Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
...ящемуся удержать "орднунг" фискально-надзирающему
аппарату принуждения...
Веймарская республика - при всех ее издержках - была неожиданностью
для немцев. Но, с одной стороны, они не привыкли к такому размаху свобод,
и, с другой - социал-демократическое правительство не решилось на
социально-экономические реформы, которые бы позволили не тысячам, а
миллионам включиться в демократический эксперимент. Двойственность и
трусливая непоследовательность мстят реанимацией прошлого. Но при этом
оно, это прошлое, обрезает еще более страшные, уродливые и неодолимые
формы: обращение к н а ц и и как к панацее от социальных зол и было той
фишкой, которую Гитлер бросил на зеленый стол истории; "немецкость",
"германский дух", "арийская общность" - эти термины, понятные обывателю,
подмяли; быть частью общего легче, чем отстаивать - ежедневно и ежечасно -
свою самость, личностную независимость, право на мысль и действие;
господи, как же слаб человек на этой земле, как норовит он сбиться воедино
и вычленить из своих рядов того, кто возьмет ответственность, провозгласив
то, что угодно - на данном этапе - услышать всем?!
...Профессор Патерсон подошел к Штирлицу, - тот стоял у стойки один,
время ужина, из ресторана сюда переберутся позже, часам к девяти, -
протянул руку, назвал себя, сказал, что тронут звонком коллеги, и сел на
высокий вращающийся стул.
- А если мы отлучимся на двадцать минут? - спросил Штирлиц. - Вся
документация у меня в машине, я ее заберу, и мы вернемся, чтобы вместе
проглядеть ее здесь?
Профессор взглянул на часы:
- Не опоздать бы на ужин...
- Ужин кончается в одиннадцать, Кордова - самый испанский город
Аргентины, здесь едят поздно... В крайнем случае, приглашу вас в хорошую
парижжю, гарантирую отменное мясо.
Когда они вышли на улицу, - гостиница была в самом центре - Штирлиц
аккуратно проверился, не п а с у т ли американца, нет, все вроде бы
чисто, пригласил его свернуть в переулок и там передал ему портфель.
- Профессор, здесь, - он кивнул на дорогой, еще довоенный
карээновский портфель малиновой лайковой кожи, - ряд материалов, с
которыми надо ознакомить сенат Соединенных Штатов... Посмотрите
документы... Прочитайте мое обращение в сенат, - к сожалению, я подписал
его псевдонимом, там объяснено, отчего я вынужден поступить так, -
поглядите мое открытое письмо президенту Трумэну... Распорядитесь этими
бумагами так, как это обязан сделать человек, которому дорог престиж
Америки. Покажите документы людям Рузвельта - бывшему вице-президенту
Уоллесу, Моргентау... Портфель не оставляйте без присмотра, хорошо? В
городе работают самые приближенные ученые Гитлера, их крепко охраняют как
местные власти, так и люди СС, - они умеют охранять, это я вам говорю, мне
доводилось бывать в рейхе... Я позвоню вам через час... Если вас
заинтересует то, что я вам передал, скажите, что вы удовлетворены, тогда я
буду знать, что м е м о р а н д у м попадет по назначению... Если же все
это покажется вам ерундой, скажите, что вы уже легли спать... И сожгите
бумаги, ладно? У меня есть копии, буду искать другие пути, чтобы сообщить
миру о происходящем здесь, никаких претензий. До свиданья...
И, свернув во дворик, Штирлиц быстро вышел на другую улицу.
Он сел в подошедший автобус и отправился на окраину, в темноту,
только там чувствовал себя более или менее спокойно.
...Через час позвонил Патерсону; тот снял трубку после первого же
гудка, видимо, сидел у аппарата:
- Слушайте, Планн, это же черт знает что такое! Я не верю глазам!
- Не понял, - усмехнулся Штирлиц: понесло профессора, конец
конспирации, - не понял, - повторил он сухо. - Вы удовлетворены или нет?
- Что?! Ах, да, ну, конечно! Это ужас! Настоящий ужас!.. Я не мог
себе и представить такого! Теперь скажите мне вот что...
Штирлиц опустил трубку на рычаг. Простите меня, профессор Патерсон;
если вы начнете выяснять детали, портфель у вас уведут; его и так скорее
всего уведут, если вы начнете обсуждать содержимое с коллегами, но ведь вы
возглавляете патентное бюро концерна, вы научены конспирации не хуже, чем
я, вы умеете охранять свои секреты так же надежно, как и тайная полиция.
Неужели вы так растерялись, прочитав о профессоре Танке, Руделе, о новых
моделях штурмовиков, которые строят здесь, в Кордове, гитлеровские ученые,
и про Риктера, и про тайну острова Уэмюль, и про виллы нацистов на
Жао-Жао, что возле Барилоче, и про атомный проект, который набирает силу с
каждым днем? Впрочем, я бы на вашем месте тоже начал задавать вопросы. У
любого здравомыслящего человека отвиснет челюсть, прочитай он те
документы, что лежат в портфеле, но только бога ради, профессор, потерпите
до той минуты, пока самолет не приземлится в Штатах, там начинайте
задавать вопросы, да и то надо знать - кому и где... И не забудьте про
Уоллеса, про Моргентау, про тех, кто был с Рузвельтом, пожалуйста, не
забудьте, профессор...
Той же ночью Штирлиц уехал в горы по направлению к Вилле Хенераль
Бельграно, вылез в маленькой деревушке, нанял проводника и ушел в горы, -
теперь надо ждать...
...Политические решения далеко не всегда продиктованы логикой.
Симпатии, расчет, эмоции, пристрастия, скрытые пороки, память о прошлом,
страх, влияние жены (матери, отца, брата, сестры, сына, дочери, ближайшего
друга), давление разнонаправленных сил - дипломатии, которая видит свою
задачу в том, чтобы решить конфликт мирными средствами с наибольшей
выгодой для страны; армии, которая постоянно хочет опробовать самое себя в
открытом столкновении; банков, заинтересованных в расширении рынков;
промышленности, страшащейся конкурентоспособности "соседей-врагов", - все
это и составляет тот комплекс, в котором вызревает жесткая однозначность
государственного акта.
Профессор Патерсон, - портфель держал в руках, не расставался с ним
ни на мгновение - вернувшись домой, сразу же отправился к генеральному
директору концерна; материалы, переданные Штирлицем, были изучены в
исследовательской группе; затем Патерсон отправился в Гарвард,
подключились социологи и экономисты, занимавшиеся проблемой иностранного
проникновения на Юг американского континента; затем, после того, как были
получены развернутые заключения специалистов, состоялась встреча
руководства концерна с генералитетом Пентагона: материалы об атомной бомбе
повергли военных в ярость; вопрос о том, что работы в Барилоче и Кордове
проводились нацистскими учеными, титулованными высшими званиями СС,
награжденными наиболее престижными наградами третьего рейха, удостоенными
званий "лауреатов премии имени Адольфа Гитлера", хранившими золотые значки
почетных членов НСДАП, как-то и не занимал тех представителей
администрации, которые познакомились с сенсационной документацией.
Сообщение, запущенное в правительственные учреждения, не имеет права
заглохнуть, раствориться, исчезнуть; самое трудное - з а п у с т и т ь,
дальше в действие вступает некий закон п о т о к а; бумага становится
хозяином людей; информация подчиняет себе политиков, подсказывая
необходимость тех или иных блоков и внутриадминистративных коалиций.
Прежде чем запросить Центральную разведывательную группу, генералитет
Пентагона, усмотревший в организации сообщества, замыкавшегося не на
конгрессе или сенате, а непосредственно на президенте, нарушение баланса,
провел консультацию с героем тихоокеанской битвы генералом Макартуром.
Сделано это было не случайно, ибо в Вашингтоне знали яростную нелюбовь
легендарного генерала к разведке. "Мы, - говорил Макартур, - страна
свободы, нам не нужны шпионы, потому что каждый имеет право носить
огнестрельное оружие для защиты собственного достоинства; сто восемьдесят
миллионов, объединенных одним чувством собственного достоинства, являют
собою непобедимый народ, готовый сражаться за свободу до конца; только
тоталитаризму нужны шпионы, чтобы с л е д и т ь; мне это отвратительно;
промышленность даст мне новые самолеты, которые проведут аэрофотосъемку
сил противника, а подводные лодки, подкравшись к вражеским берегам,
запишут те разговоры, которые ведут офицеры противника на палубах своих
крейсеров, - вот и вся разведка!"
Необходимость консультаций с Макартуром диктовалась и тем еще, что он
был именно тем военачальником, который санкционировал атомный удар по
японскому агрессору, - начавшаяся критика его приказа была крайне обидна:
"На войне как на войне, ради спасения жизни одного американского солдата я
был готов сжечь всю Японию".
Макартур, выслушав коллег, пришел в ярость:
- Запросите шпионов! Президент вменил им в обязанность следить за
миром! Чем же они, интересно, занимаются?!
Военный и военно-морской атташаты США в Аргентине, запрошенные
Пентагоном, частично подтвердили полученные профессором Патерсоном
сведения, однако сообщили, что "военные весьма надежно охраняют свои
секреты; фамилии Танка, Руделя, Риктера не есть вымысел, эти люди
интересуют нас уже в течение полутора лет, однако до сего времени ни одна
из наших комбинаций по подходу к ним не увенчалась успехом".
Когда Пентагон провел совещание с заместителем государственного
секретаря, сообщив ему все те сведения, которые были доставлены
профессором Патерсоном, шифровки из военного атташата, заключения
исследовательских центров, анализ рокфеллеровского банка "Чейз Манхэттэн",
было принято решение срочно запросить данные в Центральной
разведывательной группе; это не могло пройти мимо Белого дома.
Десятиминутная встреча Штирлица с Патерсоном на улицах вечерней
Кордовы обретала контуры события государственной важности: появление
атомного оружия в Аргентине могло повести к политическому кризису на
латиноамериканском континенте.
Начальник Центральной разведывательной группы потребовал от
руководителей ведущих подразделений представить ему соответствующие
доклады, дав на эту работу сутки, - президент затребовал информацию для
принятия немедленного решения.
Когда Макайр ознакомился с копиями документов профессора Патерсона,
он сразу же понял: Штирлиц. Это работа Штирлица и Роумэна.
Перед тем как садиться за справку, он позвонил Даллесу; тот знал о
случившемся из своих источников; являясь членом совета директоров
института по международным отношениям в Нью-Йорке, который объединял
финансистов, политиков, наиболее талантливых исследователей, работавших в
авангардных отраслях науки, так или иначе связанных с обороной, крупнейших
промышленников и директоров наиболее престижных газет, радиостанций и
журналов, он уже знал, что вся с е т ь немцев, работающих на американскую
разведку, засвечена; неожиданностью для него было то, что Перон форсирует
работы по созданию атомного оружия; после некоторой растерянности, с
которой он не сразу справился, пришло решение: "что ж, чем хуже, тем
лучше; давление на Аргентину даст возможность привести к власти
управляемого человека; пришло время заново разыгрывать фашистские симпатии
Перона".
- Боб, сегодня и завтра я совершенно закрыт, - ответил Даллес, поняв,
что отныне контакты с Макайром нецелесообразны. - Я обещал брату, что
проведу с ним эти дни. Что-нибудь случилось? У вас встревоженный голос.
Что произошло?
- Произошло, Аллен, мне очень нужен ваш совет...
- Через три дня я к вашим услугам, - ответил Даллес, зная, что
директор ЦРГ дал Макайру - как и остальным руководителям ведущих
подразделений - всего сутки для разработки справок. - Неужели дело не
терпит?
- Совершенно не терпит, Аллен. Я бы просил вас, очень просил найти
для меня хотя бы полчаса.
- Да хоть три, - Даллес хохотнул, - но только через три дня.
Счастливо, Боб.
И, положив трубку, подумал: "С кем бы мне сейчас следовало увидаться,
так это именно с Роумэном".
Связавшись с директором ФБР - "другом-врагом" Гувером, договорился
пообедать; этот бульдог найдет иголку в стоге сена; Роумэн не иголка, он
нам нужен, неужели все же Макайр неспроста привез сюда этого агента абвера
с сорок третьего, неужели он у них в руках?!
Совещание, которое Трумэн собрал у себя в Овальном кабинете, было
кратким; присутствовали его помощник по вопросам разведки адмирал Сойерс,
адмирал Леги и военно-морской министр Форрестол.
Будучи газетчиком, Трумэн на этот раз не тратил время на многочасовые
обсуждения проблемы с аппаратом; в прессе, где все еще была сильна
рузвельтовская тенденция, его критиковали за то, что военная администрация
в Германии освобождает из тюрем немецких генералов, германская военная
промышленность вступила в прямые (хоть и негласные) переговоры с
американскими промышленниками и финансистами, работа Комиссии по
антиамериканской деятельности стала притчей во языцех, "нацизм
реабилитирован, прямой вызов духу Потсдама и Ялты", скандал с
Пендергастом-младшим, который совершенно запутался со своими мафиози,
грозил сделаться достоянием прессы; левые в Европе травили его за
поддержку реакционных политиков, переживших немецкую оккупацию; Восточная
Европа настаивала на выдаче гитлеровских военных преступников, скрывшихся
на Западе и в Латинской Америке; информация профессора Патерсона давала
возможность одним ударом прихлопнуть двух зайцев.
Трумэн был резок и - что всех поразило - стремителен в своем решении:
- Необходимо, чтобы завтра же наш посол посетил Перона. И потребовал
немедленной выдачи всех нацистских преступников - список приложите, -
которые нашли убежище в Аргентине. Сообщения об этом обязаны появиться в
завтрашних вечерних газетах. Естественно, в первую очередь удар должен
быть нанесен против немцев, связанных с атомным проектом Перона. Пусть
ваши люди позаботятся о том, чтобы кампания в прессе была широкой и
нагнеталась день ото дня: Америка была, есть и будет бастионом
антинацизма! Вопрос об атомной бомбе Перона пока открыто не ставить! Если
мы изолируем его нацистских атомщиков, это затормозит работу и даст
возможность поработать разведке. Поработать, а не поболтать!
Через день в газетах Соединенных Штатов началась кампания против
гитлеровцев, окопавшихся в Аргентине: "Америка требует немедленной выдачи
нацистских палачей!"
После беседы с американским послом Перон отправил полковника
Гутиереса на встречу с русским дипломатом; выслушав личного представителя
президента, московский посланец ответил:
- Сеньор Гутиерес, моя страна выступает против атомного оружия, вам
это прекрасно известно. Однако мы никогда не возражали против исследований
в области мирной атомной энергетики. Мы полагаем, что это служит
прогрессу, а не войне. В этом смысле моя страна готова к кооперации с
любым государством, - если мы получим заверения, что расщепленный атом
будет служить делу энергоснабжения промышленности и сельского хозяйства,
но не рычагом в военно-политическом шантаже, - о каком бы уголке земного
шара ни шла речь...
Прослушав последние известия (в здешних туристских избушках были
надежные "Блаупункты"), Штирлиц попросил проводника открыть бутылку "агуа
ардьенте", щедро расплатился, сказал, что в услугах Хосе Эухенио (так
звали парня) больше не нуждается, уснул, как только голова коснулась
подушки; наутро был на окраине Виллы Хенераль Бельграно.
Устроившись на опушке леса, он наблюдал в бинокль этот маленький
поселок с семи утра до шести вечера: типичная Бавария; только отели
построены как концлагеря, точно такие же вышки, только вместо аппельплаца
бассейн; Мюллера узнал сразу, хотя тот тоже изменил внешность - борода,
усы, очки в толстой оправе (он знал, что я ношу черепаховую, не оттого ли
заказал такую же?), одет в традиционный альпийский костюм; впрочем,
большинство мужчин в таких же костюмах (неужели еще не слышали радио? Или
ничего не боятся?).
Штирлиц проследил путь Мюллера, вместе с другими тот вошел в костел;
господи, он же неверующий, всегда потешался над попами; хотя здесь нельзя
быть атеистом, Перон этого не поймет.
Спрятав бинокль в футляр, сунув его в портфель, где лежали пистолет и
две запасные обоймы, Штирлиц поднялся с земли, отряхнул колени от
искрошенной листвы и хвойных иголок, улыбнулся Клаудии, которая
по-прежнему была рядом, спустился в поселок, вошел в церковь, осторожно
прошел по полупустому, гулкому залу, присел на скамью, - место за Мюллером
пустовало - положил ему руку на плечо и шепнул:
- Хайль Гитлер, группенфюрер...
Не оборачиваясь - только плечо закаменело, - Мюллер ответил:
- Рад вас слышать, Штирлиц...
РОУМЭН, ПЕПЕ, МАКАЙР (сорок седьмой)
__________________________________________________________________________
Коттедж, куда привезли Роумэна, был за городом, где-то в районе парка
Токсидо; глаз ему не завязывали, сидел он сзади, не стиснутый охранниками;
шофер о чем-то весело болтал по-итальянски с тем человеком, что пришел в
мансарду на Гринвидж-Виллэдже; внутреннее состояние говорящих даже на
незнакомом языке все равно четко просчитывается; смысловая интонация
определяет не только речь политического лидера (она обязана таить в себе
множество смыслов и вероятий), но именно беседы людей улицы.
Роумэн машинально запоминал дорогу, но когда шофер резко свернул с
шоссе на проселок, а потом начал вертеть среди рощ и маленьких коттеджей,
ориентиры потерял; а что в конце-то концов могут дать эти самые ориентиры,
подумал он, если получилось - значит, получилось, а нет, так нет, ничего
уж теперь не попишешь.
В коттедже, обставленном с чисто итальянской роскошью, было пусто, ни
одного человека; шофер предложил Роумэну перекусить: "Сейчас сварганим
спагетти, я это делаю мастерски, в рефрижераторе должна быть лямбруска и
кьянти, впрочем, вы, янки, больше любите виски, разве можно любить горечь,
от которой вяжет рот?"
- Как долго я должен ждать встречи? - спросил Роумэн.
Тот, кто привез его, ответил:
- Видимо, встреча состоится сегодня ночью. Или в крайнем случае
завтра утром.
- А звонить отсюда можно?
- Куда угодно... Только имейте в виду, что телефон, видимо,
прослушивается.
- Какой службой? - спросил Роумэн. - Налоговое управление, полиция,
ФБР?
Шофер рассмеялся:
- По-моему, всеми... Иногда можно слышать, как втыкаются сразу три
подслушки... Но вы же не будете говорить о чем-то таком, что даст против
вас улику?
- Против меня каждое слово даст улику, - ответил Роумэн. - Ладно,
начнем готовить спагетти... А я, кстати, могу вас научить делать "попару".
- Что это? - поинтересовался шофер, снимая пиджак и облачаясь в белую
поварскую куртку.
- Сказка, - ответил Роумэн. - Это делают болгары, меня выучил их
князь, страшный пьяница, но очень милый человек... Берете черствый хлеб,
масло, натираете сыр, все это заливаете кипятком и даете постоять на
медленном огне пять минут. Потом разливаете в глубокие тарелки; виски не
рекомендуется, только сливовица - это крепчайшая водка из черных слив,
сшибает с ног. Попара особенно хороша после ночной пьянки, вместе со
стаканчиком сливовицы вы возвращаетесь к жизни - ни томления духа, ни боли
в затылке, полнейшее счастье.
- Попробуем, - пообещал шофер-повар. - Только у нас нет болгар. Одни
итальянцы, янки и евреи...
Спагетти были отменны, соус очень острый - томат с перцем, сыр
какой-то совершенно особый, очень соленый и п л а в к и й, тянулся, как
вар, раскаленный на солнце.
- Мистер Роумэн, меня просили задать вам несколько предварительных
вопросов, - сказал тот, кто приезжал за ним. - Сказали, что, если вы
хотите, можете не отвечать, но лучше б ответили, потому что мы сможем
кое-что подготовить, если ваше д е л о надо реализовывать вне этой страны.
- Вне, - ответил Роумэн. - Большая часть дела должна быть проведена
за границей.
- Где именно?
- Я скажу об этом мистеру Гуарази.
- Ясно, - кивнул шофер. - Как знаете... Только штука в том, что у нас
не везде есть свои люди... О нас ведь пишут много ерунды... Если,
например, операция предстоит в Китае или Венгрии, Австралии или Чили, у
нас там нет верных людей... Пока найдем или же передислоцируем тройку
наших - можем потерять драгоценное время... У вас вообще-то как со
временем?
- Как у всех, - улыбнулся Роумэн. - Плохо... В Панаме или Никарагуа у
вас есть свои люди?
Шофер снял свою белую поварскую куртку:
- Мистер Роумэн, вы, видимо, плохо нас поняли: вопросы задаем мы. Вы
отвечаете. Или молчите - на ваше усмотрение.
- Если на мое усмотрение, то я бы лег соснуть. На меня нападает
сонливость, когда все становится на свои места. Это можно?
- Конечно, мистер Роумэн. Выбирайте себе комнату и заваливайтесь
отдыхать. Мы вас разбудим, если приедет тот, кого вы ждете.
Вито Гуарази - Пепе - прилетел поздно ночью; Роумэн не слышал его
голоса, он проснулся из-за того, что хлопнула дверца машины.
Ну, сказал он себе, с богом, Роумэн, валяй, иди к нему.
- Добрый вечер, - сказал Пепе, поднимаясь навстречу Роумэну, - очень
рад вас видеть...
- Здравствуйте, я тоже, говоря откровенно, рад этой встрече.
- Только я не "Пепе". А вы не "Роумэн". Поскольку нам, видимо,
предстоит делать одну работу, давайте выберем себе новые имена.
- В таком случае, я буду называть вас Габриэлем, - сказал Роумэн. - В
вас есть что-то от Габриэля Анунцо, глаза похожи...
Пепе усмехнулся:
- Часто встречались? Привлекли к работе? Как. это у вас говорят,
"заагентурили"?
- Это запрещено, Пепе. Мы не имели права агентурить ведущих поэтов и
представителей царствующих фамилий; даже экс-королей можно использовать
лишь в качестве источников информации.
- Ишь, - Пепе покачал головой, - какое джентльменство.
- Отнюдь, - возразил Роумэн. - Математический расчет. Люди они
балованные, дисциплине не учены, жизни не знают, язык развязан,
запрещенных тем для дискуссий нет, вот вам и провал, поверьте... Ну,
хорошо, Габриэль, действительно, трудно... Дик?
- С Диком согласен. Вам я даю имя Макс.
Роумэн полез за своими мятыми сигаретами; не отводя глаз от Гуарази,
спросил:
- А если мне такой псевдоним не нравится?
- Придется привыкнуть. Как-никак операцию поручено провести мне, а не
вам. Прежде чем я познакомлю вас с моими помощниками, пожалуйста,
расскажите подробно, что нам предстоит сделать.
- Я расскажу... Я все расскажу. Дик... Только сначала позвольте
задать один вопрос.
- Пожалуйста.
- Тот, прежний контракт, по которому вы работали с Гаузнером, Кемпом
и Ригельтом, расторгнут?
- Почему вы интересуетесь прошлым?
- Потому что сейчас мы должны работать против них. Сидеть на двух
стульях невозможно.
- Будем считать, что контракт расторгнут. Но я хочу внести ясность.
Макс... Мы не заключали соглашения с нацистами... Соглашение было
достигнуто здесь, в Нью-Йорке, с американцами.
- Значит, Макайр, - задумчиво, словно бы самому себе, сказал Роумэн.
- Я так и думал, обидно...
- Я не знаю фамилии того американца.
- Но вы его видели?
- Да, однажды.
- Опишите.
Гуарази покачал головой:
- Вы же знаете, мы исповедуем закон молчания, нарушение стоит жизни,
а я люблю жизнь... Итак, к делу...
- К делу так к делу, - согласился Роумэн и посмотрел на часы. - В
нашем распоряжении трое суток, Дик. Если мы опоздаем - местечко называется
Вилла Хенераль Бельграно, сто сорок километров от Кордовы, Аргентина, - то
можно и не вылетать...
- Сколько я помню авиакарты мира, Макс, такого авиапорта не
существует.
- На картах нет. А в жизни - да. Там аэродром, который может принять
одномоментно три транспортных самолета, иначе говоря, батальон захвата...
Мы должны прибыть туда на маленькой южноамериканской авиетке, в противном
случае мы демаскируем себя.
- У вас есть средства, на которые мы приобретем авиетку? -
поинтересовался Гуарази. - Где? Кто ее будет вести?
- Маленький самолет нам даст диктатор Никарагуа Сомоса, Дик.
- Гарантии?
- Мы их получим в Панаме завтра днем, - самолет уходит в семь
тридцать, так что в два часа будем на месте. Адрес у меня есть. Я имею в
виду адрес человека, который даст нам показания под присягой... А вечером
вылетим в Манагуа... Правда, с пересадкой, рейсом девятнадцать пятьдесят
семь. Той же ночью должна быть организована встреча с Сомосой. Ваше
присутствие необходимо. Ваших помощников - тоже. В зависимости от
результатов этой беседы - а она, думаю, закончится в нашу пользу - мы
вылетаем на юг, в Виллу Хенераль Бельграно, на встречу с шефом гестапо
Мюллером.
- Думаете, он рад предстоящей встрече?
- Это меня как-то не очень заботит. Меня заботит то, чтобы мы были на
поле аэродрома не позже тринадцати ноль-ноль во время авиапарада ровно
через три дня.
Гуарази поднялся:
- Простите, Макс, я должен связаться с боссом; в вашем плане есть
несколько позиций, которые я не могу принять без санкции.
- Да, да, конечно. Дик. Я понимаю, валяйте, звоните. Только,
пожалуйста, постарайтесь их уговорить, если они начнут выкобениваться.
- Боссы не выкобениваются. Наши боссы взвешивают меру реальности
внесенных предложений, они прагматики с мужественными и добрыми
сердцами... И еще: Мюллер там будет один? И
...Закладка в соц.сетях
