Жанр: Детектив
Последний дон
...волокой. За
оградой находились шесть зданий красного кирпича, разделенные зелеными газонами
и связанные окрашенными в небесно-голубой цвет тротуарами. На одном из зеленых
квадратов группа из двадцати детей играла с футбольным мячом. На другой лужайке
примерно десятеро ребятишек запускали воздушных змеев, а вокруг них стояло трое
или четверо взрослых, наблюдая за игрой, но вся эта сцена казалась какой-то
странной, неестественной. Когда футбольный мяч взлетал в воздух, большинство
детей бросались врассыпную от него, а на другой лужайке воздушные змеи взлетали
все выше и выше в небеса и не возвращались.
- Что это? - спросил Кросс.
- Пожалуйста, просто пойдем сейчас со мной, - умоляюще взглянула на него
Афина. - Позже можешь задать любые вопросы.
Афина въехала через ворота, показав охраннику золотую бляху пропуска.
Подъехала к самому большому зданию и припарковала машину возле него.
Войдя внутрь и приблизившись к столу регистрации, Афина вполголоса
спросила дежурного о чем-то. Кросс держался в сторонке, но все равно слышал
ответ.
- Она сегодня в хорошем настроении, так что вы сможете обнять её в палате.
- Черт возьми, да что же это? - спросил Кросс.
Но Афина не ответила. Взяла его за руку и повела его по длинному,
сверкающему кафелем коридору в смежное здание, смахивающее на какой-то интернат.
Сидевшая у входа медсестра спросила их имена. Когда она кивнула, Афина
повела Кросса дальше по длинному коридору с шеренгой дверей. И наконец
распахнула одну из них.
Они оказались в симпатичной спальне, просторной и светлой. Здесь
обнаружились такие же странные, сумрачные полотна, как и на стенах дома Афины,
но только раскиданные по полу. На стене висела небольшая полочка с рядом
симпатичных кукол в накрахмаленных меннонитских костюмах. А ещё на полу валялись
принадлежности для рисования и живописи.
Тут же стояла кроватка, покрытая розовым пушистым одеяльцем и подушками в
белых наволочках, расшитых алыми розами. Но ребенка в кроватке не было.
Афина подошла к большому ящику, открытому сверху, с выстланными светлоголубой
мягкой обивкой стенками и дном; когда Кросс заглянул внутрь, то увидел
лежащего на дне ребенка. Девочку. Она не обратила на них ни малейшего внимания,
дергая за рукоятку в головах ящика. На глазах у Кросса она заставляла стенки
сдвигаться, чуть ли не расплющивая её.
Маленькая девочка, лет десяти, миниатюрная копия Афины, но абсолютно
бесстрастная, с лицом, лишенным всякого выражения, а её зеленые глаза казались
невидящими, будто глаза фарфоровой куклы. И всякий раз, когда она поворачивала
рукоятку, чтобы заставить стенки крепко стиснуть себя, лицо её сияло полнейшей
невозмутимостью. Пришедших для неё будто и не существовало. Афина перешла к
торцу деревянного ящика и переключила управление, чтобы вытащить ребенка из
ящика. Казалось, дитя легче пушинки.
Держа девочку, как младенца, Афина склонила голову, чтобы поцеловать её в
щеку. Но та поежилась и отпрянула.
- Это твоя мамочка, - произнесла Афина. - Ты не хочешь меня поцеловать?
От её интонации сердце у Кросса разрывалось на части. Это была униженная
мольба, но теперь девочка неистово забилась у неё в руках. Наконец Афина ласково
отпустила её на пол. Встав на колени, девочка тут же подхватила коробку с
красками и огромный лист картона. И с головой ушла в живопись.
Стоя чуть позади, Кросс наблюдал, как Афина пускает в ход все свое
актерское мастерство, чтобы наладить связь с ребенком. Сперва она опустилась
рядом с девочкой на колени и, как любящая подружка, принялась помогать дочери
рисовать. Но та даже не заметила её.
Затем Афина села и с доверительной родительской интонацией принялась
повествовать ребенку, что происходит на свете. Потом превратилась в раболепного
взрослого, восхищающегося детскими картинами. Но в ответ на все её усилия дочь
лишь отстранялась. Взяв кисть, Афина попыталась помочь ей, но стоило девочке
заметить это, и она тут же отняла у матери кисть, не проронив ни слова.
В конце концов, Афина сдалась.
- Я вернусь завтра, дорогая. Возьму тебя прокатиться и привезу новую
коробку красок. Видишь, - проговорила она с полными слез глазами, - у тебя
кончается красная. - Она попыталась поцеловать ребенка на прощанье, но две
маленькие красивые ладошки оттолкнули её.
Наконец Афина поднялась и повела Кросса прочь из комнаты.
Ключи она отдала Кроссу, чтобы по дороге обратно в Малибу машину вел он. И
всю поездку проплакала, спрятав лицо в ладонях. Кросс был так ошеломлен, что не
мог произнести ни слова.
Когда они выбрались из машины, Афина уже взяла себя в руки. Увлекла Кросса
в дом, после чего обернулась лицом к нему.
- Это и есть ребенок, о котором я сказала Бозу, что похоронила её в
пустыне. Теперь ты мне веришь?
И в этот миг Кросс впервые искренне поверил, что, быть может, она его
любит.
Проводив его в кухню, Афина приготовила кофе. Сидя в алькове, они глядели
на океан. За кофе Афина разговорилась. Говорила она небрежным тоном; ни в голосе
её, ни на лице не отражалось ни следа эмоций.
- Когда я убежала от Боза, то оставила дочь у дальних родственников, у
четы из Сан-Диего. Она казалась нормальным ребенком. Я не знала, что она
аутистка, может быть, тогда она и не была такой. Я оставила её там, потому что
решила добиться успеха, как актриса. Я должна была заработать для нас обеих. Я
была уверена, что талантлива, и, видит Бог, все твердили мне, какая я красавица.
Мне всегда казалось, что, добившись успеха, я смогу забрать дочку назад.
Так что я работала в Лос-Анджелесе и навещала её в Сан-Диего, когда могла.
Затем начала пробиваться наверх и видела её не так уж часто - наверное, раз в
месяц. Наконец, когда я была готова забрать её домой, то приехала на её третий
день рождения со всяческими подарками, но Бетани, казалось, ускользнула в мир
иной. Она была совершенно непроницаемой. Она ушла в какую-то скорлупу. Я не
могла достучаться до нее. Я была в неистовстве. Думала, что, может быть, у неё
мозговая опухоль, вспомнила, как Боз позволил ей упасть на пол, что, может быть,
её мозг был поврежден, и это начало сказываться. Месяц за месяцем после этого я
возила её по врачам, она прошла бесчисленное множество обследований всяческого
рода, я возила её к специалистам, и они проверили абсолютно все. А затем кто-то,
не помню, то ли врач в Бостоне, то ли психиатр в Техасской детской больнице,
сказал мне, что она аутистка. Я даже не знала тогда, что означает этот термин, и
подумала, что это какая-то задержка в развитии. Нет, сказал доктор. Это
означает, что она живет в своем собственном мире, не замечая существования
других людей. Не испытывая к ним интереса, ничего не чувствуя по отношению к
кому-либо или к чему-либо. Тогда-то я и привезла её в эту клинику, чтобы она
была поближе ко мне. И мы обнаружили, что она откликается на ту обнимающую
машину, что ты видел. Это вроде бы немного помогало, так что мне пришлось
оставить её здесь.
Кросс сидел совершенно безмолвно, а Афина продолжала:
- Раз она аутистка, то никогда не сможет полюбить меня. Зато доктора
сказали мне, что некоторые аутисты талантливы, чуть ли не гениальны. По-моему,
Бетани - гений. Не только в своих картинах. В чем-то еще. Врачи мне сказали, что
в результате многолетней интенсивной тренировки некоторых аутистов можно научить
придавать значение каким-то вещам, а там и некоторым людям. Считанные единицы
могут даже жить почти нормальной жизнью. В данный момент Бетани не переносит ни
музыку, ни какой-либо шум. Но поначалу она не терпела, когда я к ней
прикасалась, а теперь она научилась сносить меня, так что сейчас ей лучше, чем
раньше.
Она все ещё отвергает меня, но не так яростно. Мы добились кое-какого
прогресса. Я привыкла к мысли, что это наказание мне за пренебрежение дочерью
ради стремления к успеху. Но специалисты говорят, что хотя это заболевание
считается наследственным, порой оно может быть благоприобретенным, но на самом
деле никто не знает, что его вызывает. Доктора твердят, что это никак не связано
ни с тем, что Боз ронял её на головку, ни с тем, что я оставила её. Уж и не
знаю, верить ли этому. Они пытаются убедить меня, что мы не виноваты, что это
одна из загадок природы, что, может быть, это было предрешено заранее. Они
твердят, что предотвратить болезнь было невозможно, ничто на свете не могло ей
помешать. Но в глубине души я все равно отказываюсь поверить их речам.
Услыхав о болезни впервые, я думала о ней непрерывно. Мне пришлось принять
кое-какие трудные решения. Я понимала, что буду беспомощна, не смогу спасти
дочь, пока не заработаю кучу денег. Так что я поместила её в клинику и навещала
по крайней мере раз в месяц в выходные, а порой и по будням. Наконец, я
разбогатела, я прославилась, и все, что казалось важным раньше, утратило свою
важность. Я хотела лишь одного - быть с Бетани. Даже если бы ничего не
случилось, после "Мессалины" я все равно ушла бы из кино.
- Почему? - спросил Кросс. - Что ты собираешься делать?
- Во Франции есть особая клиника, которую возглавляет великий врач, -
объяснила Афина. - И по окончании съемок я собиралась туда. Затем объявился Боз,
и я поняла, что он убьет меня, а Бетани останется одна-одинешенька. Вот почему я
заключила с ним что-то вроде контракта. У неё нет никого, кроме меня. Ну что ж,
я приму на себя этот грех. - Замолчав, Афина улыбнулась Кроссу. - Почище мыльной
оперы, правда? - проронила она с усмешкой.
Кросс озирал океан, сияющий маслянистой синевой в свете солнца, вспоминая
девочку с пустым, похожим на маску лицом, бесстрастный взор, неспособный
открыться навстречу этому миру.
- А что это за ящик, в котором она лежала? - поинтересовался он.
- Это и есть то, что внушает мне надежду, - рассмеялась Афина. - Печально,
не правда ли? Это обнимающая машина. Многие аутистические дети пользуются ею,
когда впадают в депрессию. Это точно так же, как объятия человека, но им не
требуется вступать в какие-либо отношения с другими людьми. - Афина перевела
дыхание. - Кросс, я намерена когда-нибудь занять место этого ящика. Но теперь
это единственная цель моей жизни. Другой цели у меня нет. Ну не смешно ли?
Студия твердит мне, что я получаю тысячи писем от людей, влюбленных в меня. На
публике люди стремятся хотя бы прикоснуться ко мне. Мужчины твердят, что любят
меня. Меня любят все на свете, кроме Бетани, а мне нужна только её любовь.
- Я помогу тебе всем, чем смогу.
- Тогда позвони мне на следующей неделе. Давай будем вместе как можно
чаще, пока "Мессалина" не будет закончена.
- Позвоню, - пообещал Кросс. - Я не могу доказать свою невиновность, но я
люблю тебя больше всех на свете.
- А ты в самом деле невиновен? - спросила Афина.
- Да. - Теперь, когда Афина оказалась действительно невиновной, Кросс не
снес бы, если бы она узнала о его причастности к гибели Боза.
Он думал о Бетани, о её пустом лице, столь художественно прекрасном, четко
очерченном, с зеркалами глаз; вот вам редкостное, абсолютно безгрешное
человеческое существо.
Что же до Афины, она оценивала Кросса. Она знала, что из всех людей он
единственный, кто видел её дочь с той поры, когда ей в детстве поставили диагноз
"аутизм". Это посещение было экзаменом.
Для неё стало одним из величайших потрясений в жизни открытие, что,
несмотря на невероятную красоту, несмотря на невероятный талант (и, с издевкой
над собой мысленно добавляла она, несмотря на невероятную доброту, невероятную
мягкость, невероятную щедрость), её ближайшие друзья, влюбленные в неё мужчины,
преклоняющиеся перед нею родственники порой чуть ли не упиваются её несчастьями.
Когда Боз впервые поставил ей синяк под глаз и все называли его мерзким
ублюдком, она заметила на лице каждого из них мимолетный след удовольствия.
Поначалу Афина думала, что ей это привиделось, что она чересчур впечатлительна.
Но когда Боз поставил ей синяк во второй раз, она заметила это выражение снова и
почувствовала себя ужасно уязвленной. Ибо на этот раз у неё не осталось никаких
сомнений.
Конечно, все они любят её. Но, казалось, ни один человек не в силах
удержаться от хотя бы мимолетнейшего злорадства. Величие в любом виде порождает
у окружающих зависть.
Одной из причин её любви к Клавдии стало то, что у той во взгляде ни разу
не вспыхнул предательский огонек злопыхательства.
Именно поэтому Афина держала Бетани в таком секрете от своего
повседневного окружения. Ей претила мысль, что у людей, которых она любит, будет
написано на лицах это мимолетное удовлетворение - дескать, она наказана за
собственную красоту. Так что, несмотря на могущество своей красоты и умение им
пользоваться, Афина презирала это могущество, страстно желая дождаться дней,
когда её безупречное лицо избороздят морщины, повествующие о пройденной тропе
бедствий; когда тело её располнеет, оплывет и округлится, чтобы обеспечить
комфорт тем, кого она удержит при себе и о ком будет заботиться; глаза её
преисполнятся милосердием из-за неисчислимости вынесенных страданий и всех
непролитых слез. Вокруг рта пролягут морщинки смеха над собой и над самой
жизнью. Какой же свободной она станет, когда больше не будет бояться воздействия
своей физической красоты. И вместо того, чтобы горевать о потере, она
возрадуется, ибо на смену придет куда более надежная безмятежность.
Потому-то Афина так внимательно смотрела на Кросса Де Лену, когда он
встретился с Бетани, и увидела, как сперва он едва заметно отшатнулся от
ребенка, но этим все и кончилось. Она знала, что Кросс безнадежно влюблен в нее,
но не заметила на его лице ни малейшего признака удовольствия от её несчастья с
Бетани.
ГЛАВА 12
Клавдия решительно настроилась обналичить свой сексуальный вексель от Элая
Марриона; пристыдив его, она заставит дать Эрнесту Вейлу проценты, которые тот
хочет получить по своему роману. Это был выстрел наудачу, но на сей раз Клавдия
решила поступиться принципами. Бобби Бентс в вопросах прибыли неумолим, зато
Элай Маррион непредсказуем и питает к ней слабость. Кроме того, в кинобизнесе
сложился святой обычай, согласно которому всякая половая связь - пусть даже
весьма непродолжительная - требует некой материальной любезности.
Толчком к этой встрече стала угроза Вейла наложить на себя руки. Если он
решится на подобное, то права на его роман перейдут к его бывшей жене и детям, а
уж Молли Фландерс выжмет из соглашения все до капли. Никто не поверил в эту
угрозу, даже Клавдия, но если учесть, что Бобби Бентс и Элай Маррион ради денег
готовы на все, это не может не обеспокоить их.
Когда Клавдия, Эрнест и Молли прибыли в "ЛоддСтоун", то обнаружили в
кабинете администрации только Бобби Бентса. Он явно чувствовал себя не в своей
тарелке, хотя и пытался замаскировать это неумеренно бурными приветствиями,
особенно по отношению к Вейлу.
- Наше Национальное Достояние, - изрек он, обнимая Эрнеста с подчеркнутым
уважением.
Молли тотчас же насторожилась.
- Где Элай? Он единственный, кто может принять окончательное решение по
этому вопросу.
- Элай в больнице "Кедровый Синай", - утешительным тоном сообщил Бентс, -
ничего серьезного, просто обследование. Это конфиденциальная информация. Акции
"ЛоддСтоун" скачут вверх и вниз в зависимости от состояния его здоровья.
- Ему за восемьдесят, так что серьезно все, - сухо обронила Клавдия.
- Нет-нет, - возразил Бентс. - В больнице мы что ни день занимаемся
делами. А он уж и подавно. Так что изложите свое дело мне, а я перескажу ему,
когда буду навешать.
- Нет, - отрубила Молли.
Но Эрнест Вейл сказал:
- Давайте поговорим с Бобби.
Они изложили суть дела. Бентса оно позабавило, но вслух он не рассмеялся.
- Наслышатся в этом городе всякого, но такого ещё не доводилось. Я прогнал
этот вопрос с юристами, и они говорят, что кончина Вейла никак не повлияет на
наши права. Это запутанный юридический казус.
- Прогони это со своими пресс-атташе, - предложила Клавдия. - Если Эрнест
все-таки решится на подобное, история выплывет наружу, и "ЛоддСтоун" окажется по
уши в дерьме. Элаю это придется не по вкусу. У него куда больше совести.
- Чем у меня? - вежливо осведомился Бобби Бентс. Но в душе его кипело
негодование. Ну почему люди не понимают, что Маррион одобряет все, что он
делает? Он обернулся к Эрнесту: - И как же вы себя кокнете? Пистолетом, ножом
или из окошка?
- Сделаю харакири на твоем столе, Бобби, - ухмыльнулся Вейл. Все
рассмеялись.
- Так мы ни к чему не придем, - промолвила Молли. - Почему бы нам всем не
отправиться в больницу, чтобы повидать Элая?
- Я не намерен терзать старика на больничной койке, чтобы спорить из-за
денег, - не согласился Вейл.
Все посмотрели на него с сочувствием. Конечно, в рамках традиционных
понятий все происходящее могло показаться бесчувственным. Но люди на больничных
койках замышляют убийства, революции, мошенничества, продажу студий. Больничная
койка - отнюдь не святилище. И все понимали, что возражения Вейла - прежде всего
дань романтическим традициям.
- Держи рот на замке, Эрнест, - холодно бросила Молли, - если хочешь
остаться моим клиентом. Элай угробил с больничной койки человек сто. Бобби,
давай пойдем на разумное соглашение, фильмы о последующих событиях - золотая
жила для "ЛоддСтоун", и ничего страшного не случится, если ты дашь Эрнесту пару
процентов от валового дохода просто для надежности.
Бентс ужаснулся, внутри у него прямо все оборвалось.
- Процентов с валового дохода?! - недоверчиво воскликнул он. - Никогда!
- Ладно, - кивнула Молли. - А как насчет пяти процентов с чистой прибыли?
Но только никаких вычетов на рекламу, никаких изъятий на экстренные расходы или
проценты для звезд.
- Но это почти валовой доход, - презрительно отозвался Бентс. - Да ещё
всем нам известно, что Эрнест не покончит с собой. Это чересчур глупо, а он
чересчур умен. - На самом деле Бентс имел в виду, что у этого мужика на подобное
не хватит пороху.
- Но зачем идти ва-банк? - спросила Молли. - Я пробежалась по цифрам. Вы
планируете как минимум три серии продолжения, это никак не меньше полумиллиарда
в прокате, включая иностранный, но без видео и телевидения. И Бог ведает,
сколько ещё денег ваши окаянные ворюги загребут на видео. Так почему бы не дать
Эрнесту его проценты, жалкие двадцать миллионов? Ты дал бы столько любой
грошовой звезде.
Бентс поразмыслил над этим. А затем включил свое обаяние на полную
катушку.
- Эрнест, как романист ты - Национальное Достояние. Никто не уважает тебя
больше, чем я. А Элай прочел все твои книги от корки до корки. Он просто
преклоняется перед тобой. Так что мы хотим прийти к обоюдовыгодному решению.
Клавдия даже смутилась, увидев, что Эрнест явно попался на этот крючок,
хотя, надо отдать ему должное, слегка поморщился при словах "Национальное
Достояние". .
- Поконкретнее, - сказал он. Теперь Клавдия могла гордиться им.
- Как насчет двадцатипятилетнего контракта по десяти штук в неделю за
написание оригинальных сценариев и кое-каких переписок, и, конечно, оригиналы мы
будем принимать, бросив на них лишь мимолетный взгляд. - Бентс обращался к
Молли. - И за каждую переписку он будет получать дополнительно пятьдесят штук в
неделю. За пять лет он огребет добрых десять миллионов.
- Удвой сумму, - отрезала Молли. - Тогда и поговорим.
В этот миг Вейл утратил свое чуть ли не ангельское терпение.
- Ни один из вас не принимает меня всерьез. Я ведь могу проделать простой
арифметический подсчет. Бобби, твоя сделка тянет только на два с половиной. Ты
никогда не купишь у меня оригинальный сценарий, а я никогда не напишу его. Ты
никогда не дашь мне переписки, а что, если вы сделаете шесть серий? Тогда ты
загребешь миллиард, - и Вейл засмеялся с искренним восторгом. - Два с половиной
миллиона долларов меня не спасет.
- Над чем это ты смеешься, черт возьми? - вскинулся Бобби.
Вейл впал чуть ли не в истерику.
- Я в жизни даже не мечтал о миллионе, а теперь он меня не спасет.
Клавдии было известно чувство юмора Вейла.
- Так почему же он тебя не спасет? - поинтересовалась она.
- Потому что я по-прежнему буду жив, - растолковал Вейл. - Моей семье
нужны проценты, они верили в меня, а я их предал.
Это тронуло всех, даже Бентса, вот только Вейл звучал ужасно фальшиво,
ужасно самодовольно.
- Давайте поговорим с Элаем, - не унималась Молли Фландерс.
Тут Вейл окончательно вышел из себя и ринулся прочь из комнаты, вопя:
- Я просто не могу иметь с вами дела! Не стану я умолять о чем-то человека
на больничной койке!
Когда он удалился, Бобби Бентс сказал:
- И вы обе хотите держаться за этого типа?
- Почему бы и нет, - промолвила Молли. - Однажды я представляла типа,
зарезавшего свою мать и троих собственных детей. Эрнест ничуть не хуже, чем он.
- А какие основания у тебя? - поинтересовался Бентс у Клавдии.
- Мы, писатели, должны держаться друг за дружку, - с кислым видом
проронила она. Все трое рассмеялись.
- Ну вот, пожалуй, и все, - изрек Бобби. - Я сделал все, что мог, верно?
- Бобби, почему бы тебе не дать ему процент-другой, это будет только
справедливо, - заметила Клавдия.
- Потому что год за годом он одурачивал тысячи писателей, звезд и
режиссеров. Для него это дело принципа, - растолковала Молли.
- Правильно, - подтвердил Бентс. - А если у них кишка была не тонка, они
одурачивали нас. Бизнес есть бизнес.
- Как себя чувствует Элай? - с поддельной озабоченностью осведомилась
Молли. - Надеюсь, ничего серьезного?
- Он чувствует себя прекрасно. Не продавай свои акции.
- Тогда он сможет принять нас, - не спасовала Молли.
- Я хочу увидеть его в любом случае, - подхватила Клавдия. - Меня искренне
заботит здоровье Элая. Своим первым прорывом я обязана ему.
Бентс только отмахнулся.
- Ты будешь клясть себя на чем свет стоит, если Эрнест в самом деле
наложит на себя руки. Эти дальнейшие серии тянут куда больше, чем я назвала, -
проговорила Молли. - Я смягчила цифры ради тебя.
- Этот обалдуй не покончит с собой, - презрительно возразил Бентс. - У
него кишка тонка.
- Из "Национальных Достояний" в обалдуи, - задумчиво отметила Клавдия.
- Этот мужик определенно малость не в своем уме, - сказала Молли. - Он
хрюкнет себя из-за чистейшего легкомыслия.
- Он что, колется или нюхает? - озабоченно справился Бентс.
- Нет, - ответила Клавдия, - но от Эрнеста можно ждать любых сюрпризов. Он
настоящий чудак, даже не догадывающийся об этом.
Бентс пораскинул умом над этим сообщением. В доводах женщин есть кое-какой
резон. К тому же Бентс никогда не был склонен заводить врагов без надобности.
Ему не хотелось, чтобы Молли Фландерс затаила против него зло. Это не женщина, а
сущий ужас.
- Позвольте мне позвонить Элаю, - решился он. - Если он даст добро, я
отвезу вас в больницу. - Он не сомневался, что Маррион откажет.
Но, к его изумлению, Маррион сказал:
- Несомненно, они обязательно должны приехать ко мне.
Они поехали в больницу на лимузине Бентса - донельзя длинном, но, вне
всякого сомнения, роскошном. В нем имелся факс, компьютер и сотовый телефон.
Рядом с водителем сидел телохранитель из Тихоокеанского агентства безопасности.
Позади следовала машина охраны с ещё двумя телохранителями.
Тонированные в коричневый цвет стекла лимузина окрашивали город в тон
сепии, под стать старинным ковбойским фильмам. По мере продвижения к центру
здания становились выше, будто машина углублялась в чашу каменного леса. Клавдию
всегда изумляло, как на коротком отрезке в десять минут езды можно перейти от
пасторальной пригородной зелени к метрополису из стекла и бетона. В "Кедровом
Синае" больничные коридоры казались просторнее залов аэропорта, но потолок давил
на посетителей, будто жутковатый ракурс в немецком импрессионистском кино. Их
встретила координатор больницы - миловидная женщина, облаченная в строгий
костюм, явно приобретенный у кутюрье и напомнивший Клавдии о хостессах в
вегасских отелях. Координатор провела их к спецлифту, без остановок доставившему
посетителей к верхним палатам пентхауза.
В палаты вели огромные резные двери из черного дуба, простиравшиеся от
пола до потолка, со сверкающими бронзовыми ручками. Двери распахивались, будто
ворота, вводя пришедшего в больничную палату - просторную комнату со стеклянными
стенами, обеденным столом и стульями, диваном и креслами, а также с нишей для
секретаря, оборудованной компьютером и факсом. Тут же имелся небольшой кухонный
альков и гостевая ванна вдобавок к ванне для пациента. Потолок уходил очень
высоко, а отсутствие стен между кухонной нишей, гостиной и деловым закутком
придавало всему помещению вид кинодекорации. На белоснежной больничной постели
на безупречно чистом белье, опираясь на огромные подушки, полулежал Элай
Маррион, читая сценарий в оранжевом скоросшивателе. На столике рядом с ним
высилась стопка папок с бюджетами фильмов, находящихся в производстве. По другую
сторону кровати, записывая его замечания в блокнот, сидела хорошенькая молодая
секретарша. Маррион всегда любил, чтобы его окружали хорошенькие женщины.
- Элай, - поцеловав Марриона в щеку, сказал Бобби Бентс, - ты выглядишь
великолепно, просто великолепно.
Молли и Клавдия тоже поцеловали Марриона в щеку. Клавдия, настоявшая на
том, что надо принести цветы, положила букет на кровать. Подобные фамильярности
были вполне простительны, потому что великий Элай Маррион заболел.
Клавдия мысленно отмечала все детали, будто делала пометки для сценария. В
финансовом отношении медицинские драмы практически обречены на успех.
Правду говоря, Элай Маррион вовсе не выглядел "великолепно, просто
великолепно". Его губы обрамляла синяя кайма, будто нарисованная чернилами. Его
мучила одышка, при разговоре он жадно хватал воздух ртом. К его ноздрям шли две
тонкие зеленые трубочки, присоединенные к ещё одной тонкой трубочке, уходившей в
булькающую бутыль с водой, подвешенную на стене и подключенную к какому-то
спрятанному кислородному баллону.
- Кислород, - пояснил Маррион, заметив её взгляд.
- Только на время, - поспешно добавил Бобби Бентс. - Так ему легче дышать.
- Элай, -
...Закладка в соц.сетях
