, и нас, но Полина Антоновна, поблагодарив, отказалась.
— Спасибо, спасибо за помощь, за хлопоты, но в ресторан не могу.
Обременительно в мои годы. Вы уж сами...
Коллеги не настаивали. А машина нашлась.
— Разрешите подвезти вас?
Предложение было уместно, но неожиданно. Говорил Игорь Николаевич. Он
стоял у приоткрытой дверцы светлой
Волги
, которая примостилась на
площадке позади автобусов. У могилы я его не видел. Да и вообще делать ему
тут было вроде бы нечего.
Еще когда я был у Перепахина, он позвонил Полине Антоновне и сообщил,
что смерть Сергея естественного характера. Из нас троих он испытал,
конечно, облегчение наибольшее, ведь разрешилось темное и, может быть,
трудное дело. Одним убийством меньше — это всегда хорошо, только
выдуманный Шерлок Холмс печалился, что преступность на убыль пойти может.
И конечно же, выразил Полине Антоновне сочувствие, причем особое,
потому что, как сказал Игорь Николаевич, он знал немного Сергея еще по
университету, хотя учились мы на разных факультетах.
Я говорю
мы
, потому что и сам понял теперь тот взгляд, которым
окинул меня Игорь Николаевич в комнате Сергея и который показался мне
почти подозрительным, а на самом деле свидетельствовал только о том, что
память его мою превосходила. Он и меня вспомнил. Впрочем, что
удивительного?.. Как у них говорится, — такая работа. А я был не на
работе, а в полной растерянности. Даже визитную карточку его в карман
сунул, фамилию не прочитав.
Теперь карточка пригодилась. Фамилия вдруг вырвала из прошлого лихое
какое-то студенческое сборище и парня в узких брюках, отчаянно
проколачивающего на расстроенном рояле модные буги-вуги. С узкими брюками
и бугами общественность боролась. Был даже стишок:
Когда студенты на досуге сплясали лихо буги-вуги,
Профком, багровый от стыда, прикрыл тот танец навсегда.
Я тогда был близок к точке зрения профкома. Немудрено, что через
столько лет я не опознал в представителе закона показавшегося когда-то
чересчур легкомысленным парня.
Однако такого рода мимолетных знакомств в человеческой жизни сотни
бывают, и неожиданных встреч тоже, и не так уж важно, помнятся они или
забываются, если только... неожиданное равнозначно случайному. Но на
кладбище Игорь Мазин, как я теперь его про себя называл, случайно
появиться не мог.
— Как вы здесь?
— Не знаю. Сел и приехал.
Вопрос мой фактически остался без ответа, но Полина Антоновна была им
довольна.
— Вот и молодец, что приехал. Забери старуху, забери. В автобусе
бензином воняет. И ехать тряско. И не по пути мне с ними. Они на поминки.
Я им только мешать буду. Без меня они по рюмке-другой опрокинут и забудут,
зачем собрались. Анекдоты рассказывать начнут. Ну, и пусть! Зачем мне их
смущать? Они свое дело сделали: и комиссию, и венки, чин чином... Спасибо
им. А ресторан или кафе, зачем оно мне? Он, Сережа, в сердце, вот тут...
Она прижала руки к груди.
— Садитесь, Полина Антоновна, садитесь, — поддержал ее за локоть
Мазин.
Мы вместе усадили старую тетку в машину.
Автобусы между тем уже двигались по узкой дороге, обогнать их пока
было невозможно, и Мазин медленно повел
Волгу
следом. Внезапно впереди
идущий включил предостерегающий красный сигнал и притормозил.
— Лена! — крикнули в окно. — Садись скорей!
Кричали той самой девушке, что ушла раньше с молодым человеком. Он и
ответил за нее:
— Езжайте! Мы сами.
— С ума сошли. Это же далеко.
— Поезжайте! — повторил парень.
Сказано это было так, как говорят — проезжайте! Тоном, каким
отвечают, когда хотят, чтобы оставили в покое, отстали.
И в автобусе отстали, а вернее, двинулись вперед и мы поравнялись с
молодыми людьми. Вблизи девушка оказалась старше, чем со стороны, и на
лице ее я увидел то, чего не замечал на лицах других — подлинно горестное
выражение, глубокое, без сомнения, чувство. Вдруг она увидела Полину
Антоновну и резко шагнула с обочины.
— Полина Антоновна!
Мазин остановился, а я опустил стекло.
— Что, Леночка, подвезти?
— Нет, нет... Можно мне к вам зайти?
— Конечно.
— А когда?
— Я всегда рада буду.
— Я зайду, зайду обязательно.
— Буду ждать тебя.
На этот раз спутник девушки не чинил никаких помех. Он только
рассматривал меня и Мазина, людей ему незнакомых.
— До свиданья, — сказала Лена, отступая на траву, и мы снова
двинулись.
— Спасибо! — донеслось вслед.
— Кто это? — спросил я.
— Аспирантка Сережина.
Полина Антоновна повернулась и взмахнула перед задним стеклом сухой
ладонью с носовым платком.
— Она вас хорошо знает, — заметил Игорь Николаевич, глянув в
зеркальце на две удалявшиеся от нас фигуры.
Девушка все еще держала над головой приподнятую руку.
— Лена к нам часто ходила. Она же работу писала под Сережиным
руководством.
— А он?
— Кто? — не поняла Полина Антоновна.
— Этот молодой человек.
— Муж, — ответила старая женщина коротко и недоброжелательно.
— Понятно, — кивнул Мазин, но спрашивать больше ничего не стал.
Тем временем мы выбрались наконец на шоссе, и он с удовольствием
прибавил скорость, плавно обойдя мешавшие нам до сих пор автобусы. Я
решил, что пришло время скорректировать наши отношения.
— Игорь Николаевич! Я, кажется, при первой нашей встрече несколько
оплошал. Оказывается, мы не совсем незнакомые люди.
— Оказывается, — согласился он.
— Столько лет прошло... Вот и не узнал. Простите великодушно.
Мазин засмеялся.
— Я не кинозвезда. В нашей работе
узнавание
не преимущество.
Я не удержался и съязвил немножко.
— В узких брюках вы приметнее смотрелись.
— Запомнили? Было дело. Натерпелся я тогда, между прочим. Эх, если бы
плохого человека по штанам узнавать можно было. Какое бы облегчение для
криминалистов!
Мне вспомнились потрепанные, с
бахромой
брюки Перепахина.
— А как с монетами, кстати? Поверили вы в перепахинскую версию?
— Это не такой простой вопрос, — не принял Мазин мою ироническую
интонацию. — Но лучше поверить.
Я тогда решил, что он Женькино семейное положение во внимание принял,
и согласился с таким подходом. А Игорь Николаевич больше ничего не сказал,
да и не мог сказать, как я потом понял. Он добавил только:
— Монеты возвратим Полине Антоновне.
— Возвращайте, возвращайте, я всю эту коллекцию в музей передам.
Я вздохнул потихоньку.
Куда же еще!
Грустно было сознавать, что
Полине Антоновне не только коллекция, но и деньги, е
...Закладка в соц.сетях
