Жанр: Детектив
Через лабиринт
...умку.
Кожаный
ринулся к ней. Мазин приготовился... Но
ничего не произошло Аллочка раздумала. В самый последний момент она
отступила от подножки, и Мазину показалось, что
кожаный
пробормотал
что-то нехорошее.
Они остались рядом и посмотрели друг на друга:
кожаный
хмуро,
Аллочка без всякого выражения, как смотрят сквозь стекло.
Будь она поумнее, она заметила бы его манипуляции
, — подумал Мазин
с сожалением. Он присел на освободившуюся скамейку.
Кожаный
тоже отошел от Аллочки.
Снова показался
пятнадцатый
, на этот раз не такой свободный.
Кожаный
отвернулся, и напрасно, потому что тут-то Аллочка и села.
Вернее, не села, а остановилась на задней площадке прицепки.
Кожаный
заметил это, когда она была уже внутри. И здесь он проявил кое-какую
смекалку. Вскочил на другую, переднюю, площадку. В наполненном вагоне, где
выбираться нелегко, это была лучшая позиция. Мазин хотел войти вслед за
кожаным
, но дверь захлопнулась перед самым его носом. Он услыхал звонок
отправления и бросился назад, чтобы успеть хоть туда, но садиться в вагон
не пришлось. В самых дверях Мазин столкнулся с Аллочкой. Она прыгнула ему
прямо в руки, так что он едва успел поддержать ее. А трамвай двинулся с
места и пошел, гремя и дребезжа по разболтанным рельсам, увозя
кожаного
.
— Извините, — сказала Аллочка.
— Пожалуйста, — ответил Мазин, разглядывая ее.
Кажется, Вадик дал
маху. Под челкой еще на палец наберется
.
— Ловко вы его провели.
— Что?
— Я про парня в кожанке. Кстати, как его зовут?
— Не знаю.
— Думаю, что это правда.
Льоня
демонстрировал вас довольно
продолжительное время.
— Разрешите пройти, гражданин. Не знаю я, о чем вы...
Мазин не пытался задержать ее. Он просто пошел рядом.
— Конечно, тут нечего больше делать. Такой дурак может вернуться с
ближайшей остановки.
Аллочка смерила его любопытным взглядом:
— Вы так всегда с девушками знакомитесь?
— Нет, в первый раз.
— Тогда придумайте что-нибудь поумнее.
Мазин улыбнулся:
— Зачем?
— Не на такую напали. Идите-ка своей дорогой, а то...
Она не договорила, и Мазин воспользовался этим.
— Что?
— Я милицию позову.
— А почему вы не обратились к милиционеру, когда за вами следил этот
кожаный
?
— Сказала же я вам, не знаю никакого
кожаного
.
Мазин уловил, как дрогнул ее голос.
— Вот что, Аллочка... Хватит нам играть в кошки-мышки. Я ведь не
похож на тех, кто пристает на улице к девушкам. Или вы обо мне более
высокого мнения?
Мнение свое она уточнять не стала.
— Что вам нужно?
— Вот это другой разговор. Видите стеклянную будочку? Там вы сможете
съесть пирожное.
— А вы что там будете делать?
— Я не люблю пирожные. Я просто поговорю с вами.
— Не знаю, о чем нам говорить.
— Я скажу.
Она глянула на него в упор, и Мазин снова подумал, что Козельский
ошибся.
— Послушайте, незнакомый товарищ. Я съем пирожное, чтобы доставить
вам удовольствие, но прошу вас таким тоном со мной не разговаривать. Я не
маленькая.
— Безусловно. Всего раза в два помоложе меня Но ссориться не будем.
Будем говорить серьезно, с полным доверием друг к другу.
Она вдруг улыбнулась.
— Смешной вы.
— Не все так думают, — заверил ее Мазин, открывая дверь кафе.
— Одно пирожное и по чашечке кофе, пожалуйста. Только горячего, если
можно. Холодный я уже пил.
Он повернулся к Аллочке:
— Хорошо здесь, правда? Тихо.
— Я спешу, — ответила девушка, откусывая кусочек пирожного.
— Прекрасно. Тогда скажите, чем мог интересоваться этот несимпатичный
юноша в кожаной куртке? Любовь? Ревность?
Аллочка отрицательно покачала головой.
— Правильно. Я тоже так думаю.
— Но почему вы все это спрашиваете?
— Да, я и забыл совсем. Нам же нужно познакомиться.
И Мазин протянул ей удостоверение.
Аллочка изучала его тщательно. Мазин не выдержал, спросил:
— Ну, как? Все правильно?
— Кажется, правильно. Но что сказать вам, не знаю.
— Может, вместе подумаем? Я подскажу кое-что, а?
— Да что вы мне подскажете?
— Подскажу, что интересует их, простите меня, не столько вы, сколько
Эдик.
Аллочка нагнула голову.
— Вот видите. Где он?
Она положила пирожное на блюдечко.
— Не знаю. Уехал он... неожиданно.
— И не сказал куда? Даже вам?
— Не сказал. Сказал, что напишет.
Мазин сжал и разжал под столом руку. Значит, все-таки дурочка?
Обыкновенная обманутая девчонка, которая верит, что он напишет? Но зачем
ей тогда скрываться? И что они могут выследить? Он смотрел, как она ест
пирожное, без удовольствия, просто потому, что он заставил ее есть. Может,
и обманутая.
— Что же им от него нужно? Почему он скрылся?
— Лешка говорит, он ему деньги должен. Не отдал будто.
— Это правда?
Мазин видел, что ей трудно. Она никак не могла найти правильной линии
поведения. Что-то ей хотелось сказать, но не все и даже, наверно, не
главное, но она, видимо, не могла отделить это неглавное от того, что
говорить не хотела ни в коем случае.
Он протянул руку и дотронулся до ее пальцев:
— Алла. Я прекрасно вижу, что вы ни в чем не виноваты. Но сказать
все, что вы знаете, вы почему-то не решаетесь. Почему? Боитесь? Не
доверяете мне? Попробуйте преодолеть себя. Я хочу помочь вам. Правда. — Он
глянул ей в глаза. — Я могу вам пригодиться. — Мазин помолчал. — Но
смотрите, как бы вам не опоздать. Бывает, что становится поздно. Ну?
Она заморгала, как будто боялась заплакать:
— Не верю я, что Эдик ему должен. Он сам с него деньги тянул.
— А у Эдика бывали деньги?
— Да, он очень хороший мастер.
— И получал хорошие чаевые?
— Его благодарили люди. Что здесь плохого? Все так делают.
— К сожалению.
Мазин вспомнил кое-что из своего общения с Эдиком.
— А больше он ничего не получал?
— Нет, не знаю.
— Значит, Лешка врет? Зачем же ему тогда Эдик?
Она опять заморгала:
— Ну, не знаю, не знаю... Может, они его в шайку втягивали. Но он
хороший, хороший.
Врет она или говорит правду, но Эдика любит, хотя, может быть, он
того и не стоит. Впрочем, что значит, не стоит? Разве это делается по
выбору? Да еще в таком возрасте. И так ли уж плох Эдик? Оказалась же эта
девчонка умнее и искреннее, чем решил Вадим. Может быть, и я вижу Эдика в
слишком темных красках? Все так делают
. Не так-то просто быть лучше тех,
кто тебя окружает
.
— Вы где живете, Алла?
— В общежитии.
— Вам нравится ваша работа?
— Что в ней хорошего? Бумажки выписывать?
— Мечтаете об институте?
— Трудно это.
— В жизни все нелегко.
— Почувствовала уже.
— Ну ничего, ничего. Все образуется. По-вашему, Эдик скрылся от своих
друзей?
— Да, ему хотелось отсюда уехать.
— А вы знали, что в квартире, где он жил, был убит человек? Может
быть, это тоже повлияло на его отъезд?
Кусок пирожного так и лежал на блюдце. Аллочка, кажется, забыла о
нем. Особенно сейчас. Она даже выпустила из рук ложку, которой помешивала
кофе.
— Да что вы? Вы думаете... Эдик?
— Нет, не думаю. Просто у меня есть к вам небольшая просьба.
Собственно, для этого я и встретился с вами. Может быть, Эдик напишет вам.
Устроится и напишет. Как вы полагаете?
Она ответила чуть быстрее, чем было нужно:
— Конечно, напишет. Обязательно напишет.
Мазин отметил эту уверенность:
— Так вот, если будете отвечать ему, передайте от меня привет. Мы с
ним встречались. И потом профессии у нас похожие.
Она глянула удивленно.
— В самом деле. Он чинит приемники, и я тоже чиню... кое-что. Вот вы
и напишите, что поломки исправлять нужно вовремя, пока они небольшие. И
еще, что он мог бы мне очень помочь, если бы захотел. Вот так. Поняли?
— Да, поняла. Я напишу.
— Прекрасно. А я зайду к вам как-нибудь, спрошу насчет ответа.
— Хорошо. Мне можно идти?
— Если не хотите больше пирожных.
Она встала, взяла свою сумочку, но не ушла:
— Игорь Николаевич...
— Он самый. Вы, я вижу, мое удостоверение наизусть выучили.
— У меня тоже просьба одна.
— Долг платежом красен.
— А те... Лешка и другие... Они не узнают, что я вам говорила? Я же и
не знаю ничего.
— Нет, они не узнают. Но вы знаете больше, чем рассказали!
— Что вы?!
Мазин поднял руку:
— Не спешите. Вы знаете больше. Просто вы еще не готовы об этом
сказать. Так бывает. Я подожду немножко. Немного, — подчеркнул он. — Долго
нельзя. А вы подумайте пока. Ладно?
— Ладно. — И Алла бросилась к дверям.
Мазин проводил ее взглядом, потом глянул на стойку.
Кажется, я заслужил сегодня стаканчик мадеры
.
И отодвинул чашку с остывшим кофе.
Пока официантка брала вино в буфете, он успел сделать несколько
пометок в записной книжке. Затрепанная по карманам книжка эта частенько
заменяла ему тот обязательный
План расследования
, который, впрочем, он
тоже аккуратно заполнял от графы
Версии, подлежащие проверке
до
Примечаний
. Беда была в том, что последней графы Мазину всегда не
хватало. Мало места было отведено для примечаний. А они как-то незаметно
становились самым главным.
Но это дело об убийстве Укладникова, пожалуй, побило рекорды по числу
примечаний. Появлялись они одно за другим, и некоторые перекочевали уже в
Версии
, но тут дело стопорилось: версии оставались только версиями. Одни
сложнее, другие попроще. Мазин знал, к сожалению, что человека могут убить
даже из-за комнаты. Недаром он спросил в свое время у Семенистого,
прописан ли тот постоянно в квартире Кравчука.
Версии возникали разные, но, несмотря на внешнюю убедительность и
эффектность, не убеждали. Вмешивалось чутье, основанное на многолетнем
опыте. Все вроде прояснялось, перед тобой все как на ладони — иди,
действуй, а Мазин барабанил пальцами по столу и вместо действий записывал
еще что-то в свою книжку.
Сначала Стояновский со своим топориком — хоть сейчас в
криминалистический музей, потом бегство Эдика, телеграмма, тайник,
Аллочка. Фактов хоть отбавляй, но не мог Мазин найти среди них тот
единственный, который нужно поставить во главу угла и добавлять к нему,
прикладывать остальные, как детские кубики, чтобы получилась простая,
понятная картинка.
Он даже смешивал нарочно эти кубики. И немало удивился бы Козельский,
узнай он, что на свидание с Аллочкой его начальник шел не за тем, чтобы
окончательно уличить Семенистого, а совсем наоборот, чтобы узнать нечто
другое, позволяющее глянуть на них обоих — и Аллочку и Эдика — с иной
стороны, заглянуть, если можно так сказать, через них и через
Стояновского, подальше, поглубже — туда, где прятался подлинный ключ к
разгадке.
Все они имели какое-то отношение к этому ключу, и отношение это нужно
было определить, выяснить, чтобы добраться до главного, более сложного,
чем довольно вульгарное убийство старого истопника.
Но пока он был доволен. Кое-что из его предположений подтверждалось.
И, выпив мадеру, Мазин подумал шутливо:
Прекрасный день — пью вино и
ухаживаю за девушками. А жена считает, что у меня тяжелая работа
.
VIII
Валерий Брусков ощущал собственную значимость. Конечно, человеку
постороннему могло показаться, что все последние происшедшие с ним,
Брусковым, события, случайны, однако сам он думал иначе:
Предположим, в
один вагон с вором я мог попасть и случайно, но заметить его, задержать?
Нет уж, такое не каждый сумеет. О капитане из Минска, перемахнувшем через
состав, когда сам он стоял с подбитой ногой и хотел заплакать, Валерий
почему-то не вспоминал. Зато о Козельском помнил все время и даже обижался
на Вадима за его скоропалительный, без предупреждения, отъезд. Ведь
Брусков уже считал себя приобщенным к важной тайне. И от этого казался
самому себе немножко другим человеком. Не тем застенчивым и малоопытным,
каким он был на самом деле, а бывалым и уверенным. Даже самоуверенным. Но
при всем том Брусков и не предполагал, что главная его удача еще впереди.
Пока же он занимался подпольщиками. Редактор сразу оценил находку и
сказал Валерию:
— Действуй, старик! Места не пожалеем, если получится.
Действовать было не так уж трудно. Скромная, тихая Майка оказалась на
свой лад следопытом. Ее, слабенькую и робковатую, привлекали бесстрашные
люди. Самой большой Майкиной любовью была, конечно, Роза Ковальчук —
личность в ее глазах почти легендарная.
— Ей было всего девятнадцать лет. Только замуж вышла перед войной.
Муж был пограничник. Погиб в первый же день. А она в Киеве в это время
училась, на иностранном...
Это Майка говорила Валерию еще в первый день, в гостинице.
— Значит, она не местная?
— Нет, она эвакуировалась и тут осталась. Ей нельзя было ехать
дальше... — Майка покраснела. — Она маленького ждала.
— Вот как...
Личные дела Розы представляли для Брускова интерес второстепенный, и
разговора он не поддержал, а Майка застеснялась и не сказала сразу то, что
хотела сказать и что произошло не двадцать лет назад, а совсем недавно и
могло бы заинтересовать не только редакцию молодежной газеты, но и Мазина
с Козельским. Что поделаешь, существуют вещи, о которых трудно догадаться
даже такому сообразительному парню, как Брусков!
Валерий углубился в дела военные, не подозревая, что давняя история
Розы Ковальчук и события, невольным свидетелем которых он оказался в
последние дни, связаны в один тугой узел.
Немцы ворвались в Береговое в начале июля сорок второго года. Боев
тут сильных не было. Наши ушли как-то сразу, и немцы промчались быстро, не
задерживаясь на маленькой станции. Их раскрашенные, лягушиного цвета
пятнистые танки, мотоциклы, солдаты с засученными рукавами и красными,
обожженными южным солнцем лицами спешили через степь к Волге. Людям
казалось, что нет уже силы, способной остановить этот грохочущий поток,
пропахший кровью, бензином и потом. Но его остановили. Тогда-то и
изменилась в планах немецкого командования роль Берегового. Каждая
нитка
, связывающая фронт и тыл, приобрела первостепенное значение. Через
станцию к Волге потянулись эшелоны. Солдаты, которых они везли, еще
смеялись, шумели, рыскали по ближним дворам в поисках кур и самогонки,
играли на губных гармошках и не верили, что обратно им ехать разве что в
санитарных поездах.
А некоторым и до фронта не пришлось добраться.
Фрейлейн Роза сразу понравилась коменданту. Худенькая, рыжеватая
блондинка, она совсем не была похожа на тех грубых, способных таскать
тяжелые мешки женщин, которых он постоянно видел в этой чужой, мрачной
стране. Комендант происходил из старинной, воспитанной семьи, сохранившей
перед фамилией приставку
фон
, и мечтал в свое время о научной карьере.
Увы, в жизни не все складывается так, как нам хочется. Нацисты на первых
порах шокировали его своей плебейской наглостью, но, в конце концов, идет
великая война, решается судьба человечества, и каждый честный немец обязан
выполнить свой долг. Если немецкий народ доверил свое будущее Гитлеру, то
не его, рядового офицера, дело осуждать этот выбор. Он служит своей
родине. А ей, видит бог, нелегко.
И ему, коменданту, тоже нелегко. Так почему же не взять в комендатуру
девушку, которая говорит немного по-немецки и сносно печатает на машинке.
Пожалуй, после победы он поможет ей вернуться домой, в Киев, где остались
старики родители, всей душой преданные
новому порядку
. Комендант даже
подарил как-то фрейлейн красивую розу и прочитал маленькое французское
стихотворение.
Этот интеллигентный офицер не подозревал, что за год до войны Роза
окончила курсы радистов Осоавиахима, а сейчас связана с партизанским
подпольем. Ночью с самолета в расположение партизанского отряда сбросили
рацию. Центр хотел знать, когда и какие эшелоны проходят через Береговое.
Рацию эту добродушного вида украинец в соломенной шляпе привез на
скрипучей арбе под ворохом свежего сена прямо к хозяйке Розы. Спрятали
рацию в погребе, в пустой кадке, завалив всякой всячиной. А застрявший у
пар*тизан раненый лейтенант-связист скоро убедился, что Роза ученица
толковая.
И вот над перепаханной танковыми гусеницами, выжженной снарядами и
солнцем степью понеслись точки-тире морзянки, а за линией фронта в
маленьком домике с полевой антенной сержант с треугольничками в петлицах
диагоналевой, довоенного покроя гимнастерки каждую ночь, прислушиваясь к
писку в наушниках, записывал на листке из блокнота огрызком карандаша:
Сегодня в направлении фронта прошли три эшелона с Пехотным полком,
командует подполковник Штаубе. 1500 солдат усилены противотанковыми
батареями
.
Вчера через Береговое на фронт проследовали два эшелона пехоты.
Петлицы черные. Видимо, эсэсовская бригада
.
Через Береговое прошел эшелон с ранеными. Место назначения выяснить
пока не удалось
.
Не все вражеские эшелоны доходили до фронта. Часто встречали их
вынырнувшие из облаков советские штурмовики, и тогда в ужасе прижимались к
горячей земле обезумевшие гитлеровцы, и корежились, вставая на дыбы,
вагоны, и валились с опрокинутых платформ зеленые танки...
Конечно, немцы понимали, что налеты эти не случайны. Специальные
части, отозванные с фронта, прочесывали балки и левады в поисках партизан,
но, казалось, никто не подозревал неприметную девушку из железнодорожной
комендатуры.
Пришли к ней неожиданно.
— Фрейлейн Роза?
— Да, я.
— Господин комендант прислал за вами машину. Есть срочная работа.
А когда она открыла дверь, железные пальцы сжали ей запястье и
вывернули руку за спину. Двое солдат пошли прямо в погреб.
Она не отрицала ничего. Просто молчала. На один из допросов пришел
комендант, но долго смотреть не смог. Ушел к себе, достал из ящика стола
бутылку коньяка и сидел, думал. Из-за этой девчонки его отправляли на
фронт. Но он не испытвал к ней злобы — она получила по заслугам. Он думал
о Германии, которую история свела с таким страшным противником. Думал о
том, что на фронте ему предстоит выполнить свой долг и смыть вину.
И он выполнил... Труп его пролежал в степи до весны, а когда снег
стаял и поля стали очищать от всего, чем забросала их война, собрали и эти
смерзшиеся за зиму останки в тонких зеленых шинелях и свезли в общую яму,
и женщины в распахнутых стеганках, прикидывая их комьями размякшего
чернозема, говорили между собой:
— Ну и работа, прости господи... Разве ж это женское дело?
— А что поделаешь, милая? На весь хутор три мужика осталось, да и те
увечные...
...Но об этом уже Брусков не знал, да и судьба коменданта беспокоила
его меньше всего. Ему хотелось побольше узнать о Розе.
С Майкой они договорились встретиться после смены, но Валерий решил
времени зря не терять и зайти прямо в цех, потому что в своем очерке
собирался писать и о Майке, причем показать ее разносторонне.
Нельзя сказать, чтобы он понимал все, что происходило вокруг на
комбинате. Да и попробуй пойми, как и что делается в этих горячих и мокрых
больших машинах, протянувшихся на сотни метров, где твердые коричневые
плиты то превращаются в кипящую желтую жидкость, то в белые сухие влажные
хлопья, а то прямо из жидкости, из этого булькающего месива с резким,
ядовитым запахом, вдруг вытягиваются и мчатся по воздуху блестящие нити и
наматываются на стремительно вращающиеся металлические катушки. А катушки
эти какими-то совершенно фокусническими, моментальными движениями меняют
молоденькие девчонки в комбинезонах.
Майя тоже была в комбинезоне. Здесь, на работе, она не казалась
робкой и неуверенной.
— Сейчас, я переоденусь только.
Идти они собирались, в заводской Дворец культуры. Там комсомольцы
организовали небольшой музей.
— Просто комната одна, но там все собрано. Вот сами посмотрите, —
говорила Майя, пока они шли широкой улицей, что тянулась от проходной
комбината до самой центральной площади.
Клуб был виден издалека — большой, серый, похожий на многоногого
слона.
— Хороший у нас Дворец культуры, правда? Как в большом городе.
Брусков промолчал. Он предпочел бы здание полегче.
Народу в клубе оказалось в это время немного. Какой-то кружковец
уныло пиликал на гармошке. Пусто было в комнате, которая называлась
Музей
памяти героев-подпольщиков г. Береговое периода Великой Отечественной
войны
. Майя подвела Валерия к фотографии молодой женщины со вздернутым
носом и с длинными, как тогда носили, падающими на плечи волосами.
— Вот это Роза, — сказала она с гордостью.
Валерий осмотрелся.
— А это мы все с ребятами разыскали, — поясняла девушка. — Вещи
видите? И сумочка ее, и осоавиахимовский билет. У хозяйки на квартире
нашлись. Хозяйку в концлагерь выслали, но она вернулась после войны. А
Розу повесили.
Брусков вздохнул невольно:
— Кто же их выдал?
— Не знаю. Партизанскую группу, с которой Роза была связана, тоже
разгромили.
— Жаль, — пробормотал Валерий, думая о том, как же объяснить в очерке
арест Розы.
— А теперь я вам самое интересное расскажу.
— Расскажите. У вас все время есть в запасе
самое интересное
.
— Нет, это правда интересно, как у людей жизнь складывается.
— Как же?
— Сын Розы нашелся.
Она, конечно, рассчитывала удивить Брускова, но тот и глазом не
повел. Он уже забыл о том, что Роза ждала сына.
— Какой сын?
— Да тот, что здесь родился, в Береговом. Без отца уже.
— А он исчезал разве?
Майя глянула с укоризной:
— Ну да. Роза же очень боялась за него, если ее схватят. Поэтому,
когда малышу годик сравнялся, его переправили в одну семью на дальний
хутор. Лейтенант-связист, что Розу учил, отвез. У него там родня жила. И
получилась такая история, что не придумаешь. Эти люди погибли от бомбежки,
а мальчика лейтенант, когда наши пришли, передал в какой-то детский дом. И
сам тоже погиб. И никто не знал, чей это мальчик. И все потому, что
Розы-то фамилия была Ковальчук, а мальчик носил отцовскую — Стояновский.
Фамилия эта, которую Брусков услышал впервые от Козельского,
обрушилась на Валерия так неожиданно, что он буквально ошалел, даже в лице
переменился.
— Как вы сказали? Как фамилия?
— Да Стояновский. Что это вы так?
Брусков понял, что кажется ей немножко ненормальным, и попытался
взять себя в руки.
— Ничего. Ничего. Знакомая фамилия просто.
И подумал:
Неужели совпадение?
— Как зовут Стояновского?
— Борис.
— Рыжий?
— Да, рыженький.
Валерий почувствовал себя как Шерлок Холмс, нащупавший в гусином зобе
голубой карбункул.
— Расскажите мне, пожалуйста, Майя, все, что вы о нем знаете.
Он уже видел себя где-то наверху, на пирамиде какой-то, а внизу стоял
беспомощный, неожиданно исчезнувший из Берегового лейтенант Козельский и
жалким голосом умолял рассказать о Стояновском. Но он прервал это сладкое
видение, чтобы выслушать девушку.
Она встретилась с Борисом Стояновским в этом же музее несколько дней
назад и сразу обратила на него внимание. И не только потому, что
посетителей было немного, а местных всех она знала наперечет. Нет, Майя
сразу почувствовала, что человек этот не случайный. Так смотрел он на все,
что собрано в комнате... И Майка не выдержала, спросила:
— Вы тоже интересуетесь подпольщиками?
Он взглянул на нее и ответил не сразу, слегка заикаясь:
— Это... это... — Он дотронулся пальцем до портрета Розы. — Я ее сын.
Только я не знал... Мне сказали.
Кто сказал Борису о его матери, девушка даже не спросила — так
поразил ее сам факт появления сына Розы Ковальчук. Она вообще ничего не
спрашивала. Спрашивал он.
— Мы долго-долго разговаривали, он все расспрашивал и бумаги все
перечитал, и даже в гостиницу их брал с собой.
— Какие бумаги?
— Да вот эти. Тут на машинке из газеты перепечатано. Весь процесс,
когда фашистских палачей судили после освобождения. Там и про Розу
написано. А потом он поехал в оранжерею, купил белые цветы, очень
красивые, и отнес к памятнику. И еще он сказал, что обязательно приедет
сюда после отпуска и вообще будет часто приезжать, — закончила Майя.
Пока она рассказывала, Брусков успокоился. Даже величия поубавилось.
Просто радостно стало.
— Майя, — проговорил он искренне. — Золотой вы человек! И стихи у вас
прекрасные. Мы их обязательно напечатаем.
— Да ну их, стихи эти! Вы про Розу напишите.
— Напишу, Маечка, напишу. Вы мне свой отчет, пожалуйста, дайте тоже.
Тот, что из газеты перепечатан. Я его использую в очерке. Здорово все это
складывается. А Борис не говорил, куда едет?
— В Крым, в Ялту сначала, а потом по побережью.
— А может, он домой вернулся?
— Нет, нет, на юг поехал. Я
...Закладка в соц.сетях
