Жанр: Детектив
Через лабиринт
... его провожала.
Еще одна идея осенила Брускова:
— Майя. Послушайте. Вы не помните, какой у него был чемодан? Желтый
такой? Новый?
Вообще-то подсказывать ответы в таких случаях не полагается. Но
Брусков не был профессионалом. Да и Майя на уговоры не поддалась.
— Никакого чемодана у него не было. Зачем ему чемодан в путешествии?
Он с рюкзаком поехал.
IX
Ребята подсмеивались над Козельским:
— Если ты, Вадька, парень сознательный, то должен написать заявление.
— Какое еще заявление?
— Так и так, прошу считать мою командировку в счет положенного
отпуска. Ведь на курорт едешь, счастливчик!
— Да ну вас, черти!
Основная трудность заключалась в том, что ни Мазин, ни Козельский не
знали, когда именно решил Кравчук ехать в Тригорск. А может, он туда и не
собирается? Тогда чемодан в шотландскую клетку придется распаковать. Но
пока он оставался наготове.
И вот сообщение работника, который вел наблюдение:
Вышел из дому с
вещами
.
Потом второе:
Взял такси, направляется в сторону аэропорта
.
Мазин только кивнул:
— Ну, Вадим, как говорится, с Богом. Вы знаете, что делать.
В машине уже лейтенант получил по радио третье сообщение:
Такси вышло на Аэрофлотское шоссе
.
Он положил руку на локоть шофера:
— Темп, Витя.
Прибавили ходу. В аэропорту Козельский подошел к человеку, что стоял
у входа в кассовый зал и старался выжать из красного ящика-автомата
стаканчик газировки. Вадим достал три копейки.
— Порядок, — услышал он. — Подшефный берет билет. Второй для тебя.
Кассирша в курсе. Полетите, как неразлучные друзья.
Сотрудник отошел, а Козельский не спеша выпил теплую воду и
направился в зал. Борода Кравчука темнела рядом с окошком кассы. Вадим
присел на диван и достал из кармана газету. Парень, который вел
наблюдение, исчез из зала на несколько минут, потом появился и присел
рядом с лейтенантом.
Козельский спросил:
— У вас спички не найдется?
Тот протянул коробок:
— Берите, берите, у меня еще есть.
— Спасибо.
Вадим приоткрыл коробок и увидел свернутый билет. Он опустил спички в
карман. Операция
Нарзан
, как шутливо назвал его поездку Мазин, началась.
Пошутил он так, впрочем, под самый конец, когда уже сказал
Козельскому все, что нужно было сказать. Пошутил и подвел итог:
— Задача ваша, Вадик, может оказаться и простой и сложной. Вернее,
она может в любой момент резко усложниться. Это первое. А второе вот что.
Кроме наблюдения за Кравчуком, я дам вам еще одно поручение. Вы помните о
письме Дубининой?
— В котором не было ничего особенного?
— К сожалению. Поэтому узнайте об этой женщине как можно больше.
Козельский хотел что-то сказать, но Мазин остановил его:
— Вадим, вы умудряетесь совмещать исполнительность со склонностью к
увлечениям. Временно эту склонность сдерживайте. Вам потребуется прежде
всего исполнительность. — Он подождал, пока лейтенант поймет его мысль, и
закончил: — Разумеется, максимум внимания Кравчуку. Сейчас юн для нас
фигура номер один. Ведь мы так и не выяснили, где он был в день убийства.
Во всяком случае, не в Москве. Постарайтесь познакомиться с ним. Так вам
будет легче.
Эти слова Козельский вспомнил, когда стремительный лайнер, незаметно
превратившийся из чуда в средство передвижения, покатился по взлетной
полосе навстречу зеленой весенней степи. Потом степь отделилась от
самолета и оказалась уже не впереди, а по бокам и внизу, все ниже и ниже.
Козельский повернулся к сидящему рядом Кравчуку:
— Отличная машина.
Тот ответил кратко:
— Сначала нужно долететь.
Для Козельского эти слова прозвучали почти как признание вины. Ему
казалось, что каждый преступник суеверен.
Кравчук между тем вытащил из-под чемоданного ремня журнал и развернул
на последней странице. В руках его появился карандаш и большой, с красной
ручкой, заграничный нож. Открыл он его, нажав на какую-то пружину, и начал
широким блестящим лезвием подтачивать маленький карандаш. Козельский с
интересом посматривал, как огромные руки Кравчука ловко справляются с этой
хрупкой работой.
Прямо секретарша
, — подумал Вадим неприязненно. Нож в руках
Кравчука слегка действовал ему на нервы.
Наконец, геолог закончил, аккуратно ссыпал стружку в пепельницы и
принялся за кроссворд. Он быстро, почти не задумываясь, заполнял строчку
за строчкой, причем шел не от найденных уже слов, а прямо подряд, номер за
номером, сначала все по горизонтали. Загвоздка наступила на цифре
семнадцать. Козельский прочитал, скосив глаза, —
косвенное доказательство
вины
.
Кравчук ткнул себя карандашом в подбородок. Разноцветная палочка
утонула в густой бороде.
— Улика, — назвал Козельский машинально.
Геолог подсчитал буквы, дотрагиваясь до клеток кончиком карандаша.
— Верно. Не сообразил.
— Всегда что-нибудь не угадаешь. Я еще ни одного кроссворда не добил
до конца.
— У меня были. Мы в партии соревновались. Попадется старый журнал...
Я геолог. А вы?
— Я химик.
— Химик?
Козельский уловил недоверие в голосе геолога.
— Да, второй год работаю. После института.
— И нравится? Химия?
— Конечно, — ответил Вадим. — Почему бы и нет?
— Воздуха мало. Отрава одна.
— Вот и еду подышать, в отпуск.
Кравчук, кажется, больше не сомневался, и Вадим остался доволен
завязавшимся разговором. Он не собирался расспрашивать Кравчука. Пока
нужно было лишь познакомиться, чтобы иметь возможность встречаться в
Тригорске. Да и говорить-то было особенно некогда — весь полет занял
меньше часа.
— Я тоже на отдых, — сказал геолог. — Нужно квартиру подыскать. Жена
приедет. Домов отдыха не люблю. Диким лучше. Свободней. Сейчас с
квартирами легко. Весна. Вот летом попробуй.
Вадим поддержал его:
— Месяц и я на одном месте не выдерживаю. Поэтому определенными
планами себя не связываю. Пока приятель помог достать номер в гостинице.
— Если один, что связывать. А у меня жена.
В прозрачном синем небе рельефно прочертилась снежная гряда на
горизонте, и совсем близко, прямо среди равнины, выросли отдельные,
похожие на сахарные головы горы. Одна голова, пониже, стояла со сломанной
верхушкой. Вместо нее торчали три скалистых обломка, а у подножия их —
маленький зеленый городок. Это и был Тригорск.
Они сели в микроавтобус — маршрутное такси и покатили в город, вдыхая
особенный здешний воздух, словно составленный из острых, покалывавших
легкие холодных кристалликов, лопавшихся внутри, как пузырьки шампанского.
От воздуха этого Козельскому стало весело и не верилось, что черный,
мрачноватый Кравчук, возможно, убийца и опасный преступник.
Распрощались они у Цветника — яркого бульвара, обсаженного жесткими
вечнозелеными кустарниками. Здесь был центр, гуляли отдыхающие и пили
целебную и неприятную на вкус воду из плоских голубых кружек.
— Ну, счастливо найти подходящую квартиру, — пожелал Козельский. — Я,
между прочим, в
Эльбрусе
буду.
— Прекрасно. Возможно, увидимся.
— Почему бы и нет? Пока супруга не приехала, вы ведь холостяк.
Кравчук вроде бы улыбнулся.
— Заходите в гостиницу, если скучно будет. Моя фамилия Козельский.
Он протянул Кравчуку руку и поднялся в вестибюль, отметив мельком,
что парень в ковбойке, ехавший с ним в автобусе, направился в
противоположную сторону.
В заказанном для лейтенанта номере у окна, выходившего на Цветник,
сидел в кресле человек лет тридцати пяти в костюме спортивного покроя.
— Лейтенант Козельский? Я капитан Волоков. Мне звонил Игорь
Николаевич.
— Ясно. Это ваш парень в ковбойке?
— Наш. Кравчук пошел в квартбюро?
— Да. Так сказал.
— Хорошо. Юра его проводит. Мы там подобрали два-три подходящих
адреса. Пусть устраивается. Какое он на вас произвел впечатление?
— Быку шею свернуть может.
— Здоровый мужчина, ничего не скажешь. Вас, кажется, еще Дубинина
интересует?
— Дубинина тоже.
— Личность любопытная.
Капитан отодвинул штору.
— Видите, там, на горке, домик в псевдоготическом стиле?
— Вижу. Санаторий?
— Санаторий. Сейчас. Шахтерский. А до революции принадлежал папаше
этой Дубининой. Был такой предприниматель от медицины.
— Где же он теперь?
— Ну, теперь... Там, где медицина уже не требуется, я думаю. Дочке-то
под пятьдесят. Впрочем, о папаше у нас сведений никаких нет. Ушел в свое
время с белыми. Вот и все.
— И дочку бросил?
— Представьте себе. Дочка с матерью осталась. Мать умерла в пятьдесят
четвертом году. Здесь и похоронена, на местном кладбище. Сама Валентина
перед войной в пединституте училась. Это перед войной. А вот в войну...
нехорошо вышло. Переводчицей в городской управе работала при немцах.
Капитан Волоков прошелся по номеру, и Козельский заметил, что через
его светлые волосы пробивается лысина. Как бы поймав взгляд лейтенанта,
Волоков пригладил рукой макушку.
— Но есть и смягчающие моменты. Отказалась от санатория, который
предлагали возвратить ей оккупационные власти. Помогала кое-кому из
местных жителей, когда шла массовая отправка в Германию. В общем, вела
себя двойственно. Но была осуждена. Вернулась в пятьдесят шестом. С тех
пор живет в материнском доме. Ни в чем не замечалась. Иногда пьет. Но
всегда одна и тихо.
Козельский подумал, что Дубинина знает Укладникова по ссылке.
— Спасибо. Без вашей помощи я тут ничего не сделаю.
Волоков воспринял эти слова как должное.
— Вы к нам, конечно, не ходите. Связь будем держать по телефону, и я
захаживать буду. Думаю, что Игорь Николаевич в обиде не останется. Я с ним
работал немножко.
Простились они довольные друг другом. Козельский стянул пропотевшую
рубашку и пошел принимать душ. В коридоре заманчивая блондинка с
соломенной сумкой осмотрела его довольно внимательно.
Курорт
, — вспомнил Вадим насмешки товарищей, но не выдержал и
оглянулся. Сзади блондинка показалась ему еще лучше.
В уголовный розыск Козельский попал не сразу. В школе он мечтал о
химическом факультете. Учительница говорила:
Химия — это единственная
наука, которая все может сделать из воздуха
. И демонстрировала чудеса в
пробирках. Но на вступительных экзаменах ему не хватило того единственного
балла, без которого... Короче, в ожидании лучших времен пришлось пойти на
завод. А там никаких чудес не было. Просто делали краску, да еще такую,
что покупатели присылали директору недобрые письма.
Вечерами Вадим дежурил в дружине. Дежурил потому, что нужно было.
Ходили по улицам, иногда уговаривали какого-нибудь пьяного дурака не
ругаться громко. А так больше анекдоты травили.
Однажды они сидели в районном отделе, ждали, куда пошлют,
перешучивались. На столе дежурного затарахтел телефон, и кто-то, не
назвавший себя, пробормотал впопыхах:
— В ресторане
Кавказ
в малом зале под фикусом парень в болгарском
свитере. Так у него пистолет под пиджаком...
Трубку повесили.
Дежурный махнул рукой.
— Каждый день такие хохмы. Но все-таки придется вам смотаться туда,
хлопцы. На всякий случай.
Лейтенант, с которым они поехали, тоже был уверен, что это очередной
розыгрыш, но оказалось, что был это совсем не розыгрыш.
Треснул внезапно выстрел, и остановился, будто ткнувшись в стену,
лейтенант, и замерли обомлевшие ребята, а бандит метнулся в подворотню и
исчез. Да его и не ловил никто — не ожидали они этого выстрела. И когда
Вадим стоял, окаменев, в бледном, голубом пятне света, падавшем из окна
ресторана, он не знал еще, что выбор его определился.
Но прошло еще почти четыре года, три из которых в пограничном
гарнизоне, пока вошел он в кабинет Мазина, и тот, поглядев Вадимовы
бумаги, спросил:
— К нам, значит?
— Так точно.
— Не боитесь?
— Да нет вроде.
— Все сначала не боятся.
Вадим вспомнил мокрую улицу, выстрел, стеганувший из тишины, капли
пота на лбу умирающего лейтенанта, который тоже не боялся.
— Я знаю.
— Это хорошо, если знаете. Но знать мало. Помнить все время нужно. И
думать тоже... Вы думать любите?
Козельский смутился:
— Да разве ж про себя так скажешь?
— А почему бы и нет? Попробуйте.
Мазина интересовал не сам ответ, а то, как он будет сказан.
— Ну, что же вы?
— Да вот думаю, что сказать.
Мазин засмеялся:
— Ладно. Думайте.
Освеженный и отдохнувший, Козельский вышел из гостиницы, когда до
вечера оставалось еще часа два. Он решил прогуляться на Лермонтовскую, где
жила Дубинина.
В маленьком, усаженном цветами дворике сухопарая женщина с гладко
зачесанными седыми волосами и тонкими, поджатыми губами подстригала
садовыми ножницами кусты.
— Не скажете, как пройти к Цветнику?
Женщина подошла к невысокому заборчику и посмотрела на Вадима
неприветливыми светлыми глазами.
— Пройдите два квартала, сверните направо.
Это прозвучало точно и сухо.
— Благодарю вас.
— Пожалуйста.
Так они сделал. Прошел два квартала и свернул вниз по бульварчику,
вливавшемуся в Цветник, когда на одной из туфель у него развязался шнурок.
Лейтенант присел на скамейку. А когда поднял голову, покончив со шнурками,
то увидел Кравчука.
Геолог шел по противоположной стороне бульвара, но не вниз, а вверх,
шел довольно быстро, глядя прямо перед собой. Потому он и не заметил
сидящего Козельского.
А городок-то узковат
, — Вадим проводил взглядом своего
подшефного
. Тот дошел до перекрестка и свернул на Лермонтовскую. Парня в
ковбойке не было видно.
Может, это и верно, не нужно быть навязчивым
, —
подумал Вадим и пошел снова вниз к Цветнику. Там, по его мнению, могла
находиться блондинка, одинаково привлекательная со всех сторон.
Блондинку в этот вечер он не нашел, а на другой день ему уже было не
до нее.
Разбудил лейтенанта телефонный звонок.
— Козельский?
— Я. Кто это?
— Волоков. Ночью умерла Дубинина.
— Что? Да она ж вчера была жива и здорова.
— Вчера была, а сегодня нет. Отравилась газом.
— Случайно?
— Пока решить трудно. Можно предполагать самоубийство.
— Курорт, — сказал Вадим, кладя трубку.
X
Мазин был не так уж не прав, когда в разговоре с Аллочкой назвал
кожаного
дураком. Но бывает, что и дуракам приходят в грлову удачные
мысли. Особенно когда их подхлестывает злоба. А
кожаный
и был из таких
злобных дураков, потому что, будь он поумнее, он давно догадался бы, что
разыскивать Эдика не следует, а следует даже, наоборот, радоваться его
исчезновению. Но, кроме злобы,
кожаного
вела жадность. Когда же злоба и
алчность соединяются в таких людях, те уже не в состоянии осмотреться по
сторонам, а самые
умные
идеи, которые приходят им в это время в голову,
ведут только к гибели и их самих, и других людей.
Ошибка же Мазина заключалась в том, что он считал путь этот довольно
длинным, и предполагал, что есть еще время пересечь его. Это была ошибка,
но не вина. Виновата была Аллочка, которая скрыла главное. Главное и еще
одну мелочь. Впрочем, мелочей в подобных историях не бывает. Знай Мазин
эту мелочь, главное открылось бы ему почти наверняка. Но он поверил
Аллочке, когда она сказала, что живет в общежитии. А это было правдой лишь
частично. И
кожаный
имел на этот счет более точные сведения. Поэтому,
когда он зашел в общежитие, его ничуть не удивил ответ вахтера:
— Нету ее.
Вахтер, седоусый старик в наглухо застегнутом толстом черном френче,
сидел за своим столиком и пил крепко заваренный чай.
— Я знаю, где она? Я ей не сторож. Я за общежитие в ответе, за
народную собственность, а за девчонками пусть воспитатели смотрят. А ты
кто такой, что ее спрашиваешь?
— Брат я, папаша, двоюродный.
— Бра-а-ат... — протянул дед подозрительно. — Знаем мы вашего брата!
Хорошо еще, если в загс позовет, а то и под куст в парке.
— Ну, ты это, дед, брось! Тебе толком говорят: брат я. Ждать мне
некогда: проездом я, понял? Где ее комната? Записку я Алке оставлю.
Вахтер посмотрел на шоферскую куртку и загорелое лицо
кожаного
и
уступил. Через несколько минут тот разговаривал с Катей, что жила вместе с
Аллочкой. Но говорил он уже другое:
— Вот что, сестренка, от Эдика я. Знаешь такого? С Аллой поговорить
нужно вот так... — Он провел ребром ладони по толстой шее.
Кожаному
и в голову не пришло, что Аллочка могла не довериться
подруге. Он в такие тонкости не вдавался и оказался прав. Но хотя точного
адреса заболевшей тетки, у которой последние дни ночевала Аллочка, Катя не
знала, все же помнила улицу и ближайшую трамвайную остановку: с год назад
они заходили к этой тетке вместе.
Сведения эти
кожаного
вполне устраивали. Он вышел из общежития
веселый, сел в машину, потому что действительно был шофером, и погнал на
Казахстанскую. Улица эта находилась в районе частной застройки, и соседи
тут хорошо знали друг друга.
— Мамаша! —
Кожаный
остановился возле скамейки, где две немолодые
женщины лузгали семечки. — Где Козловых дом будет?
— А вон, сынок, с голубыми ставнями.
— Спасибо, — сказал
кожаный
и поднял боковое стекло.
Мимо флигеля с голубыми ставнями он проехал не спеша, так что успел
прочитать на воротах фамилию домовладельцев.
— Ну, ты глянь, вот бестолковый парень! Мимо проехал! — посетовали
тетки на скамейке.
Преследуя Аллочку,
кожаный
, как и Мазин, думал, что Эдик унес ноги
подальше и переписывается с ней на теткин адрес.
Однако дело обстояло иначе.
Поговорив с Мазиным, Аллочка села в трамвай и, убедившись, что за ней
больше никто не следит, попыталась обдумать происходящее. Было это
нелегко, но кое-что ей удалось. Во всяком случае, с трамвая она сошла
спокойная и решительная. В ближайшем магазине купила бутылку водки, две
пачки дорогих папирос и банку шпрот, положила в сумку и с покупками
направилась на Казахстанскую.
Собака за забором загремела было цепью, но, узнав Аллочку, притихла.
Калитку открыла тетка.
— Здравствуйте, тетя Даша. Ну, как тут у вас?
— Да все так же.
Тетка выглядела не столько больной, сколько недовольной. Говорить она
больше ничего не стала, а молча повернулась и зашлепала задниками
стоптанных туфель по дорожке, что вела к дому. Аллочка направилась следом,
но не в дом, а обошла его и постучала в маленькую дверку легкой
пристройки — не то сарая, не то летней кухни.
— Ты, что ли? — послышался хриплый голос.
Звякнула щеколда, и Аллочка оказалась в помещении с окнами,
прикрытыми ставнями. Здесь, рядом со столярным верстаком, стояла железная
койка. Человек, открывший дверь, тут же улегся на смятую постель. Наверно,
и Мазин не сразу узнал бы в нем Эдика Семенистого.
В этом Эдике не было ни малейшего лоска. Вместо модных полубачек —
небритая, взлохмаченная щетина, осунувшееся, побледневшее лицо. Даже
колечко уже не поблескивало, а как-то пожухло и болталось на похудевшем
пальце с нестриженым, грязным ногтем.
— Водки принесла? — спросил Эдик тускло. Чувствовалось, что вопрос
этот задает он не впервые, но на положительный ответ не надеется.
— Принесла.
Эдик приподнялся недоверчиво. Алла достала бутылку, папиросы и
шпроты, поставила на верстак.
— Сейчас у тетки возьму поесть.
— Не надо. Я не голодный. Ничего не надо.
Выпил он жадно, отдышался, взял одну рыбку, пожевал.
— Вроде полегчало, — сказал удовлетворенно. — Выпьешь со мной?
Алла покачала головой:
— Мне на нее смотреть противно.
— С каких это пор?
— С нынешних. И тебе в бутылку заглядывать нечего.
— Ну-ну... Командуешь! Думаешь, как посадила меня в эту конуру, так я
уже в подчинении у тебя? От такой жизни денатурату напьешься, не то что
белой головки
.
— Не я тебя сюда посадила, а глупость твоя.
— Знаешь...
— Ладно, не психуй! Послушай-ка, что я тебе скажу.
— Еще что-нибудь на мою голову выдумала?
— Я сейчас с Мазиным разговаривала. Помнишь такого?
Эдик отставил стакан:
— Заложила?
— Дурак! Сам он меня нашел.
— Да тебя-то он Откуда знает?
— Он, по-моему, все знает. Кроме того, что ты здесь сидишь. Думает,
уехал, а я знаю куда.
— Ну, а ты что?
— Да ничего. Сказала, если напишешь — сообщу.
Семенистый улыбнулся:
— Правильно. Ты голова все-таки.
— Эдик! Ты меня любишь?
Он потер кулаком небритую щеку:
— Сейчас до этого разве?
Аллочка поднялась с табурета:
— Значит, не до этого? А я, дура, прячу тебя, сама рискую, тетку
подвожу, старую женщину. Из-за кого? Из-за такой свиньи!
— Алка! Подожди, подожди! Ты ж знаешь! Если б я... Я бы сам тут не
сидел. В Сибирь бы подался. А то заперся, как дезертир какой. Из-за тебя
ж. Сама знаешь. Думаешь, мне легко? Нервы все натянулись. Видишь, аж
пальцы дрожат.
— От водки они у тебя дрожат.
— А пью с чего, думаешь? Сладкая она? Будь она проклята!
Семенистый со злостью стукнул по столу, схватил со стола недопитую
бутылку и швырнул ее в угол сарая, на стружки.
У Аллы по щекам побежали слезы:
— Что же нам делать, Эдик?
— Говорил я, что делать! В Сибирь, на стройку подаваться.
— Да найдут и там.
— Ну, лучше придумай.
— Эдик, а что, если к Мазину сходить?
— Тронулась?
Алла быстро смахнула со щек слезы, села на кровать рядом, заговорила
горячо:
— Эдик, ну послушай, Эдик! Ведь не скроешься же. За мной Лешка по
пятам ходит. Сегодня парня какого-то подослал. Лучше уж Мазину открыться.
Расскажешь все как было.
— Суку хочешь из меня сделать?
— А кого ты жалеешь? Они ж тебе мстить хотят!
— Нечего мне мстить! Не виноват я перед ними.
— Да не верят же они тебе! Найдут — зарезать могут! Лучше к Мазину
попасть, чем к ним.
Семенистый стукнул кулаком по верстаку:
— Дура дремучая! Да Мазин, ты понимаешь, чего за мной ходит?
Понимаешь? Думаешь, Мазину эта мелочевка нужна? Мазин мне вышку строит!
Слыхала такое слово? Знаешь, что за убийство полагается?
— Но не ты ж убил.
— А докажет кто?
— Я там была!
— Ты! Это тоже доказать нужно. Никто тебя не видел.
— Все равно, Мазин разберется. Я ему верю! Он хороший!
— Ух дура, вот дура! Для того он и хороший, чтоб таких соплячек, как
ты, на крючок ловить. Думаешь, они там правду ищут? У них свой план есть,
свой процент. Шлепнули — и точка. Значит, открыли, значит, хорошо
работают. А я им по всем статьям подхожу.
— Ну, что же делать-то, Эдик?
— Уеду я. И ты со мной. После.
— И всю жизнь дрожать от страха?
— Чего там, всю жизнь! Меня не найдут — другого попутают. Им бы
галочку поставить. Вот и конец делу.
— А Лешка? Я их еще больше боюсь. И зачем ты в этот шкаф полез!
А Лешка и
кожаный
сидели в это время в пивной на набережной.
Кожаный
был в настроении: рассказывал, как нашел Аллочкину тетку, и
похохатывал, довольно сплевывая на пыльный пол. Под мраморным столиком
стояла пустая четвертинка.
— Ну баба — умора, я тебе скажу!
Вон он, сынок, вон он, с голубыми
ставнями!
— повторял он со смехом и дышал на Лешку луком и водочным
перегаром.
На рукав
кожаного
сел комар. Он хлопнул ладонью, стряхнул
раздавленного комара, и лицо его стало злобным.
— Вот так я и эту тварь прихлопну, семенистую. Вся икра с него
потечет.
Лешка смотрел и молчал, наморщив низкий лоб.
— Ну, чего молчишь?
— Нужно ж его найти.
— Я его, гниду, на Кушке разыщу. По копейке все с него выдавлю.
— Нам его трогать не нужно.
— Как не нужно? А деньги?
— Деньги теперь с него черта с два получишь. Плакали наши денежки. Но
он нам заплатит, дорого заплатит!
— Ясней говори, не темни.
Лешка нагнулся поближе:
— Нужно его найти и про старичка шепнуть куда следует.
Не там,
граждане сыщики, убийцу ищете
. Короче, общественность помогла обезвредить
опасного преступника. Уразумел?
— Ха-ха! Это неплохо! Сам придумал?
—
Хозяин
подсказал. Мы так двух зайцев прикончим. И за денежки
расквитаемся, и легавых от себя отведем.
— Неплохо было б. Может, по стакану вина за такое дело?
— И так намешали.
— Все одно к одному. Эй, родимая, красненького два по двести!
Выпили, поморщились, заели редиской, взялись за пиво.
— Завтра про тетку
хозяину
расскажу.
— Завтра? Точно. Слушай, а может, нам сейчас к ней наведаться?
— Зачем? За гланды подержать?
— Ни-ни! Ни в коем случае! Потолкуем культурненько. Пришли к вам,
мамаша, от чистого сердца. На неправильный путь племянница ваша встала, с
опасным человеком связалась, спасать девочку нужно.
— Ну, ты даешь!
— Чего
даешь
?
...Закладка в соц.сетях
