Жанр: Детектив
Через лабиринт
...л, но Укладникову ничего не
сказал.
Мазин записал еще несколько строчек в блокнот.
— Прекрасно! Будем надеяться, что суд учтет некоторые обстоятельства,
но особенно на это не рассчитывайте. Отвечать вашему парню придется за
многое. А пока лечите его как следует.
Мазин глянул на часы. До поезда в Тригорск оставалось совсем немного
времени. Алла поднялась:
— Мне пока можно идти?
— Да, конечно. Давайте ваш пропуск. Кстати Алла, вам Эдик ничего не
говорил про пальто, которое он должен был взять из чистки?
Мазин наклонился над столом, чтобы поставить свою фамилию на розовой
бумажке.
Если даже она ничего не знает, это еще не означает, что никакого
пальто не было
. Но она знала.
— Это того паренька, что жил с Эдиком?
— Да, да. Стояновского.
— Я его взяла по квитанции, когда он телеграмму прислал.
— Значит, оно у вас?
— Дома оно. Я принесу, если нужно.
— Нет, пока не нужно. Отдадите, когда он вернется.
Мазин не вышел вслед за Аллой, а задержался на минуту в комнате.
Перелистал блокнот и открыл его на странице, где столбиком были выписаны
три фамилии: Семенистый, Стояновский, Кравчук.
Фамилия Семенистого была жирно перечеркнута. Мазин взял авторучку и
зачеркнул еще одно имя — Стояновский. Правда, на этот раз не так
решительно, черточкой потоньше. Осталось только
Кравчук
.
Машина ждала у подъезда. Мазин открыл дверцу.
— Игорь Николаевич!
Через дорогу бежал Брусков.
Познакомились они у Мазина дома. Он тогда не ждал гостей. Выдался
один из редких вечеров, когда можно было поваляться на диване с книжкой.
Мазин подложил под голову подушку и взялся за Лескова, которого мог
перечитывать по многу раз. Но книгу пришлось отложить. Позвонили. Мазин
пошел открывать, недовольный, и увидал на пороге незнакомого молодого
человека.
— Извините, пожалуйста. Но я думал, возможно, это важно...
— Что важно?
— Видите ли, я недавно был в Береговом. По заданию редакции. И там
мне пришлось беседовать с товарищем Козельским...
— Вы Брусков, стало быть?
Валерий обрадовался и начал говорить о своих открытиях прямо в
прихожей, да так сумбурно, что Мазину пришлось прервать его:
— Подождите. Отдышаться сначала надо. Вы запыхались, видно, пока пять
этажей одолели.
Валерий не так уж запыхался. Ему было просто неудобно вторгаться к
Мазину в квартиру. Но сделал он это не без умысла и даже приврал, что не
мог разыскать его на службе, хотя нарочно пришел туда слишком поздно. Для
журналиста такие хитрости Валерий считал простительными и необходимыми
(где же, как не в домашней обстановке, можно найти те самые
детали
, без
которых не оживет ни один материал?). Но это в принципе. А на практике он
чувствовал себя неловко.
Мазин провел Брускова в комнату, где тот последовательно рассказал
обо всем, что узнал в Береговом от Майи.
— Вот. Я думал, это может быть интересно.
— Это действительно интересно, — подтвердил Игорь Николаевич.
Брусков показался ему симпатичным, хотя он разгадал, конечно, его
хитрости.
Паренек воображает себя репортером, пробравшимся на виллу
Бриджит Бардо
, — подумал Мазин, но Валерия поблагодарил от души и
пообещал даже подбросить интересный материал.
Ушел тот окрыленным, а Мазин немедленно выехал в Береговое, где и
находился до звонка из Тригорска. Нового, правда, ему узнать почти ничего
не удалось, но рассказ Брускова подтвердился, а это и само по себе было не
так уж плохо. Во всяком случае, разъяснялась первая половина странных
поступков Стояновского. Стало понятно, почему он появился в Береговом и
что делал там два или три дня. Но что заставило его внезапно возвратиться
в город, как попал в пустой вагон принадлежавший ему чемодан, как
отпечатались его ботинки у шкафа с тайником — это оставалось по-прежнему
загадкой, на которую должен был ответить сам Борис, адрес которого так и
не удалось до сих пор установить. И все-таки скорее всего он находился в
Крыму. Это утверждала и Майя и теперь косвенно подтвердила Аллочка.
Телеграмма-то оказалась без подвохов. Услышав, что Аллочка на самом деле
получила из химчистки пальто, Мазин не огорчился. К Стояновскому он
испытывал заочную симпатию и не жалел еще одной отпавшей версии, как бы ни
была она соблазнительна.
Но неопределенная, смутная тревога не покидала его. Не любил он
телеграмм. Никаких. Даже поздравительных, составленных бодрым, повторенным
в тысячах бланков мертвым языком из обрубков фраз. Эти куски бумаги
поражали его своим бездушием, умением вместить беспредельное горе в
короткие ленточки, пожелтевшие от канцелярского клея.
Тяжело больна мама
приезжай Валя
, или:
Витя умер в больнице похороны двадцать шестого
. А
иногда в безликие, без знаков препинания фразы вкладывается смысл совсем
другой, который трудно отличить от обычного.
Мазин любил письма. За каждым он видел человека, с его непохожим на
все остальные почерком, с грамматическими ошибками, простыми шутками, с
какими-то расплывшимися пятнами — может, и от слез, которые никогда не
упадут на телеграфный бланк. Однако формулировал Мазин свои чувства сухо:
С телеграммой труднее работать
.
Но на этот раз все в порядке — телеграмма как телеграмма. И пальто
есть. А тревога не утихает почему-то...
В Береговом Мазин проследил час за часом все действия Стояновского,
восстановил до мелочей его разговоры с Майей и в гостинице, перекопал
материалы о Розе Ковальчук и... не обнаружил ничего, что могло бы
заставить Бориса неожиданно вернуться. Все, что произошло со Стояновским,
могло заинтересовать любую газету, но не проливало никакого света на
убийство Укладникова.
Оставалось или действительно вычеркнуть геолога из блокнота, да не
так, как он вычеркнул, — тоненько, а раз и навсегда — жирно, как
Семенистого, или вернуться к той фантастической версии, которую сам он
гнал от себя, но которая вновь и вновь возникала в голове Мазина. И когда
она возникала, он напряженно думал об
инвалиде
, так странно появившемся
на пути Стояновского и потом исчезнувшем без следа. А между тем
инвалид
заставил Бориса изменить маршрут. Впрочем, Мазин подозревал, что не только
маршрут Стояновского изменился после этой встречи.
И вот снова Брусков. Он бежал через дорогу к машине.
— Игорь Николаевич!
Мазин показал на сиденье рядом с собой:
— Валерий, мне очень некогда! Спешу на вокзал. Все, что у вас есть,
выкладывайте по пути. Ясно?
— Так точно, — ответил Брусков, но не с солдатской четкостью, а
пробормотал еле слышно, устыдясь собственной лихости. — Понимаете, Игорь
Николаевич, мне неудобно, что я вас отвлекаю. У меня, собственно, сущая
ерунда. Вы, может быть, даже смеяться будете.
— Валерий, на реверансы нет времени.
Брусков глянул на невозмутимого шофера:
Будут смеяться!
Но что
оставалось делать?
— Понимаете, Игорь Николаевич, я хочу написать о Розе Ковальчук.
Поэтому я взял у Майи папку с материалами. Домой взял.
— Что именно вы взяли?
— Да ничего особенного. Просто перепечатанные на машинке материалы.
Из областной газеты. О процессе над фашистами и предателями в Береговом в
сорок четвертом. Там казнили семерых фашистов.
— Не помню этих материалов.
— Да вы их и не видели. Я их взял еще до вашей поездки в Береговое.
Мазин повернулся так резко, что Брусков даже потеснился в угол.
— Нет, нет, Игорь Николаевич, там ничего интересного нет. Вот они,
посмотрите сами...
И Валерий, быстро расстегнув портфель, достал несколько сшитых
листков.
Смерть фашистским убийцам!
— прочитал Мазин заголовок и под ним в
скобках:
Газета Южная правда
от 16 октября 1944 года
.
— Если тут нет ничего интересного, зачем вы привезли мне эти
листки? — спросил Мазин, бегло проглядывая бумагу и не находя
действительно ничего нового.
— Вы только не смейтесь. Чепуха, конечно, но тут не хватает одной
странички. Видите, третья, а потом сразу пятая.
Да, страницы в самом деле не хватало, и это было заметно не только по
нумерации. Обрывки бумаги остались на сшиве.
— Любопытно.
— Вот и мне показалось. А Майя говорит, что материалы читал
Стояновский. Раньше все страницы были на месте.
— Вы полагаете, что вырвал листок он?
— Может быть.
— Значит, нужно узнать, что было на этом листке. Майя не помнит?
— Помнит. Но я достал точный текст. Взял в библиотеке подшивку газеты
за сорок четвертый год.
Мазин улыбнулся, а подбодренный Брусков уже совал ему в руки новый
листок.
— Я показывал Майе. Она говорит, что это самое.
— Ого, вы уже целое расследование провели. Результат?
Брусков покачал головой:
— Неутешительный. Непонятно, зачем понадобился Стояновскому этот
листок. Я думал, думал, идти к вам или нет, а потом все-таки пошел. Может
быть, вы лучше разберетесь.
— Может быть. Но если даже листок понадобился ему, чтобы вытереть
авторучку, вы поступили правильно. Спасибо, Валерий.
XIII
— Я считаю, что Кравчук должен быть арестован. Это опасный и дерзкий
преступник, — сказал Козельский.
Мазин молча кивнул, но так, что нельзя было понять, согласен он с
предложением своего помощника или только принимает его слова к сведению.
Горячность Вадима была ему понятна. Он чувствовал известную вину перед
Козельским. Нельзя было вместе с ним ездить к Кравчуку. Мазин поступил
прямолинейно и ошибся. Но все-таки поведение Кравчука еще не давало
оснований для ареста. Ведь они до сих пор не знали, где находился Кравчук
после отъезда из Москвы.
Разговор шел в большом, с высоким потолком кабинете Волокова. Из окна
виднелась желтоватая от восходящего солнца снежная вершина, напоминавшая
Мазину большой кусок подтаявшего сливочного масла.
Старею я, — подумал он. — Исчезает романтическое восприятие
.
— А что Дмитрий Иванович скажет? — Мазин повернулся к Волокову.
Тот сидел за столом с двумя новенькими цветными телефонами.
— Задержать его, пожалуй, можно. Но причастность к смерти Дубининой
под большим вопросом. Вот если вы докажете, что он покушался на вашу
жизнь... — Волоков посмотрел на Козельского.
— Я не говорил, покушался. Но я уверен, что напасть ему помешало
только случайное появление курортника.
— Не вовремя он появился. — Мазин чуть улыбнулся. — В случае
нападения картина была бы яснее.
— Особенно мне! — Медицинский эксперт Глеб громко рассмеялся.
Козельский глянул на него с неприязнью.
— Ну, ну, Вадим! Не такие уж мы кровожадные. Просто аргументы ваши
пока что слишком эмоционально окрашены. На вас действует Кавказ — абреки,
кровная месть...
— По-вашему, Дубинину абреки отравили?
— О Дубининой нам расскажет Матвей Кириллович.
Васюченко, который терпеливо дожидался своей очереди, поправил очки
на переносице и откашлялся:
— Картина, товарищи, так сказать, получается двойная. С одной
стороны, ясная, но если постараться вникнуть, то не совсем...
Волоков переглянулся с Мазиным, будто поясняя, что на слог Васюченко
обращать внимания не следует: все равно он дело скажет. Мазин понял.
Козельский усмехнулся. Глеб, вытянув длинные, в узких зеленьгх брюках
ноги, рассматривал носки туфель.
Васюченко еще раз откашлялся:
— Значит, штука такая... Товарищ судебно-медицинский эксперт
заключает, что смерть наступила в результате отравления бытовым газом
около часу ночи. — Он глянул из-под очков на Глеба. — В момент смерти
умершая находилась в состоянии опьянения, что подтверждает и пустая
бутылка из-под
Московской
водки на столе. Вот это, значит, будет первая
картина. То есть женщина выпила и отравилась. Но нас интересует, зачем
или, так сказать, умышленно или неумышленно все произошло...
Следователь обвел всех взглядом, как бы призывая оценить трудность
задачи, и опять откашлялся:
— Известно, что самоубийцы обычно пишут записки, то есть поясняют
причины. У Дубининой таковой обнаружить не удалось. И еще одна закавыка.
Положение трупа, поза, так сказать. Позвольте представить фотоснимки. Спит
человек — и все. На самоубийцу не похоже. Когда человек умирать
собирается, он так спокойно лежать не будет.
Верно
, — отметил про себя Мазин, разглядывая снимок.
— Вот и получается вторая картина, так сказать, вступающая в
противоречие с версией самоубийства. Но, с другой стороны, окна все,
несмотря на жару, были закрыты и даже шторы опущены. Выходит, подготовка
была, а это, в свою очередь, противоречит версии несчастного случая.
— А убийства вы не предполагаете? — спросил Волоков.
— Рассмотрена и такая возможность, но... — Васюченко развел худыми
руками, — соответствующих фактов не обнаружено. Мы не нашли следов
пребывания в доме посторонних людей. И опять, так сказать, главный
вопрос — кому выгодно? В доме ничего не взято, то есть версия ограбления
отпадает. Неизвестно нам и о какой-либо вражде, предполагающей месть по
отношению к пострадавшей.
— Какой же все-таки ваш вывод?
Но Мазин не дал ответить:
— С выводами спешить не следует. Матвей Кириллович объективно
восстановил внешнюю картину смерти Дубининой, но, возможно, не все следы
удалось сразу обнаружить. Я хочу и сам взглянуть на место происшествия.
— Мы предполагали, что это потребуется, Игорь Николаевич, — сказал
Волоков. — Все в доме оставлено на своих местах.
— Вы не нашли там какие-нибудь письма?
— Все бумаги в комоде, в верхнем ящике.
— Благодарю, Дмитрий Иванович. А чем занимается Кравчук?
— Кравчука держим под наблюдением.
— Смотрите не провороньте. Думаю, что он понадобится. И еще два
вопроса к вам, Матвей Кириллович. Первый. Соседка, кажется, нашла дверь
незапертой. А какой замок в доме Дубининой?
— Замок нестандартный. Видно, делался по специальному заказу.
— Можно было захлопнуть дверь без ключа?
— Нет, без ключа нельзя, но ключ, собственно, торчал в замке с
внутренней стороны.
— Вы хотите сказать, что, если бы выходивший из комнаты хотел
запереть за собой дверь, он мог бы воспользоваться ключом?
— Именно так.
— Прекрасно. И второй вопрос. На столе находились бутылка из-под
водки и один стакан. Бутылка пустая?
— Пустая.
— И никаких следов второго стакана? Ни в кухне, ни в буфете?
— Нигде.
— На стакане, разумеется, отпечатки пальцев только Дубининой?
Васюченко потер переносицу, приподняв очки:
— Об этом я хотел особо, Игорь Николаевич. Дело в том, что на стакане
мы вообще не обнаружили отпечатков пальцев.
— Вот как?
— Но использовался он наверняка.
— Очень интересно, — сказал Мазин. — Если позволите, мы попозже
уточним детали. А пока я, с вашего разрешения, прогуляюсь немного, подышу
целебным воздухом.
Но ушел он не сразу. Задержался с Волоковым. Когда они остались
вдвоем, капитан достал пачку сигарет, однако, заметив осуждающий взгляд
Мазина, засмеялся:
— Простите, Игорь Николаевич, забыл совсем, что вы принципиальный
противник...
— Курите, курите. Вы же у себя дома. Или все еще видите во мне
начальника?
— Не без того. Понагнали на меня страху в свое время. Как вспомню
ваши проработки.
Бессмысленное и вредное занятие!
— И все-таки не в коня корм оказался.
Они посмеялись.
— Так что же, Дмитрий Иванович, по-вашему, произошло с Дубининой?
Волоков положил на край пепельницы сигарету.
— Честно?
— Только так.
— Не знаю, Игорь Николаевич. Так уж сложилась жизнь Дубининой, что
произойти с ней могло все — и несчастный случай, и самоубийство, и самое
трагичное — убийство. Я знал ее немного.
— Расскажите.
— Во время оккупации, когда она в городской управе работала, меня
хотели угнать в Германию. Мальчишкой я был... Дубинина выручила. Пошла к
бургомистру... Мать потом ей сала принесла, яичек, отблагодарить хотела,
но та не взяла. Был такой случай. Но он к нынешней истории отношения не
имеет.
— Почему? Характеризует человека.
— Отчасти, Игорь Николаевич. Та Дубинина была другая. Не думаю, чтоб
она сейчас стала кому-нибудь помогать. Укатали сивку крутые горки.
Форточки открывать любила, а вот душу ни-ни. Замкнуто жила, в себе.
— Могли у нее быть сбережения, ценности?
— Ходили тут сплетни, что не все отец ее увез, остались вроде
драгоценности у матери. Но я думаю, это неправда.
— А стремление покончить с жизнью могло быть?
— Могло.
— И несчастный случай мог быть?
— Конечно. Выпила перед сном, повернула ручку, да не ту или не туда.
— А окна закрытые, а шторы? Зачем? Мы полагаем, чтобы газ не выходил.
А может быть, с другой целью?
— Чтобы...
Но Мазин предостерегающе поднял руку:
— Не будем произносить имя нечистого. Но именно в этом плане мне и
хочется посмотреть ее дом. Вы, конечно, увидели там немало, но свежий глаз
тоже кое-что значит. Так что пойду подышу.
Воздух был в самом деле хорош, и Мазин не мог не признать этого,
обгоняя размеренно вышагивающих курортников. Он шел в сторону
Лермонтовской, в сотый, а может быть, в тысячный раз перебирая сложившуюся
ситуацию.
У дома Дубининой на этот раз было немноголюдно. Один милиционер сидел
на лавочке и скучал. Впрочем, может, и не скучал, а был доволен, что ему
досталось такое нехлопотливое дежурство. Мазину он сказал, что в доме все
в порядке.
— Собаку вот только жалко, совсем занудилась, — добавил он, показывая
на Рекса, который понуро лежал воале будки и скулил негромко, но
удивительно тоскливо.
Как бы почуяв, что речь идет о нем, пес приподнялся и заковылял к
калитке, волоча за собой цепь.
К собакам Мазин всегда был неравнодушен. Он вытащил из кармана
полбулки с колбасой, которые купил себе, но съесть не успел, и протянул их
Рексу. Тот понюхал бутерброды, посмотрел на Мазина грустными глазами и
стал жевать медленно, как бы говоря: какая уж тут еда... Мазин почесал его
между длинными вислыми ушами:
— Ничего, старик, придумаем для тебя что-нибудь.
Поднял собачью миску, чтобы налить псу воды. В старой жестянке что-то
звякнуло. Мазин увидел кусок стекла. Поставив миску на землю, он взял
стекло и стал внимательно его рассматривать. Потом повернулся к собаке и
еще раз поглядел на нее, но уже без лирики, а с любопытством. По лбу Рекса
проходил свежий овальный надрез, возле которого еще чернели капельки
запекшейся крови, присохшие к рыжей шерсти.
— Пострадал, друг. А за что? — спросил Мазин.
Милиционер с интересом поглядывал на приезжего следователя. Мазин же,
согнувшись, несколько раз прошелся от дома до собачьей будки, как будто
искал что-то в примятой траве. Потом достал чистый носовой платок и сложил
в него свои находки. Насколько мог видеть милиционер, это были кусочки
стекла и какая-то белая, совсем небольшая тряпочка. Мазин завязал их в
узелок и положил в карман.
— Интересное что нашли? — спросил милиционер.
— Возможно, — ответил Мазин и пошел в дом.
Пробыл он там довольно долго, но что делал Мазин в комнатах,
милиционер не видел. Обратил внимание только, как пристально осмотрел
следователь замок на входной двери.
Затем Мазин направился к дому Алтуфьевой.
— Доброе утро, Мария Федоровна.
— День добрый.
Алтуфьева была настроена недружелюбно.
— Понимаю, Мария Федоровна, что наш брат надоел вам. Но что
поделаешь! Без вас нам не обойтись.
Соседка была польщена:
— Что уж там обходиться! Отравилась по пьянке Валентина — и все дело.
— Ох, Мария Федоровна, не знаете вы нашу работу! Вот вы говорите,
отравилась. А нам-то сказать так мало. Доказать все нужно. У нас
начальство есть. А начальству, сами знаете, бумага нужна во всех
подробностях. Ему просто так не скажешь — отравилась. Вот и приходится
такие мелочи копать, что вроде бы сущая чепуха.
Алтуфьева прониклась сочувствием к следовательской работе.
— Да ладно уж, спрашивайте. Чего знаю — скажу.
— Именно! — Мазин улыбнулся. — Только то, что знаете. А вопросы у
меня легкие. Говорите, выпивала Дубинина?
— Да уж что врать. Был грех.
— И помногу?
— Нет, этого не скажу. Выпьет стаканчик вина, и ничего, полегчает ей
вроде. Ведь жизнь-то у нее нелегкая была. Таких родителей дочка, а в
тюрьме сидеть пришлось...
— Сидела-то она за дело.
— За дело, конечно, но не злодейка ж все-таки была. Людей не
выдавала, помогала даже. Это судьба такая у человека, вот что я вам скажу.
Одинокая она в жизни была. Старик ей голову морочил; да уверена я, что
женился он давно.
— Позвольте, о каком это вы старике?
— Да что письма писал Валентине. В ссылке познакомились. Говорила
она, что он сюда приедет, жить вместе будут. Да что-то не здорово ехал.
Помоложе себе наверняка подыскал. Я этих мужиков, слава богу, давно
раскусила. Знаю, что им от нашей сестры требуется.
— А Дубинина ему верила?
— Видно, тоже перестала. Потому и к рюмке потянулась.
— Да-а... Невеселая история. Кстати, вы сказали, что она вино пила.
Почему именно вино? Водку ж тоже, наверно, пила?
— Нет, нет! Вино всегда. Водку она не любила.
— Вот как? Ну хорошо, Мария Федоровна, хорошо. — Мазин глянул через
заборчик. — Собака-то скулит как жалобно. Не посоветуете, кому б отдать
ее? Жалко, если пропадет.
— Рекс-то? Да я б его и сама взяла. Собака умница и сторожует хорошо.
Без толку не заливается всю ночь, как другие дурни, но уж чужого, будьте
спокойны, не пропустит.
— Возьмете, значит, Рекса? — обрадовался Мазин. — Тихая, говорите,
собака?
— Такая тихая... Только вчера как залилась часов в двенадцать!
Рвется, лает, еле затихла. Тоскует, видно.
— Вчера? — переспросил Мазин. — А вот в ту ночь, когда умерла
Дубинина, не помните?..
— Ой, и в ту ночь было. Я-то сплю по-стариковски, все слышу. Вдруг
она среди ночи как кинется. И поверите, залаяла было — и тут же заскулила.
Долго так скулила, как почуяла что. Животные, они всегда беду чувствуют.
Мазин выслушал внимательно.
— Спасибо, Мария Федоровна, за помощь. Только мужчин вы зря так
строго судите. Старика-то, про которого вы говорили, Укладников его
фамилия, убили недавно. Вот так.
— Убили? Ах, изверги! Да за что ж его убить могли?
— К сожалению, Мария Федоровна, не знаю.
— Как же не знаете? А кто знает? Что вы за работники такие? Тут не
знаете, там не знаете. Что ж, вы хотите, чтоб людей среди бела дня резать
начали?.. Ай-я-яй, бедная Валентина! И старик ее, значит, не пережил! А
она про это и не знала ничего, бедная. Ну и дела!
— А может быть, она знала, Мария Федоровна?
— Да откуда ж ей знать? Мне б то она уж сказала. Мы, как на базар
собирались в тот день, я, помню, спросила:
Твой-то пишет?
—
Давно, —
говорит, — ничего не было
.
— Не помните, в какое время происходил этот разговор?
— Да еще до обеда. Я с утра подстирывала, а она кричит мне:
Пойдешь,
Маша, на рынок завтра?
— А после обеда вы ее не видели?
— Нет, не видала.
Мазин откланялся:
— Рад был с вами познакомиться, Мария Федоровна. Будьте здоровы. А
собаку возьмите обязательно. Хорошая собака, не пожалеете.
XIV
Мазин вернулся к Волокову с определенным планом действий.
— Итак, Дубинина, несомненно, убита. Убита человеком, которого сама
пустила в дом и с которым пила водку. Убийство было задумано заранее.
Только этим можно объяснить полное отсутствие в доме следов и закрытые
ставни. Предусмотрел убийца почти все. Но, как вы знаете, не оставить
никаких следов невозможно. И то, что здесь кажется случаем, в сущности,
закономерно. Помог Рекс, который не привык, чтобы ночью по двору ходили
посторонние. Даже если они не входят, а выходят.
Игорь Николаевич развязал носовой платок и положил перед капитаном
свои находки:
— Видите? Он очень аккуратно убрал со стола, после того как Дубинина
захмелела и уснула. Но мыть посуду ему было, конечно, некогда. Поэтому
стакан, на котором невозможно не оставить отпечатков пальцев, убийца
захватил с собой, чтобы выбросить по дороге. Когда на него бросился Рекс,
он ударил собаку стаканом, разумеется инстинктивно. И избавился от пса,
ранив его. Но осколки остались. Немедленно передайте их на экспертизу. На
этом стакане отпечатки пальцев должны быть наверняка.
А вот и самое существенное — кусочек ткани, вырванный Рексом из
рубашки убийцы. Край, видим, в крови. Рекс с гостем немножко поквитался.
Думаю, что рана глубокая. Поэтому нужно немедленно связаться со всеми
медицинскими пунктами &mda
...Закладка в соц.сетях
