Жанр: Детектив
Остановка
...окоробило немного.
Мама не любит... А дочка?.. А что знает мама о Сергее? Попал я с
ними, как кур в ощип...
— Не сложились отношения?
— Вы видели его? — спросила она вместо ответа.
— Имел честь был посредником.
— Кем? — переспросила она в недоумении.
— Посредник. Незаинтересованное лицо. Как в старину говорили, частный
маклер.
— Ничего не понимаю.
— Значит, он не сказал вам. И правильно сделал. Я ведь не справился.
Он сам добился.
Лена смотрела на меня, а я не знал, что говорить.
Прогрохотал за окнами обгоняющий нас поезд.
— О чем вы?
Или я полный осел, или она говорит искренне
.
— Я о квартире. Полина Антоновна согласилась сдать вам комнату.
Она как-то дернулась, то ли от толчка двинувшейся электрички, то ли
возмутившись услышанным.
— Я не обращалась. Не просила.
— Обращался Вадим. Сначала попросил меня. Потом сам.
— И она согласилась?
— Мне отказала. А ему нет.
— Почему?
— Я не знаю.
И я без хитростей рассказал, что произошло.
— Простите, пожалуйста, Вадима. Если бы я знала, я бы ни за что не
позволила ему вмешивать вас.
— Вы думаете, он бы послушался?
Ответила она достаточно нелогично:
— Он ничего не понимает.
Не столько по словам, сколько по виду и интонациям Лены можно было
предположить, что она вовсе не рада уступчивости Полины Антоновны.
— Разве он действовал... самостоятельно?
— Он не должен был... действовать.
— Вадим показался мне трудным человеком.
— Какой смысл вы вкладываете в это слово? — спросила она живо. —
Негативный?
Неужели она еще будет защищать его! Ну, это уж слишком по-женски
.
— В основном да, — сказал я прямо. — Не подарок.
— Да какой же муж теперь подарок?
Теперь?
Я подумал, что не только пожилые склонны приукрашивать прошлое. Но
она говорила не о прошлом вообще.
— Вот мой... Олег Филиппович, муж мамы. Он подарок. Причем в самом
прямом смысле слова. Подарок судьбы. Они познакомились в поезде. И с тех
пор вместе. Он семьянин по природе. Любит дочку, все умеет. Мужчина в
доме. Маме остается одно — быть доброй, заботливой и ценить его. Что она,
между прочим, всю жизнь и делает.
— Вы иронизируете?
— Ничуть. Какое я имею право! Мама всегда его чтила.
Я не мог понять, насколько убежденно и всерьез произносит она эти
слова.
— Все-таки что-то вам не нравится.
— Ничего подобного. У мамы прекрасный муж. Он несет ответственность,
как и подобает мужчине. А у меня... Вадим. Современный муж.
— И раньше не все несли ответственность.
Ее реакция никак не соответствовала моим банальным словам. Лена
спросила:
— Неужели он все рассказал вам?
Не знаю, как повел бы себя профессионал. Может быть, сделал вид, что
ему известно больше, чем на самом деле. Я в такие игры играть не берусь.
Как говорится, честность — лучшая политика. Да и справлюсь я.
— Леночка! Я вас не совсем понимаю. С Вадимом мы не так уж тесно
общались. Я по его просьбе говорил с Полиной Антоновной. Вы знаете. Потом
она согласилась. Хотя, как мне кажется, не очень охотно. Но до подоплеки я
не допытывался.
— Значит, догадывались.
— Я не любитель чужих секретов. Если меня в них не посвящают, я
стараюсь сдерживать любопытство.
Она посмотрела на меня с сожалением, как смотрят на мелкого лгунишку.
Приблизительно так же смотрел и Перепахин, когда услышал, что я не знал о
любви Сергея к Наташе.
— Вы мне не верите?
Лена передернула плечами.
— Странно сдерживать любопытство и в то же время судить о людях так
категорично. Вы осудили Вадима, а что вы о нем знаете?
Если бы я ответил ей словами философа, который уверял, что знает
только то, что ничего не знает, я бы не погрешил против истины. Новая
попытка вступиться за Вадима ставила меня в полнейший тупик.
— Конечно, вы знаете больше.
— Его плохо понимают. И много винят. Да, сейчас мужчины слабее
женщин. Наверно, это историческая закономерность. Женщины добились
самостоятельности. А остались сварливыми бабами. Постоянно ругают мужчин,
слабак
— самое мягкое слово. Наверно, когда заканчивался матриархат,
мужчины так же говорили о женщинах:
Ну и бабы пошли! Хлюпики. Сели нам на
шею. То ли дело раньше. Женщина женщиной была!..
Лена улыбнулась.
И тут я увидел то, что видел Женька Перепахин. Я узнал в ней Наташу.
До сих пор мне мешало ее выражение лица, то озабоченное, то огорченное,
неприветливое. А Наташа, — теперь я хорошо вспомнил, — была ровной,
спокойной.
— Вы похожи на маму.
— Да... по праздникам.
— Они... редко бывают?
— Как положено. В основном будни. А вы помните маму?
— Вспоминаю, глядя на вас. Много лет прошло. И уехала она неожиданно.
— У нее были причины.
Улыбка исчезла. Я не мог понять, действительно ли она постоянно
нервничает или это мои домыслы, издержки не своего дела, в которое я
втянулся.
— Да, я помню. Домашние обстоятельства.
— Не только домашние.
— Об этом я не знал.
Лена посмотрела уже знакомым мне взглядом.
— Простите. Вы же не любитель чужих секретов. Наверно, это хорошо.
Своего рода защитная реакция...
Сейчас про улитку в раковине вспомнит...
Но обошлось без расхожего
сравнения.
— Вы удачно адаптировались к жизни. А вот Вадим не может. Что же ему
делать?
Да что это она? Зачем?
— Боюсь, что это разные вещи — чужие секреты и адаптация к жизни.
— Для вас. А для меня и Вадима... — Она не закончила. — Нам трудно
жить.
— Я вижу.
— Все видят. И хотят, чтобы я его бросила.
Я не стал уточнять, что значит — все.
— А вы нет?
— Нет. Хотя вы правы, конечно. Он трудный человек. Но лучше стерпеть,
чем предать.
Кто же из них терпит? И кто предает? Или предавал?
— Может быть, он просто ревнует вас?
Лена отпустила ремень и сделала недоуменный жест.
— Ревнует? Меня? Откуда вы взяли? Какая ерунда!
Что там сказал Лев Толстой? Кажется, кто сумасшедший — они или я?..
— Извините.
— Но откуда вы взяли? Вы же не могли это сказать случайно.
— Мне показалось, что Вадим не очень... доброжелательно относился к
Сергею Ильичу.
— Господи!
Она воскликнула и остановилась, видимо, не зная, как продолжить.
— Простите. Я думала, вы просто избегали. А вы и в самом деле... Вам
никто не говорил? Ни Вадим? Ни Полина Антоновна? Ни... Сергей Ильич?
Мне оставалось в ответ только головой повести.
— Но вы же сказали: и раньше не все несли ответственность?
— Да. Это же общая фраза.
— А я думала...
— Скажите, пожалуйста, что вы думали?
Я не спросил, а попросил, готовый в случае отказа действительно сойти
на ближайшей остановке.
Лена, однако, колебалась.
Но недолго.
— Ах!.. Может быть, это и к лучшему. Вы ведь к маме едете. Должна же
она когда-нибудь узнать, что я знаю... А вы правда не...
— Правда, Лена, правда.
— Ну, так узнайте чужой секрет. От жизни не укроешься. Я же не
укрылась. И не нужно. Они должны были сказать мне вовремя. В свое время.
Когда я выросла. Неужели они думали, что я могу изменить отношение к Олегу
Филипповичу? Странно. Почему люди не понимают друг друга?
Я не ответил. Я ждал ее ответа.
— Мой настоящий отец Сергей Ильич. Неужели вы не подозревали?
Подозревал я многое. Но такое?
— Вы мне ошеломили.
Она спрашивала, не говорил ли мне сам Сергей? Да он и себе говорить
такое не решался!
Я вспомнил дневник:
Она согласилась встретиться
.
Строчка без комментариев и продолжения. Так я думал. А вся прожитая
жизнь Сергея была продолжением этой строчки. В одно мгновенье жизнь эта
предстала передо мной в ином свете. То есть просто осветилась, потому что
раньше я ее не видел, не понимал по-настоящему.
— Он сам сказал вам?
— К сожалению, нет.
— И вы осуждаете его?
— Вы сами говорили об ответственности.
Мне захотелось вступиться.
— Я говорил не о Сергее. Это не такой человек. Бывает, что и женщины
поступают своенравно, неразумно. Случайная вспышка, ссора. Они расстаются.
Она уезжает, ничего не открыв. Возникают новые обстоятельства, другой
человек. Он становится мужем, и говорить уже поздно и не нужно...
Звучало это довольно сумбурно, и Лена остановила меня короткими
словами:
— Он знал.
Конечно, знал, конечно
. Но по инерции я спросил:
— Вы уверены?
— Еще бы! Вы бы видели, как он смотрел на меня. Как старался помочь.
Он готов был написать за меня диссертацию. До последней строчки. Он
смотрел... виноватыми глазами.
— Но сейчас... Неужели вы и сейчас осуждаете?
— Не знаю. Вы говорите о ссоре, о вспышке. О случайных
обстоятельствах. Но ребенок для женщины — это самое главное. Я знаю маму.
Если мама уехала, это не блажь. Наверно, он оскорбил ее. Мама очень
самолюбивая, хотя и мягкая.
— Вы сказали — наверно. Значит, и мама не объяснила, почему они
расстались?
— Мама ничего мне не сказала, как и Сергей Ильич. И этого я тоже не
могу понять. Я говорила, она чтит Олега Филипповича... Но ведь правда есть
правда. И я не все могу понять. Я давно не девочка. Лучше отца, чем Олег
Филиппович, не может быть на свете. Не понимаю, почему они смалодушничали.
По-моему, это умолчание только оскорбило нас всех.
Дважды она произнесла глагол
оскорблять
. Она мучилась. Может быть,
потому, что кто-то вторгся в душу с такой болезненно-личной тайной.
Посторонний?
— Откуда же вы узнали?
Лена рывком раскрыла сумочку и выхватила оттуда паспорт.
— Это написано черным по белому. Посмотрите на дату моего рождения.
Я посмотрел, но, признаться, прямого вывода сделать не смог.
— Такая дата у каждого в паспорте.
— Вы же должны знать, что за полгода до этой даты мама еще училась
вместе с вами и не была знакома с Олегом Филипповичем. Не помните?
Я мог и не помнить, когда уехала Наташа, но я помнил. Она уехала
после смерти Михаила, а это число мы с Сергеем не забывали никогда, если
даже он и допустил в волнении описку в дневнике, ошибся числом.
— Да, так.
Я хорошо запомнил Наташу на похоронах. Она держала на руках ребенка
Михаила, когда жена его подходила к гробу прощаться.
— Вот вам и вся тайна.
Лена взяла у меня из рук паспорт и спрятала в сумку.
— Вы сопоставили даты.
Она подняла голову, мельком глянула в окно.
— Мы уже приехали!
Да, сельская местность давно закончилась. Теперь за окном был виден
большой завод с целым частоколом высоких труб, старые кирпичные цехи
соседствовали с новыми, бетонными, обильно остекленными. Между ними
тянулись рельсы узкоколейки. Миновав завод, электропоезд прошел под
путепроводом и остановился у вокзала, построенного в пятидесятых годах на
месте разрушенного при отступлении немцами. Здание было типичным для
своего времейи, с колоннадой и капителями. Под арками колоннады по-южному
говорливый народ толпился у вынесенного на воздух буфета с мороженым.
— Девчонками мы бегали сюда покупать мороженое из города. На вокзал
привозили, а в городе не было, — сказала Лена.
Разговор, который так взволновал меня, прервался. Я бы с
удовольствием сел на скамейку под колоннадой и тоже съел мороженое, чтобы
отдалить его продолжение. Ведь предстояла встреча с Наташей, и о чем бы мы
ни заговорили, для меня главным останется то, что я только что услышал.
Лена понимала, наверное, мое состояние.
— Хотите, пойдем пешком? Это не так далеко, если по набережной.
— Да, да, конечно, — обрадовался я.
Мы молча прошли пару привокзальных кварталов и вышли к реке. Когда-то
она несла воды у самой каменной стенки, и тогда набережная называлась
набережной по праву, то есть находилась на берегу. Теперь положение
изменилось. Река ушла, обмелела или сменила русло, оставив у стенки
обширное песчаное пространство, недавно засаженное молодыми деревцами. В
осенний день они смотрелись приятно, с золотым отливом.
Когда они
подрастут, здесь будет обыкновенная парковая аллея, которую по привычке
еще долго будут величать набережной
, — думал я, отвлекаясь от мыслей о
предстоящей встрече. Отвлекался, конечно, неправомерно, потому что
следовало посоветоваться, как себя вести, распределить роли, ведь она
просила меня сказать о смерти Сергея. Тогда просьба не показалась мне
сложной, теперь дело выглядело иначе.
— Вы по-прежнему хотите, чтобы именно я сообщил о смерти Сергея
Ильича?
— Я хочу больше, — сказала Лена и остановилась.
Мне тоже пришлось остановиться. Вдали между деревьями поблескивала
полоска ушедшей от нас сузившейся реки.
— Да, пожалуйста, — отозвался я, вспоминаю поговорку о грузде,
попавшем в кузов.
— Если можете... Я прошу вас. Зайдите один.
— А вы?
— Тут рядом автовокзал. Я уеду. Назад.
Невольно я улыбнулся. Мы, кажется, поменялись ролями. Недавно я
собирался покинуть ее приблизительно таким же образом.
Однако ее решение показалось мне более разумным. Во всяком случае,
меня оно устраивало. Прийти и говорить вместе было бы тяжелее для обоих.
— Я уеду, — повторила Лена, сламывая с дерева засохшую веточку. — А
вас я прошу... Скажите матери, что я все знаю.
До этого она говорила только
мама
.
Ну, совсем хорошо!..
— Сама я не набралась смелости. Поэтому и прошу вас. Пусть знает, что
я знаю. Может быть, она станет терпимее к Вадиму.
Я колебался.
— Но если вам трудно...
— Ничего. Я попытаюсь.
— Спасибо.
— Я провожу вас до автовокзала.
Лена не возразила, и мы опять пошли молча. На площади, откуда
отправлялись автобусы, женщины продавали цветы. Я взял несколько белых
астр, половину протянул Лене.
— Спасибо. Скажите маме, что у меня все в порядке. И вот еще
передайте, пожалуйста.
Это были какие-то бумаги, завернутые в газету.
— Передам.
— Вы найдете дорогу?
— Найду.
— Счастливо. Я позвоню вам.
— Хорошо, — кивнул я, позабыв, что перебрался к Мазину.
К дому Наташи я шел тихой улицей, где старые деревья выстроились
рядами вдоль еще более старых, поблекших особняков, когда-то
принадлежавших зажиточным владельцам, а потом превращенных в общий
городской жилфонд. Фонд этот порядком обветшал и понемногу сносился. На
его месте возникали панельные дома, почему-то выходившие на улицу торцом,
а не фасадом. В одном из них и жила Наташа. Все было, как положено:
овощной магазин в первом этаже и детская площадка во дворе. На площадке
здоровые мужики забивали
козла
.
В подъезде я справился со списком жильцов и поднялся на пятый этаж.
Дверь отворили сразу, не спрашивая.
Дочку ждала
, — подумал я, разглядывая Наташу.
Конечно, я не узнал бы ее, встретив случайно на улице. Но я был
достаточно подготовлен к встрече.
— Здравствуй, Наташа.
Полная женщина в фартуке держала, разведя в стороны, руки, покрытые
мукой, и с недоумением смотрела на меня. Она-то подготовлена не была.
— Не узнаешь?
Я взглянул на себя ее глазами, увидел грузного немолодого человека с
почти белой головой, и стало грустно.
— Коля?..
Сразу полегчало. Раз узнала, значит, в памяти ее я не чужой, значит,
и говорить будет легче.
— Он самый.
И я протянул через порог цветы.
— Что ты! Вот чудак. Да ты войди сначала.
Я вошел.
В квартире было, как во многих современных квартирах — полированная
мебель, немецкие обои, но и отличалась она чем-то, какой-то заметной
добротностью и порядком. Видно было, что многое здесь сделано своими
руками.
Мужчина в доме
, — вспомнил я. Однако рассматривать подробно было
некогда.
— Не ожидала?
— Нет. Как это ты собрался?
— Так уж получилось. Заехал родные места навестить, а тут такое
разное...
— Да ты будто оправдываешься. Молодец, что тряхнул стариной. Я тебя с
дочкой познакомлю.
Наташа глянула на часы с некоторым беспокойством.
— Сколько сейчас? Ты электричкой?
— Да.
— И она должна. Видно, в магазин забежала.
Вот так, без раскачки, и пришлось говорить.
— Лена не приедет, Наташа.
— Что? Откуда ты знаешь? Ты знаешь Лену?
— Да, у Полины Антоновны познакомились.
Она не обратила внимания на то, что я не назвал Сергея.
— Почему же не приедет?
Собственно, об ответе на этот естественный вопрос мы с Леной
договориться не сообразили. И я сказал то, о чем, может быть, следовало
сказать чуть позже.
— Там неприятности, Наташа.
— У Лены?
— Не волнуйся. Нет.
А сам волновался и выражал свои мысли не лучшим образом.
— Видишь ли, Сергей умер, Наташа.
Она еще стояла посреди комнаты с цветами. Я сказал и повернулся к
окну, чтобы не наблюдать за ней в эту минуту. Но ничего необычного не
произошло.
— Как это случилось?
— Сердце. Неожиданно.
— Как жаль! Так рано.
И все. Обычная, в сущности, реакция на неприятное, но не поражающее
болью известие. Так она могла отозваться и на мою смерть.
Все проходит, — подумал я, несколько обиженный за Сергея. — Прав он
был в дневнике. Она его не любила. А Лена?..
Хотелось, как говорится, закрыть тему. Не углубляться. Но Лена
просила сказать... И Мазин просил слушать. И куда девался алкоголик
Перепахин?
— Для меня это был удар.
— Еще бы. Вы так дружили.
— И Лена переживала.
— Понимаю. Она к нему так относилась... с трепетом.
— Да. Именно так.
Я произнес эти слова со значением, хотя и считал, что отношение Лены
к Сергею более противоречиво. Но я хотел оттолкнуться от них.
— И с диссертацией, наверно, усложнится, — добавила Наташа, снова
покоробив меня будничностью слов.
— С работой утрясется. После Сергея осталось много материалов. Она
сможет их использовать.
— Как использовать? Разве это этично?
Это был вопрос учительницы, человека, который десятилетиями учит не
только предмету, но и честности, добру.
— Он был бы рад передать ей все это.
— Ты уверен?
Наконец-то в ее тоне определилось отношение к Сергею. Сомнение в его
чувстве.
— Да, я уверен. И Полина Антоновна. И Лена тоже.
— О!.. Сколько вас. Я поставлю цветы.
Наташа вышла с вазой и цветами, чтобы набрать воды. Я ждал. Она
вернулась.
— Ты в последнее время редко видела Сергея?
— Очень. Жизнь заматывает. Дела, суета. Да и жили в разных городах,
хоть и неподалеку. Но я его помню, хорошо помню. Эта смерть ужасна. Кто бы
мог подумать, что в нашей группе он будет один из первых...
Пакет, переданный Леной, я все же держал в руке.
— Что там у тебя? Положи куда-нибудь.
— Это Лена... Передала тебе.
Я не знал, что в пакете, но, судя по форме и размерам, предположил,
что там фотография, та самая, что Лена взяла у Полины Антоновны.
— Она еще просила сказать...
Я протянул пакет.
— Что?
Наташа держала пакет, но не спешила развернуть газету.
— Она все знает.
Ну, вот. Рубикон позади
.
— О чем ты?
— О Лене.
— Да погоди с Леной. Сам-то ты как? Где? Что? Кто? Я ведь о тебе не
знаю.
Но Рубикон уже был позади.
— Обо мне потом. Я хочу выполнить ее просьбу. Сначала. Это деликатный
вопрос, и лучше покончить с ним поскорее. Она просила. А я своим случайным
приездом попал в целую историю, втесался не по своей вине в сложные
отношения. Но что поделаешь? Семь бед — один ответ.
— О чем тебя просила Лена? Что она знает?
— Присядь, пожалуйста.
— У меня пирог подгорит.
— Ничего. Это важнее. Она знает, Наташа.
— Поясни, что она знает.
Сказано было внешне спокойно, но тревога уже возникла. Я видел это.
Нужно было найти подходящие слова, но я не нашел и ляпнул несуразно:
— Она знает, что родилась после того, как ты вышла замуж.
Тут же я осознал, что сморозил чушь, и готов был рассмеяться, чтобы
разрядить обстановку, но Наташа поняла суть.
— Ну, что ж... В жизни и так бывает. А сейчас сплошь и рядом.
— Но по-разному можно относиться...
— Она такая моралистка?
— Нет, что ты!
— Но не одобрила?
Наташа усмехнулась с горечью.
— Речь о другом. Она знает, что твой муж не отец ей.
У нее так напряглись руки, сжатые на груди, что мне показалось,
сейчас костяшки пальцев прорвут побелевшую кожу.
— Вот оно что...
— Прости. Тебе плохо?
— Куда уж хуже. Если Олег узнает...
— При нем я бы не стал говорить.
— Какая разница! Раз уж стало известно. Не ждала от нее. За что? Ты
представить себе не можешь, как это гадко. Плюнуть в душу человеку,
который ночи не спал, носил на руках, когда она болела. Откуда это зло?..
— Погоди, Наташа, погоди! Лена совсем не злая. Для нее твой муж
подлинный отец. Она говорила. Но есть и другой человек...
— Нет другого человека!
— Да, уже нет. Тем более. Почему бы не знать о нем правду?
— Потому что он подлец.
Как же он обидел ее! А так любил...
— Наташа! Я много лет дружил с Сергеем.
— Что из того, что ты дружил с Сергеем?
Мне вопрос показался риторическим.
— Мне трудно представить его подлецом.
Она довольно долго молча смотрела на меня.
— Что ты сказал?
— Наташа, поверь, я все понимаю. Лена не зря мне доверилась.
— Что она тебе сказала?
— Так, как есть. Как было. Ее отцом был Сергей. Зачем нам скрывать
правду?
И я снова повернулся к окну. Оттуда доносились звонкие удары игроков
в домино.
— Откуда же она все это... узнала?
— Я не расспрашивал. Кажется, началось с даты рождения и
сопоставления...
— Чего?
— Со временем твоего отъезда.
Козлы!
— заорали под окном.
А в комнате зашуршала бумага. Наташа наконец развернула газету.
— Что это?
Я думал, что в пакете фотография, взятая у Полины Антоновны, и не
ошибся. Но завернуты были не одна, а две фотографии. Наташа посмотрела обе
и повторила вопрос.
— Что это? Откуда?
— Вот эту Лена попросила у Полины Антоновны, а другую... позволь, я
посмотрю.
Второй снимок — любительский, старый, пожелтевший — я видел впервые,
ему было много лет, но запечатленная картина совсем недавно
восстанавливалась в моей памяти, и узнать событие было нетрудно,
сфотографированы были похороны Михаила. Наташа стояла чуть в стороне с
ребенком на руках.
Я перевернул снимок. На обратной стороне были две надписи. Одна едва
просматривалась — дата похорон, нанесенная, видимо, в то время, когда
снималось фото. Вторая вполне современная, тонким фломастером.
Похороны
М. До рождения Л. — шесть с пол. месяцев
.
Вот и доказательство
. Она собиралась говорить с матерью, а тут я
попался.
— Взгляни, — сказал я Наташе.
Она прочитала короткие записи, на которые сначала не обратила
внимания.
— Понятно. Обличительный документ. Никогда не думала, что такой
снимок существует. Кто это снимал?
Я тоже не знал. До того ли тогда было! А вот нашелся кто-то, щелкнул
лейкой
, не предполагая наверняка, какую роль придется сыграть этому
проявленному и отпечатанному изображению скорбного момента.
— Понятия не имею. Во всяком случае, не я и не Сергей. Оба мы здесь.
А какое значение это имеет?
— По делу — никакого. Но интересно все-таки...
И я вдруг понял, что действительно интересно. Случайно попал снимок к
Лене или с целью? Кто написал на обороте главное? Не сама же она, раз о
ней говорится в третьем лице.
— Может быть, снимок был у Сергея? — предположил я.
— И надпись его? Зачем?
В самом деле! Зачем Сергею такие доказательства...
— На его почерк это не похоже.
— А написано точно. И в точку. Мы не раз рассказывали Лене, как
познакомились с Олегом, когда меня вызвала больная мама. Кто бы мог
подумать, что ей придет в голову сравнивать все эти числа!..
— Что поделаешь. Но стоит ли драматизировать? Главное, отнеситесь
спокойно. Жизнь идет. Все образуется. Неплохо, что с жильем легче станет.
— Каким жильем?
Я подумал, что сказал лишнее. Хоть этого-то можно же было избежать!
Но, с другой стороны, я приехал слушать. Все. В том числе и по этому
поводу. Хотя какой уж теперь повод! Почти все ясно. Если бы не этот дурень
Женька, который скорее всего благополучно нашелся и страдает дома с
похмелья. А если не нашелся?
— Лену и Вадима согласилась пустить на квартиру Полина Антоновна.
Из кухни аппетитно тянуло поджаривающимся пирогом. Но, боюсь, он мог
и пережариться, потому что Наташа все реже оборачивалась к кухонной двери.
— Ничего не знаю.
Я рассказал, по возможности смягчая напористость Вадима. Можно
сказать, мне редко случалось иметь такого внимательного слушателя.
— Вот видишь, как дела повернулись. А пирог у тебя не сгорит?
— И эта... тетка Сергея признала Лену родственницей?
Вопрос о пиро
...Закладка в соц.сетях
