Жанр: Детектив
Через лабиринт
... же не знаем группу крови.
— Я не про группу. Обратите внимание на характер пятен. Рубашка не
залита, а испачкана, даже вымазана кровью.
Однако самой веской уликой оказался топорик: маленький, с
металлическим топорищем и острым, недавно заточенным лезвием, к которому
прилипло несколько волосков. Коротких темных волосков, которые никак не
могли принадлежать рыжему Стояновскому.
— И все-таки, Игорь Николаевич, почему он все это не сжег в топке?
— Ну, топорик, положим, жечь бесполезно, а ботинки... Не мог же он
уйти из котельной босиком? Холодно, да и подозрительно.
— А зачем было везти вещи в Береговое?
— Нужно было избавиться от них. Не так уж глупо сунуть чемодан в
пустой вагон на небольшой станции. Его могли обнаружить и за тысячу
километров отсюда.
— Хитро придумано. Значит, Стояновский убил?
Мазин пожал плечами:
— С уверенностью можно сказать только одно: следы в комнате оставлены
его ботинками. Все остальное — предположения. И очень много совершенно
неясного. Ведь, по нашим данным, Стояновский уехал в отпуск двенадцатого,
но в этот день Укладников был еще жив и здоров, и в чемодане Стояновского
никак не могли находиться вещи, связанные с убийством. Остается
предположение, что он вернулся с дороги (или совсем не уезжал), убил
Укладникова и снова уехал. И тогда уже подбросил чемодан в пустой вагон в
Береговом. Очень сложно. Но ничего попроще, к сожалению, не приходит в
голову. Пока Стояновский — наиболее реальная версия. Ею и придется
заняться.
Так начался поиск.
Начало пути обычно кажется легким. Повезло на первых порах и Вадиму.
Эдик Семенистый определенно подтвердил, что геолог уехал двенадцатого:
Это точно. Мягким махнул. Так и сказал: Гулять так гулять!
И хотя
лейтенант полагал, что никуда Стояновский двенадцатого не уезжал, он
все-таки разыскал на вокзале проводницу вагона, в котором мог ехать
геолог, и развернул перед ней веер фотоснимков, почти уверенный в том, что
проводница не найдет среди них знакомого лица.
Получилось совсем не так.
— Этот, рыженький. — Она без всяких колебаний ткнула пальцем в нужное
фото, хотя Стояновский на снимке выглядел скорее темным.
Поговорить тетка любила.
— Моя б воля, молодой человек, я б вашего брата, одинокого мужика,
вообще б в поездах не возила. Самолетом летайте лучше. Стоит столько же,
летит быстро, девки смазливые пассажиров обслуживают — чего лучше? А у нас
как сядет такой — хоть в отпуск, хоть в командировку, — сразу либо в купе
бутылки тащит, либо в ресторане наберется так, что и нам беспокойство одно
и другим пассажирам, особенно если люди пожилые, покой любят...
— Значит, этот тоже напился? — прервал словоохотливую проводницу
Козельский.
— Да ты знаешь, парень, как тебе сказать... Может, он бы и не
напился, если б его тот хромой не разыскал.
— Что еще за хромой?
— Будто я знаю. С другого вагона. Пришел к нам и заглядывает в купе.
А я эту публику сразу вижу. Спрашиваю: Вам кого здесь, гражданин, нужно?
Он тогда: Я тут одного молодого человека ищу
. — Что за человек, какой
из себя?
— Рыжеватый должен быть
, — говорит. Я его проводила, конечно.
Правда, сначала они так уставились друг на дружку, вроде бы и не знают
один другого. А потом хромой спрашивает: Ваша фамилия будет?..
Ну,
фамилию я, парень, запамятовала. Да и вообще тут я из купе вышла, потому
что неделикатно при чужом разговоре присутствовать.
— Как выглядел хромой?
— Обыкновенно. Немолодой уже, в годах мужчина, хотя и не толстый.
— Хорошо, — лейтенант вздохнул. — Напились они, значит, вместе?
Проводница проявила некоторое колебание:
— В ресторане они пили. Посидели в купе немножко, а потом рыженький
выскакивает, веселый такой, и ко мне: Мамаша, в какой стороне ресторан у
вас?
Ну, думаю, вырвался, голубь. Показала, конечно. Пошел он с этим
хромым. Пошел — и нету. Пассажиров-то немного было, каждого видно.
Ай-я-яй, — думаю, — на ногах не вернется
. А он еще лучше отмочил. Почему
я его и запомнила. Один вернулся и говорит: Дайте билет, мамаша, мне в
Береговом сойти срочно нужно...
— Где? — изумился лейтенант.
— А в Береговом, в Береговом, — охотно подтвердила женщина. — И вроде
не очень пьяный. Да ихнего брата разве поймешь, алкоголиков проклятых?
Другой и на ногах стоит, а такое устроит. Вот был со мной случай...
Но случай Козельского не заинтересовал. Он и так узнал много. Даже
то, что проводница не запомнила, куда был билет у рыженького
, не
особенно огорчило его.
Мазин тоже казался довольным:
— Эффектное начало. Итак. Береговое из случайности начинает
перерастать в нечто закономерное. Придется вам туда отправиться, Вадим, и
покопать на месте поглубже. Но сначала сходите-ка в вагон-ресторан. Иногда
официанты запоминают интересные вещи.
И действительно, официантке из крымского поезда лицо Стояновского
тоже показалось знакомым.
— Был у нас этот парень. Долго сидел, помню.
— Много пил?
— Нет, не так чтоб очень...
— Не запомнили, с кем он сидел?
— Кажется, пожилой такой мужчина. Прихрамывал. А может, и не
прихрамывал. Нет, толком не помню. Много их у нас бывает.
— Разговаривали между собой?
— Да все разговаривают. Ресторан же. Но нам их слушать некогда.
Ничего больше о пожилом прихрамывающем человеке, которого Козельский
мысленно прозвал
инвалидом
, узнать не удалось. Но в Береговом лейтенанта
ждала еще одна удача. Стояновский останавливался в гостинице. В книге,
куда администратор каллиграфическим почерком записывал приезжих, черным по
белому значилось — Стояновский Борис Витальевич. Приехал двенадцатого
апреля, выехал — четырнадцатого. Цель приезда — командировка.
Отсюда начались осложнения. Ни на одном предприятии о Стояновском,
разумеется, никто не слышал. Не мог он приехать и к близкому человеку.
Зачем было бы тогда останавливаться в гостинице? Что же делал здесь два
дня Борис Стояновский?
Об этом думал Козельский, лежа на неразобранной постели и
рассматривая фото геолога. Снимок он изучил до мельчайших деталей и не
сомневался, что легко узнал бы Стояновского при встрече, но что-то
беспокоило в нем лейтенанта, много неясного оставалось в этом снимке.
Насколько определенны были внешние черты, настолько не улавливался
характер. А Козельскому хотелось представить себе этого человека изнутри,
его мысли, желания. Но не тут-то было! Стояновский терялся за своей
фотографией — самое обыкновенное, заурядное лицо. Мазин говорил:
Поймите
преступника — и вы уже наполовину поймали его
. А Козельский лежал и не
мог понять, кто же перед ним — расчетливый убийца и грабитель, человек,
мстящий за несмываемую обиду, или просто неуравновешенный субъект,
случайно погубивший чужую и свою жизни? Все это предстояло выяснить, но
пока что поиск, кажется, зашел в тупик.
Надев пиджак и подтянув галстук, Козельский спустился на первый этаж
к администратору.
Администратор, видимо, не так давно демобилизовался из армии. Это
заметно было и по его новому офицерскому кителю без погон, и особенно по
его манере держаться — умению слушать и отвечать на вопросы ясно и
коротко.
— Простите, пришлось вас еще разок побеспокоить.
— Прошу, пожалуйста.
— Мне бы хотелось узнать, Стояновский останавливался в отдельном
номере или в общем?
— Одну минутку. — Администратор полистал книгу приезжих. — Вот и
соответствующая запись: номер двадцать три, второй этаж, двухместный.
— А нельзя ли взглянуть, кто жил вместе с ним?
— Конечно, можно. Прошу, пожалуйста. Брусков, корреспондент областной
молодежной газеты.
При упоминании этой газеты Козельский поморщился. Вспомнил заметку,
касавшуюся его лично.
На пути опасного преступника, — писал
корреспондент, — вырос лейтенант Козельский
. А дело-то было пустяковое.
Потом ребята долго смеялись:
Вырос, а ума не вынес
. Может быть, поэтому
Вадим и не обратил внимания на фамилию Брусков, хотя она и показалась ему
знакомой. Главное, что человека, жившего в одной комнате со Стояновским,
можно разыскать.
— Разрешите записать? — Лейтенант протянул руку за книгой.
— Прошу, пожалуйста. Если желаете, вы этого товарища повидать можете.
Товарищ Брусков сейчас живет в тридцать втором номере. Он работает над
очерком о наших подпольщиках периода Великой Отечественной войны.
— Спасибо.
Козельский ринулся на третий этаж.
Тридцать второй номер оказался местным
люксом
. Душ в нем, правда,
временно не работал, зато плюша было больше, чем в комнате Козельского.
Лейтенант ожидал увидеть пишущую машинку, пожелтевшие документы и стопку
исписанных листков, но на столе у Брускова стояла обыкновенная банка с
кабачковой икрой и лежало полбатона. Журналист подкреплял силы.
— Извините за вторжение.
Брусков смутился и стал сгребать со стола хлебные крошки.
— У меня к вам один вопрос.
Козельский протянул служебное удостоверение.
Валерий попытался накрыть икру и батон газетой.
— Очень приятно, очень приятно...
— Нужна ваша помощь. Конкретно вот что. Не встречался ли вам один из
этих людей?
Вадим положил на стол фотографии.
Брусков перебрал их, поднося близко к носу, и после некоторого
раздумья отложил снимок Стояновского.
— Это лицо мне знакомо.
— Где вы с ним встречались?
— Здесь, в гостинице. Мы жили в одном номере. Я тогда очерк писал —
вернее, материал собирал, на химкомбинате. Это когда я узнал о Розе
Ковальчук...
— Кто такая Роза Ковальчук?
— Героическая девушка. Разведчица партизанская.
— А... А об этом парне вы что-нибудь знаете?
— О нем ничего не знаю. Даже как зовут, не знаю. Да мы и не
разговаривали ни разу. Он приехал, я спал. Утром ушел рано. Потом я видел
его у дежурной. Вот и все. Больше не видел.
— И все-таки запомнили его неплохо?
Брусков потер пальцами подбородок.
— Видите ли, когда я увидел ботинки...
— Какие ботинки?
— В чемодане, в поезде...
Козельский даже хлопнул себя по лбу. Как же он сразу не вспомнил. Ну
конечно. Брусков! Тот самый Брусков.
— Так это вы нашли чемодан?
— Ну да, я.
— Здорово! Меня зовут Вадим, между прочим.
Это
между прочим
Козельский позаимствовал у Мазина.
— А я Валерий.
— Слушай, Валерий, я читал твои показания, но там ни слова насчет
ботинок, что они тебе известны.
— Я это сам только сейчас понял. Тогда я переволновался. Впервые
пришлось с живым вором дело иметь. Да и огрел он меня так, что нога до сих
пор болит. Так что про ботинки эти я тогда и не вспомнил. А потом стало
что-то мерещиться. Как будто видел я где-то эти ботинки. Понятно, сначала
подумал, что воображение разыгралось — мало ли таких
сапог
! А сейчас
точно вспомнил, когда фото увидал. Я спал, а он вошел, топал этими
ботинками, разбудил меня. Я лежал, злился. Ну вы-то хоть убийцу его нашли?
— Вот что, Валерий, — ответил Козельский. — Я тебе, понимаешь, всего
рассказать не могу. Но очень важно, что этот парень здесь делал, в
Береговом. Может, что мелькнет у тебя в памяти, а?
Брусков покачал головой:
— Ничего. Если б знать такую петрушку...
Козельский засмеялся.
— Все так.
Если б знать...
— Постой. Кажется, мелькнуло немного. Он у дежурной насчет оранжереи
спрашивал.
Где у вас в городе оранжерея? Цветы там купить нельзя?
Я
только обрывки разговора слышал.
Оранжереи в Береговом не оказалось. Было
Парниковое хозяйство
химкомбината
, которое Козельский обнаружил на самой окраине после долгих
поисков. Когда он вошел под стеклянную крышу, где выращивали красивые,
похожие на лотос белые цветы с незнакомым названием
калы
, то вспомнил
самшитовую рощу под Хостой.
Было жарко и сыро. Толстая женщина в грязном платье с короткими
рукавами разгребала жирную черную землю.
— Простите, мне нужно поговорить с вами.
Женщина глянула на него недружелюбно.
— Вы работали здесь тринадцатого апреля?
— Если не воскресенье, так работала.
Мимо прошла девушка в розовом платочке и пальто — видно, собиралась
уходить. Но приостановилась, прислушиваясь к разговору.
— В этот день у вас покупал цветы один молодой человек...
— Никто у нас ничего не покупал. Мы только для организаций цветы
продаем.
Девушка пошла к выходу.
— Ему были очень нужны цветы.
— Понятия не имею. Мы такими делами не занимаемся.
— Но, может, не вы, а кто-нибудь другой из ваших работников?
— Без меня тут никто не распоряжается.
Осечка вышла полная. Козельский, ругаясь про себя, вернулся на
автобусную остановку. Там под навесом стояла девушка в платочке.
— Товарищ, вы не рыженького такого спрашивали?
— Вот этого. — Козельский от волнения забыл развернуть весь веер.
Достал одну карточку.
Девушка закивала:
— Покупал он цветы, покупал. Только Матрене не говорите, что я
сказала. Это ж не полагается, отдельным гражданам продавать. Она не хотела
сначала, а он говорит:
Мне очень нужно, я заплачу, сколько вы скажете
.
Кажется, по рублю за цветок с него содрала.
— Золото мое! — обрадовался Козельский. — Как вас зовут-то?
— Я не скажу. Матрену боюсь.
— Ладно. Пусть это будет наша тайна. А для чего ему цветы нужны были?
— Не знаю. Не говорил. Сказал, очень нужны — и все. Я рядом работала,
весь разговор слыхала. Зачем — не говорил.
— Ну и за то спасибо.
Подошел автобус. Козельский хотел было подсадить девушку, но она
замотала головой.
— Мне другой нужен.
Козельский уехал один. Он был доволен собой. Нитка тянулась.
Сошел лейтенант на главной площади, где на бетонном постаменте
зеленый танк с пробоиной в борту указывал на запад коротким орудийным
стволом. Рядом стоял памятник погибшим подпольщикам-комсомольцам. Список
фамилий на гранитной плите и даты: первые цифры разные, вторые
одинаковые — 1942.
Моложе меня ребята были
, — подумал Козельский. И
пошел через площадь к гостинице, представляя, как закончит свой доклад
Мазину словами:
Думаю, Игорь Николевич, что, как говорят французы, нужно
искать женщину
.
V
Свободными вечерами Мазин любил бродить по городу. Был у него и
любимый маршрут. Через шумный, в разноцветных неоновых бликах центр, где
люди всегда спешат — кто на встречу со счастьем, а больше на очередной
сеанс в кино, он спускался к набережной и шел вдоль реки, мимо
остановившихся отдохнуть у стенки теплоходов, слушал, как где-нибудь в
тесной рубке вахтенный крутит со скуки старые пластинки, смотрел, как
светятся из глубины отражения звезд и огней на мачтах, дышал сырым,
набегающим со стороны моря воздухом и у железнодорожного моста поднимался
снова наверх, проходил тихими старыми улочками, где под акациями, на
самодельных скамеечках, судачили уставшие за день женщины. А потом перед
ним вырастало большое, построенное почти сто лет назад здание вокзала, и
он опять попадал в мир суеты, шума, мчащихся машин, кафетериев с
прозрачными стеклянными стенками, где пили вино, смеялись и не обращали
внимания на человека, который шел неторопливым шагом, держа руки в
карманах плаща.
Маршрут этот был любимым, потому что Мазин знал здесь каждое здание и
ничто не отвлекало его, не мешало думать. Такая уж у него была работа, и
он никогда не жалел, что выбрал ее. В свое время ему предлагали и
аспирантуру, и другие более спокойные и лучше оплачиваемые места. Он
отказывался, хотя друзья сочувствовали и посмеивались над
увлечением
детективщиной
. Его считали чудаком, но все это было в прошлом. Друзья
разбрелись по свету. Мазина давно уже не числили в молодых, никто больше
над ним не смеялся, потому что никто не смеется над человеком, выбравшим
трудную и нужную профессию на всю жизнь и оказавшимся, как говорится, на
своем месте.
И сам Мазин хорошо знал, что он
человек на месте
, как знали это и
те, кто руководил им, и те, кем руководил он. Знал и от этого чувствовал
ту необходимую уверенность в себе, без которой немыслимо любое большое
дело. Он умел не обольщаться легкими удачами и не падать духом, когда,
казалось, заходил в тупик. Мазин всегда ощущал превосходство над своим
противником, потому что человек, у которого чиста совесть, сильнее в
поединке с тем, кто вынужден запутывать следы, преследуемый страхом. Он не
может не сделать той единственной ошибки, без которой не обходится ни одно
преступление. И каким бы сложным ни казалось ему дело об убийстве
Укладникова — а Мазин полагал, что оно принесет еще много
неожиданностей, — он не сомневался, что нужная нитка в конце концов
попадет ему в руки и он выберется по ней из лабиринта. Правда, кого он
встретит на выходе, Мазин еще не знал, потому что даже то
фантастическое
предположение, о котором он не стал говорить Козельскому, пришлось
оставить после находки чемодана.
Об этой находке думал Мазин и в тот вечер, когда изменил проторенному
маршруту. Изменил не намеренно. Он почти с удивлением обнаружил, что идет
не по набережной, а в сторону Магистральной, где жил Укладников. Свернул,
сам того не заметив, потому что делать там, в квартире, Мазину было
нечего. Но, свернув, он подумал, что место событий может натолкнуть на
какие-то дополнительные мысли, и не стал исправлять ошибку, а пошел
дальше, повинуясь подсознательно принятому решению.
Новый район начинался сразу, без подготовки. По одну сторону улицы,
бывшей еще недавно последней в городе, тянулись маленькие, построенные
три-четыре десятка лет назад домики с садами и покосившимися заборами, а
напротив уже выросли первые постройки опытного микрорайона, опоясанные
гирляндами светящихся окон. Мазин прошел через дворы, чтобы сократить
путь, и вышел на Магистральную. За последнее время он бывал здесь не раз и
легко узнал окна на первом этаже, на углу. Три окна выходили на улицу, а
два — в проход между домами.
Окна светились обычным желтоватым светом, как и десятки других выше и
рядом, но Мазин ощутил тревогу и замедлил шаг: свет горел не в той
комнате, где жил Семенистый, а в другой, центральной, где нашли тайник.
Впрочем, она не была опечатана. И к окну Мазин подошел не для того, чтобы
подсмотреть, а потому, что дорожка асфальта вплотную прижималась к стене.
На окне не было штор, и все, что происходило в комнате, было видно каждому
прохожему. Но прохожих не могло заинтересовать то, что увидел Мазин. А он
увидел такое, что заставило его быстро шагнуть в сторону, хотя
находившийся в комнате человек и не мог его заметить, даже если б он
смотрел в окно. Но тот и не думал этого делать. Нагнувшись и открыв
застекленные дверцы, он внимательно рассматривал шкаф с двойным дном. И
даже не шкаф, а именно дно.
Почувствовал ли человек в комнате взгляд Мазина или просто уже
выяснил все, что ему требовалось, но он резким движением распрямил крупное
тело и зашагал к двери. И тут же Мазин принял решение. Он быстро обошел
дом и вошел в подъезд.
Открыли ему сразу, не спрашивая, кто пришел. Перед Мазиным стоял
незнакомый человек с широким лицом и густой черной бородой. Он смотрел на
Мазина довольно хмуро.
— Если не ошибаюсь, товарищ Кравчук?
— Не ошибаетесь.
И продолжал стоять, загородив дверь своим массивным туловищем.
— Разрешите войти. Я не хотел бы представляться через порог.
Кравчук сдвинулся с места:
— А-а... Вы оттуда?
— Оттуда.
— Тогда прошу на кухню. Приехал час назад. Еще не успел разобраться.
В кухне на полу лежал расстегнутый чемодан на
молнии
, а на столе
стояла бутылка портвейна и банка рыбных консервов.
— Даже не поужинал... Составите компанию?
— Спасибо. Я посижу немного. А вы ешьте. Вы получили телеграмму?
— Да. На работу пришла. Неожиданно и непонятно. Что тут произошло?
Все правда?
— Правда.
Кравчук кашлянул сердито:
— Черт! Какая сволочь могла?
— Пока не нашли. Вы приехали один?
— Понимаете, получилось как обухом по голове. Растерялся просто. И
ничего не сказал. Жалко Светлану. Отец ведь. Объяснить ничего не мог.
Решил один поехать, узнать толком. Потом ее подготовить.
— Что ж, может быть, это и верно. Дочери тяжелее, чем зятю.
— Почему его убили?
— Возможно, ограбление.
— Ограбление? Что у него грабить?
— Иногда из-за десятки убивают.
— Мерзавцы. У старика и жизнь не сложилась, да такая смерть...
— Что вы имеете в виду? Почему не сложилась?
— Просидел десять лет.
— Когда?
— После войны.
— За что?
Кравчук махнул тяжелой рукой:
— Целая история. Светлана сама не знала.
Мазин посмотрел внимательно:
— Расскажите, пожалуйста...
— Нечего рассказывать. Все просто. Старик бросил их с матерью перед
войной. Потом его забрали в армию. Когда Гитлер напал. С тех пор ничего не
знали. Пятнадцать лет. Вдруг в пятьдесят седьмом письмо. Дескать, так и
так. Пострадал, потому что был в плену. Освобожден, живу в Сибири,
нуждаюсь. Помоги, дочка. Как не помочь? Пригласили к нам. Мать-то умерла
уже. Но не приехал. Писал, не хочу мешать молодой жизни, вину чувствую.
Посылали ему деньги, вещи теплые, варенья, печенья разные. Когда дали
квартиру и уезжать сразу пришлось, говорю Светлане: давай отца выпишем. Не
век же одному жить. Приехал, познакомились и простились. Видел я его раз
или два всего.
То, что говорил Кравчук, было интересно и наверняка важно для Мазина,
но еще более интересен был он сам, заполнявший почти всю кухню громоздким
телом, большими руками и бородой, засыпанной хлебными крошками. Тяжелый,
бугристый лоб Кравчука нависал над неожиданно светлыми серыми глазами,
которые смотрели на Мазина непрерывно и почти не моргали. Вообще, голова
его казалась грубо скроенной из разных кусков. Из-под бороды виднелись
крепкие красные щеки, привыкшие к непогоде, а лоб был бледным, с четко
прорезавшимися морщинками и совсем интеллигентскими залысинами.
Упорный взгляд малоподвижных глаз мешал Мазину рассмотреть всего
Кравчука, не давал возможности оторваться от его лица, и Мазин подумал
сначала, что геолог пытается сбить, смешать его мысли, но потом понял, что
это просто такая манера, как и речь Кравчука, его короткие, рубленые
фразы. И все-таки иногда Мазину становилось не по себе — когда Кравчук
вдруг совсем останавливал свой взгляд, и начинало казаться, будто смотрит
он уже не на Мазина, а мимо него или даже сквозь него, на стену за спиной.
— Значит, и Светлана Ивановна мало знала отца?
— Мало. Наверняка мало. Но дочь, однако. Чти родителя.
— А знаете ли вы что-нибудь о близких ему людях? С кем он дружил,
встречался, переписывался?
Кравчук дернул бородой:
— Переписывался? Не знаю. Нет. — И налил вина в простой граненый
стакан.
Вино Кравчук пил, как воду. Запил рыбу — и все. Не морщась и не
крякая. Запил и, перевернув стакан, накрыл им пустую бутылку.
— Ну, а квартирантов вы тоже не знаете?
— Одного знаю. Стояновского. Я прописал его. Перед отъездом. Вместе
были в партии. Заболел парень. Легкие слабые. На Север нельзя. Остался
здесь. Работал.
Вообще-то Мазин не был сторонником
ошеломляющих
приемов, но ему
захотелось встряхнуть массивного геолога.
— У нас есть основания подозревать Стояновского в убийстве вашего
тестя.
Наконец-то пригодился Мазину этот прямой, немножко жутковатый взгляд
Кравчука. Его не пришлось ловить. Кравчук не спрятал глаза. Он только
заморгал.
— Борис? Ерунда.
— Почему?
— У нас собака была. В тайге. Ощенилась. Говорю:
Борька, утопи
щенят
. —
Жалко
. Так и не стал. А вы говорите, убил. Ерунда!
Мазин мог бы рассказать об убийце, который держал дома ежика и поил
его молоком, но он не стал рассказывать. Он думал, почему Кравчук
категорически отмел Стояновского: в самом ли деле не знает он ничего о
Дубининой или просто не хочет о ней говорить. И вообще многие
почему
связывались у Мазина с зятем Укладникова.
— Убивают не только жестокие люди. Все дело в мотивах преступления, в
обстоятельствах. Кстати, Стояновский — человек вспыльчивый...
— Все уже знаете?
— К сожалению, не все. Но есть серьезные улики.
— Арестован?
— Пока нет.
— Правильно. Ошибетесь.
— Он не арестован потому, что скрылся.
Геолог прореагировал неопределенно — то ли обрадовался, то ли
изобразил удивление.
— Куда ему скрываться? Ерунда! Не верю. Какие улики?
Мазин решил рискнуть.
— Мы нашли его окровавленную рубашку.
— Борькин
...Закладка в соц.сетях
