Жанр: Детектив
Банда 6.
...анный паспорт, прикидывая - не
может ли он еще что-нибудь сказать, предложить, чтобы все-таки обошлось, и поехал
бы он дальше, никого не трогая, никем не интересуясь. И достал бы третью,
последнюю бутылку пива из своей сумки, открыл бы ее о подоконник и первые глотки
из горлышка сделал бы большие, свободные, чтобы ощутить остроту и свежесть только
что открытого пива.
Но нет, в голову ничего не приходило, и он как-то подневольно вынул паспорт и
протянул тощему милиционеру. Нутром почувствовал, что этот человек проще,
доступнее, добрее.
- Ага, - сказал тот. - Понятно. Вулых Васыль Мирославович. - И со
значением посмотрел на рыжего. И Вулых заметил: простые люди подобные вещи
замечают сразу - как бы окаменели черты лица у рыжего, как бы обострились. Он
словно сгруппировался и сейчас уже готов был в доли секунды опередить Вулыха, что
бы тот ни затеял - вдруг выхватит пистолет, взмахнет ножом, бросится в окно или
бежать по проходу... Все это уже предвидел рыжий и ко всему был готов.
- А ну-ка, - сказал он и, взяв у напарника паспорт, всмотрелся в фотографию
молодого еще Вулыха, глупого и счастливого, - он тогда только закончил школу,
бегал за своей нынешней женой, и не было у него еще двоих детей и никого из
родителей еще не хоронил. - Все ясно, - сказал рыжий. - Придется тебе, старик, с
нами пройти.
- Зачем? - обмер Вулых.
- Пара пустяков. Не переживай, в крайнем случае, переночуешь.
- Если все нормально, - подхватил тощий, - посадим тебя утром на львовский
поезд, и в тот же день будешь дома.
И понял, понял бедный Вулых, что дома он будет не скоро, ох не скоро. Уже не в
силах поступать разумно и здраво, вскочил он со своего места, рванулся к выходу, зная
в то же время, что бесполезно это, что будет еще хуже, но это уже был рывок отчаяния,
рывок животного - окруженного, офлажкованного, взятого на прицел...
Рыжий ждал чего-то подобного, и Вулых не успел даже выскочить в проход, не
успел сделать ни шага к тамбуру, к двери, к свободе - плотный милиционер оказался
на удивление ловким и шустрым. Едва Вулых проскочил мимо него, как он в ту же
долю секунды сзади обхватил его за туловище, прижав руки к бокам так, что Вулых не
мог даже пошевелиться. Тощий тут же изловчился и, не теряя времени, надел на него
наручники.
- Ну, что же ты, старик, - осуждающе пробормотал тощий. - Так нельзя... Все
же можно было по-хорошему.
Вулых молчал, глядя на пол, где одиноко лежали две крышки с бутылок, которые
он успел выпить. "Третью без меня выпьют", - подумал он с такой болью, будто
именно это сейчас было самым важным для него.
Электричка завизжала, раздался скрежет тормозов, она резко сбавила скорость, за
окном замелькали фонари платформы, какие-то буквы, несколько поздних пассажиров,
дождавшихся наконец электричку, обрадованных, что не отменили, что пришла всетаки.
Уже выходя в тамбур, Вулых оглянулся в последней надежде, но и она рухнула -
сразу за ним шел плотный, а в двух шагах сзади тощий нес его сумку. И в этом было
самое печальное, самое безнадежное.
В линейном отделении посмотреть на задержанного собралось человек пять-семь
- собрались все, кто был в это время здесь, кто еще не успел уйти домой.
- Вулых Васыль Мирославович? - радостно приветствовал его начальник
отделения, длинный сутулый майор. - Так вот ты какой, оказывается! А мы-то тут все
думали, какой он Вулых... Три области на ноги подняли! Тыщи людей задействовали!
Это ж надо! Да куда ж тебе, бедному, просочиться сквозь такую сеть! Твоя сумка? -
спросил майор, указывая на залатанную медной проволокой синюю спортивную сумку.
Вулых молчал.
Все штатные милиционеры отделения сгрудились вокруг стола и молча ждали
продолжения разговора.
- Сумка, спрашиваю, твоя? - настаивал майор.
- Да его сумка, его! - досадливо подтвердил рыжий.
- Помолчи! - голос майора чуть изменился, самую малость, но сразу стало ясно
- его балагурство наносное, на самом деле он не такой и должность начальника
занимает не случайно. Металл, звонкий такой металл, чуть-чуть, самую малость
прозвучал в его голосе, и Вулых чутко это уловил. И сделал для себя вывод
единственно правильный: "Будут бить".
- Моя сумка, - сказал он.
- Очень хорошо, - опять развеселился майор. И, подойдя к столу, одним точным
движением раскрыл сумку и начал выкладывать на стол все ее содержимое - старую
одежду, комнатные шлепанцы, носки, нижнее заношенное белье. И продолжал
опорожнять сумку, пока не добрался до плотного пакета, завернутого в мятую газету.
Развернув сверток, майор как-то весь оцепенел и, побледнев, медленно обвел глазами
сотрудников - в его руках была пачка долларов, сантиметров десять толщиной.
Общий тяжкий вздох прозвучал в комнате.
Сунув руку в сумку, майор вынул еще один такой же пакет, потом еще один, еще...
И всего их оказалось десять.
- Сколько же здесь? - спросил майор без вопроса, каким-то мертвым голосом, и
поднял на Вулыха пустые глаза.
- Миллион, - сказал тот.
В суете последних дней у Пафнутьева совершенно не было времени встретиться с
женой объячевского телохранителя Екатериной Вохмяниной. Но он не выпускал ее из
виду, поглядывал искоса, с интересом и настороженностью, словно чувствовал, что в
этом человеке таятся многие разгадки трагических событий в недостроенном доме
местного магната. И Екатерина тоже понимала, что близится разговор со следователем,
что ни ей, ни ему этой встречи не избежать.
- Что-то вы пренебрегаете мной, Павел Николаевич, - сказала она как-то,
подавая на стол. - Со всеми уже побеседовали, выводы свои нехорошие сделали...
- Почему нехорошие?
- А! - она махнула полной рукой. - Выводы хорошими не бывают. Если уж
дело дошло до выводов - все, сливай воду.
- Поговорим, - пообещал Пафнутьев, придвигая к себе тарелку с пельменями. -
Никуда нам с вами от этого не деться.
- Всегда к вашим услугам, - произнесла она слова несколько странные - не то
шутливые, не то излишне церемонные, не то просто лакейские.
Пафнутьев быстро взглянул на Вохмянину и успел, успел все-таки заглянуть ей в
глаза до того, как она отвернулась. Не было в ее глазах ни шутки, ни лакейской
угодливости.
- Зайду к вам после обеда.
- Жду, - произнесла Вохмянина, и Пафнутьев опять почувствовал, что и эти
слова - как бы поперек, как бы с вызовом. Он замер над своей тарелкой, посидел
некоторое время, не поднимая головы, ища причину такого поведения поварихи. По
характеру она явно была сильнее многих здесь, и за ее уверенностью что-то стояло,
что-то таилось. Это Пафнутьев не просто чувствовал, это он уже знал.
- Приду, - кивнул Пафнутьев.
- На втором этаже по коридору последняя дверь направо.
- Помню.
Когда после обеда Пафнутьев поднялся на второй этаж и, пройдя по коридору,
постучался в последнюю правую дверь, он даже предположить не мог, что увидит,
войдя в комнату.
- Открыто, входите, - раздался голос Вохмяниной.
Пафнутьев медленно открыл дверь, заглянул и лишь потом решился переступить
порог. Перед ним в кресле, в полураспахнутом халате, сидела Вохмянина. Ничего
общего с той женщиной, которую он видел всего полчаса назад, у нее не было. Ни
передника, ни дурацкого чепчика, ни шлепанцев, в которых она обычно передвигалась
по дому.
Пафнутьев оторопел.
Все те схемы, версии и предположения, которые он выстраивал до сих пор,
попросту рухнули от одного вида еще одной красавицы. Длинные темные волосы на
затылке схвачены широкой лентой, халат продуманно распахнут, и молодое, полное
срамных сил бедро смотрело на Пафнутьева откровенно и вызывающе. На узкой
ухоженной ступне покачивался мохнатый шлепанец с заячьей мордой и длинными
ушами. В руке у Вохмяниной была большая пузатая рюмка, в которой плескалось все
то же золотистое виски. В этом доме, похоже, все пили только виски.
Пафнутьев так и сказал:
- В этом доме, похоже, пьют только виски?
- А почему бы и нет? Напиток хороший, завезен в достаточном количестве,
хозяйка не возражает.
- Она и сама, как я понял, не прочь пригубить?
- Пригубить? - Вохмянина рассмеялась, впервые показав Пафнутьеву
прекрасные зубы. - А почему вы не скажете, что потрясены, увидев меня в таком
виде?
- Я потрясен, увидев вас в таком виде.
- Вы просто повторили мои слова.
- Да, но я их повторил потому, что они в полной мере передают мое впечатление.
Вы и сами видели, как я обалдел, едва переступив порог.
- Точно обалдели? - Вохмяниной, видимо, нравилось обсуждать собственные
достоинства. Она была женщиной крупной, сильной, чуть полноватой, но, похоже, не
стремилась сбросить ни единого из всех прекрасных своих килограммов.
- А кто не обалдеет, - безутешно проговорил Пафнутьев, усаживаясь на стул
напротив Вохмяниной.
- Да, действительно, я таких не встречала.
- И не встретите! - Пафнутьев чувствовал, что выдыхается, что произносить
новые слова о прелестях Вохмяниной ему становится все труднее, но внешне он был
беззаботен, широко улыбался и откровенно любовался Вохмяниной.
- Итак, вопросы, - она чутко уловила перелом в его настроении и первой
перешла к делу. Пафнутьев мысленно поблагодарил ее за великодушие и попытался
сосредоточиться - молодое бедро Вохмяниной, уходящее куда-то в глубь складок
халата и там, в полумраке, теряющее четкие очертания, все-таки сбивало Пафнутьева с
толку, все-таки мешало ему сделаться сухим и четким. - Мне кажется, я должна сесть
скромнее? - усмехнулась женщина.
- Не обязательно, - смутился Пафнутьев, но тут же вышел из затруднения. -
Можете оставаться в такой же позе, уже привык, жалко расставаться.
- С чем?
- Со столь прекрасным видом.
- А вы шалун! - рассмеялась Вохмянина.
- Только на словах, только на словах, поскольку профессия научила меня вязать
слова в любом количестве, качестве, в любом содержании и даже без всякого
содержания.
- Жаль.
- Спасибо, конечно, за столь приятное словечко, но... Не жалейте, не надо.
- А я и не жалею!
- А я знаю! - теперь уже рассмеялся Пафнутьев и закручинился, затосковал,
поскольку понял - с этим человеком легкого разговора не будет. Вохмянина владеет
собой, она подготовилась и, слегка захмелев, похоже, впала в этакий неуязвимый
кураж, все его слова будут ее если не смешить, то просто потешать. "Не пробить ее
сегодня, ох не пробить", - причитал про себя Пафнутьев, а сам тем временем уже
строил, строил коварные свои вопросы, уточнения, облекая профессиональное
любопытство в форму светской беседы - легкой и непринужденной. Умел он это,
умел, но чрезвычайно редко приходилось ему проявлять свое высокое мастерство. -
Знаете, Катя, у меня такое впечатление, что вы - едва ли не единственный здравый,
разумный человек в этом доме.
- Спасибо, - Вохмянина склонила голову, признавая правоту Пафнутьева.
- Скажите, пожалуйста, что здесь происходит?
- Что происходит... Ничего особенного.
- Как?! А три трупа?!
- Видите ли, Павел Николаевич... Я сказала "ничего особенного" по сравнению с
тем, что здесь происходило постоянно.
- Вы хотите сказать, что трупы в этом доме - далеко не редкость?
- Нет, - она вздохнула, посмотрела в окно, за которым свисали громадные
сосульки - снег на крыше подтаивал, погода была прохладная, и сосульки постепенно
наслаивались, превращаясь в мощные ледяные столбы. - Видите ли... Наша жизнь
здесь, в этом доме, не столь проста, как может показаться. Если хотите, я могу
рассказать, почему так получилось. Все, кто здесь живет, даже строители... Находятся в
каком-то нервном обострении, какое-то всеобщее взаимное неприятие. Если вы
спросите, кто в добрых отношениях друг с другом, допустим, всего два человека... Я не
смогу вам ответить. Разве что бомж... Он со всеми был в хороших отношениях... Как
мне казалось. И вдруг убийство.
- Думаете, все-таки убийство?
- Павел Николаевич... Мне показалось, что вы не считаете меня круглой дурой.
- Ни в коем случае! - несколько неловко, но с жаром заверил женщину
Пафнутьев.
- Спасибо. Мой муж, Вохмянин, взялся доказать всем, и в первую очередь самому
себе, что это убийство могла совершить Света. Вы же в это не верите?
- Точнее будет сказать: мне не верится.
- В это никому не верится.
- Мог ли бомж сам повеситься? Мог. А почему бы и нет? Долгое употребление
виски на ослабленный недоеданием организм действует совершенно непредсказуемым
образом. Какова ваша здесь роль, Катя?
- Хотите откровенно?
- Хочу.
- Вам ведь все равно доложат, но искаженно, завистливо, недоброжелательно...
Лучше уж я сама. Официально я жена Вохмянина, телохранителя Объячева. Но мы с
ним не живем.
- Давно?
- С тех пор как поселились в этом доме. Потому что с первых же дней мы
сошлись с Объячевым. Я была его любовницей, если вас не коробит это слово.
- Не коробит.
- Это хорошо... Сразу возникло много сложностей. Маргарита металась по всем
этажам - от подвала до чердака... Это сейчас, после смерти Объячева, она такая тихая,
хмельная, снисходительная... На самом деле это фурия. Злобная, ревнивая, хитрая!
- Вы ее не любите?
- Так нельзя сказать. Я ее понимаю. Я произнесла о ней некоторые слова, но это
не ругательства. Это диагноз. Дальше - мой муж. Тут все тише, сдержаннее, но
опаснее. Объячев вынужден был поселить здесь эту девицу, Свету, чтобы успокоить
мужа. Вот, дескать, моя любовница, а уж никак не твоя жена. Мой муж глуп,
самоуверен, свиреп, ревнив. Но даже он все понял.
- Он ненавидел Объячева?
- Очень мягко сказано. Он цепенел и начинал бешено ворочать желваками при
одном только имени Объячева!
- Но оставался телохранителем?
- А что делать - деньги.
- Объячев знал, как к нему относится Вохмянин?
- Отлично знал.
- Но держал его при себе?
- По многим причинам. Во-первых, он этим держал при себе и меня.
- Вы не возражали?
- Я знала, на что иду, и шла охотно. Если можно так выразиться - сломя голову.
- Любовь?
- Знаете, Павел Николаевич, - Вохмянина отхлебнула из пузатой рюмки
хороший глоток виски. - Если это была и не любовь, то что-то очень на нее похожее.
Простите за откровенность. Объячева многие не любили, но он был сильный человек
во всех смыслах слова.
- Кто его убил? - спросил Пафнутьев прямо и непосредственно.
- Ишь, вы какой лукавый... Так нельзя, Павел Николаевич... Баба расслабилась,
выпила, призналась кое в чем, а вы тут же и вопрос на засыпку. Не надо с нами так,
Павел Николаевич. Хотите выпить?
- Хочу.
- Ой, какой вы молодец! Обычно, когда спрашиваешь у мужика, не хочет ли он
выпить, столько слышишь глупостей, кошмар какой-то! А тут вдруг простое
человеческое слово - Хочу! - несмотря на свой рост и вес, Вохмянина поднялась
легко, прошла к шкафчику, взяла еще одну пузатенькую рюмку, как заметил
Пафнутьев, граммов этак на сто пятьдесят, и тут же налила.
Пафнутьев сделал хороший глоток, в таком обществе невозможно перебирать
мокрыми губами и делать вид, что пьешь, - при Вохмяниной такие фокусы не
пройдут, это он уже знал.
- Хорошо, смягчим вопрос... А кто мог убить?
- Кто угодно. Без исключений. Маргарита могла ошалеть от ревности и потерять
самообладание? Могла. Вохмянин мог? Запросто. Света, даже божья тварь Света,
когда обнаружила, что она здесь всего лишь ширма... Маловероятно, но как версия
годится, да?
- Вполне.
- А этот наш гость задрипанный... Вьюев! Это же первая любовь Маргариты... Вы
об этом знаете?
- Вьюев - первая любовь Маргариты?! - ужаснулся Пафнутьев.
- Да, Объячев в свое время увел ее от него. Он сам мне об этом рассказывал.
Бывают среди ночи моменты между мужчиной и женщиной, когда теряют смысл все
секреты, тайны. Двадцать лет назад увел у Вьюева Маргариту, а сейчас кинул его тысяч
на двести.
- Долларов?
- Конечно, не о рублях же речь. Мог Вьюев озвереть? Я лично сомневаюсь, но как
версия годится, да?
- Годится, - согласился Пафнутьев и допил свое виски.
- Добавить? - спросила Вохмянина, потянувшись к бутылке.
- Чуть попозже, - сказал Пафнутьев. - Чуть попозже. А что вы думаете о
смерти строителя?
- Ума не приложу, - искренне сказала Вохмянина. - Это вне моих догадок,
сведений... Чушь какая-то.
- Эксперт, Худолей его фамилия, вы его видели... Он утверждает, что будут еще
трупы.
- Ему виднее.
- А вы допускаете такую возможность?
- Конечно. Ведь люди смертны.
- И кого бы вы определили в кандидаты?
- Кого? - Вохмянина задумалась, и этой ее задумчивости Пафнутьев удивился
больше всего - она всерьез приняла его шутливый вопрос, всерьез задумалась. Она не
должна была позволить втянуть себя в эти игры, она умнее, предусмотрительнее,
осторожнее, в конце концов. - Маргариту, - сказала Вохмянина.
- Почему?
- У меня такое ощущение, что ее мало что держит в этой жизни, она как бы
соскальзывает в небытие и не может удержаться. Хотя кое-что у нее есть... Хотите,
скажу?
- Сгораю от нетерпения.
- У нее роман с моим мужем, - Вохмянина откинулась в кресле, отбросила полу
халата, обнажив потрясающее свое бедро гораздо больше прежнего, и в упор
посмотрела на Пафнутьева.
- Вы хотите сказать... Вы хотите сказать...
- Да, Павел Николаевич, да!
- Как же это понимать?
- Очень просто, - Вохмянина пригубила немного виски. - Любовь? Нет. Он -
телохранитель, лакей, слуга, а она - человек, который остро, болезненно остро
чувствует свое превосходство в социальном положении. Она - жена магната. А он -
телохранитель, обязанный подставлять тело под пули, которые летят в ее мужа. Что
касается Вохмянина... Я его неплохо знаю, мы прожили вместе лет пять, семь... Ему
нужна красавица, пышнотелая, объемная, вроде меня... А если он связался с
Маргаритой... Здесь может быть только одна причина.
- Боже! Какая?!
- Самая простая - месть. Она мстит Объячеву, и он мстит Объячеву. Если уж
говорить откровенно... Здесь все мстят Объячеву.
- И вы тоже?
- Конечно!
- За что?
- Роль любовницы для меня унизительна. Я стою большего. И он обещал мне
большее. И не сдержал своего слова. Напрасно он не выполнил своего обещания, ох
напрасно.
- Он как-то объяснил свое поведение?
- Объяснил. Ему показалось, что это убедительно... Он обещал, что разведется со
своей Маргаритой, оставит ей квартиру в городе, а мы с ним будем жить здесь, в этом
доме. Но потом сказал, что это невозможно. Дескать, Маргарита заявила, что этот дом
на юридическом языке - их совместно нажитое имущество. И потому она имеет
законное право на половину дома. И если он разведется с ней, она свою половину сдаст
чеченцам. И пусть, дескать, он с ними воюет. Так он сказал. А как-то без него, он был в
какой-то зарубежной поездке, мы с Маргаритой хорошо так набрались и побеседовали
по душам. И я выяснила - не было у них такого разговора, не собирается она
отсуживать половину дома. А сдавать дом чеченцам ей и в голову не приходило. И я
поняла - он меня кинет.
- И вы со своим мужем отсюда уходите? - уточнил Пафнутьев.
- Нет. Мы с моим мужем уже никуда не уйдем. Мы не живем с ним сейчас и не
будем вместе жить никогда. Между нами уже стоят чужие люди. Если выразиться
красивее - мы оба предали друг друга. Я ему такая не нужна, и он мне такой тоже не
нужен. Надо ведь иногда хоть за что-то уважать себя, верно?
- Неплохо бы, - кивнул Пафнутьев. - И в этом виноват Объячев, правильно?
- Можно, конечно, так сказать, - Вохмянина слегка захмелела, слова у нее
получались растянутыми, в глазах появилась поволока, но в то же время она сделалась
строже - запахнула халат и на ногах, и на груди, в кресле села прямее, как-то
официальнее. Она, видимо, знала за собой слабинку, знала, что может захмелеть, и тут
же взяла себя в руки.
- А можно сказать иначе?
- Да, иначе будет точнее. Объячев стал причиной. Я бы вот так сразу не выносила
приговор - виноват, не виноват... Это неправильно. Я ведь тоже откликнулась,
отозвалась на его призывы. И себя не виню. Я поступила правильно. Мне не о чем
сожалеть, - повторила она, словно уговаривая саму себя. - С Объячевым жизнь
открылась передо мной другой стороной. Я говорю не о деньгах, я говорю об
отношениях между мужчиной и женщиной. Теперь я другой человек. Я стала сильнее.
- Это заметно.
- Жаль, что мне не удалось уберечь Объячева... Но он был обречен.
- У него плохо шли дела?
- Он просто вынужден был поступать так, как никогда не поступал.
- Как же он начал вести себя?
- Он стал кидать людей. А им это не понравилось. И вот результат.
- Но он убит в собственном доме, в своей постели, кем-то из тех, с которыми мы
сегодня обедали...
- Не знаю, может быть.
- До сих пор вы были более откровенны, - заметил Пафнутьев.
- Ничуть. Ни до сих пор, ни сейчас я вам ничего не сказала об убийстве, о том,
кто это мог сделать, кто этого сделать не мог ни при каких обстоятельствах. И не
намерена говорить об этом впредь. Извините, конечно. Я живу здесь, под этой
крышей... И ни в кого камень не брошу.
- Вас не смущает, что с вами за одним столом сидит убийца, а может быть, и не
один?
- Нисколько. Все мы убийцы, Павел Николаевич, все время от времени
принимаем решения, которые убивают других людей. Кого насмерть, кого наполовину,
кого калекой оставляем за спиной. Нравственным калекой, умственным, физическим.
И потом, Павел Николаевич... Надеюсь, вы меня поймете... Какая разница - за столом
ли убийца, в сарае обитает или где-то в городе, в роскошном офисе... Когда Объячев
начал кидать людей, он сделался уязвимым. И я сразу почувствовала - заскользил
вниз, в преисподнюю.
- Как сейчас Маргарита?
- Примерно. Она может еще зацепиться за какую-нибудь ветку, упереться в какойнибудь
камешек, вдруг кто-то руку протянет и вытащит из пропасти небытия или хотя
бы приостановит скольжение... Муж убит, денег нет, вокруг враги, кредиторы
ненасытные... Что ее держит здесь?
- Инстинкт самосохранения, - Пафнутьев озадаченно посмотрел на Вохмянину
- обронила она неосторожное словечко, все-таки обронила. Немножко оплошала.
- Разве что, - она повела округлыми плечами, бросила взгляд на бутылку, в
которой еще оставалось виски, но удержалась, не налила.
- Почему вы думаете, что у нее нет денег? - спросил Пафнутьев. - Разве
Объячев разорен?
- Пока у него дом, он не разорен. В законченном виде это сооружение стоит не
меньше миллиона долларов. А миллион - это те деньги, с которыми всегда можно
начать новое дело.
- В случае если ваше жутковатое предсказание состоится и с Маргаритой
действительно что-то произойдет... Кому достанется дом со всеми прилегающими
постройками?
- У Объячева где-то есть сын от первого брака... Вроде мальчик вырос шустрым, в
папу... Как-то он был здесь... Походил по этажам, поусмехался в усы и уехал.
- Сегодня за столом во время обеда, прекрасного, должен сказать, обеда...
- Спасибо, - кивнула Вохмянина. - Но это были пельмени, казенные пельмени,
между прочим.
- Так вот за столом собралось человек пять-шесть, не помню...
- Что-то около этого.
- Вас не смущает, что половина из них может оказаться убийцами? Другими
словами, половина из них наверняка убийцы, правда, пока не разоблаченные.
- Я уже ответила на этот вопрос. Накрывая на стол, я считала, что все они
убийцы. Скажите, Павел Николаевич... Вот в вашей деятельности, непростой, суровой
и так далее... Было какое-нибудь решение, ваше решение, которое привело к смерти
человека?
- Знаете, как-то не задумывался...
- А если задуматься?
- Допускаю такую возможность... Когда я выхожу на след преступления, среди
участников начинаются разборки.
- Это уже подробности, - усмехнулась Вохмянина.
И в этот момент в кармане Пафнутьева тонко запищал сотовый телефон. Он
некоторое время колебался, стоит ли откликаться и рвать нить разговора или все-таки
ответить...
- Кто-то вас ищет, - подсказала Вохмянина, и Пафнутьев вынул телефон из
кармана.
- Слушаю, - сказал он.
- Шаланда в эфире! - услышал он радостный голос.
- Судя по тону - у тебя победа?
- Да! - орал в трубку Шаланда. - Победа, Паша, полная и бесповоротная.
- Поздравляю!
- Вулых задержан. В трехстах километрах от города. И при нем миллион
долларов.
- Не понял? - осел Пафнутьев на своем стуле.
- Повторяю для тугоухих - при Вулыхе, в его спортивной сумке обнаружен
наличными, в пачках, стодолларовыми купюрами... Миллион. Как это тебе, Паша,
нравится?
- Поделишься? - усмехнулся Пафнутьев.
- Не получится, Паша! Там десяток свидетелей! И все поставили свои подписи.
Во, дурье, а? Ну, ладно, Вулых уже у меня. Захочешь поговорить - приезжай.
- Приеду, - сказал Пафнутьев и едва отключился от связи, как телефон запищал
снова. На этот раз его разыскивал анатом. Пафнутьев сразу представил толстые очки с
зеленоватыми стеклами, красные шелушащиеся руки, скорбный взгляд человека,
который всегда сообщает людям что-то чрезвычайно печальное.
- Павел Николаевич? Очень рад. Простите, отвлеку вас на одну минуту.
- Хоть на час! - заорал Пафнутьев, чтобы хоть как-то перебить впечатление от
этого мертвенного голоса.
- Я по поводу трупа Объячева...
- С ним опять что-то случилось?
- Да, как это ни прискорбно. Дело в том, Павел Николаевич, что он был обречен и
без насильственных действий по отношению к нему в бытность живым человеком.
- Как-как? - Пафнутьев не понял причудливых слов эксперта и вынужден был
переспросить.
- В бытность живым человеком, - повторил эксперт. - Так вот... Он облучен.
- Это как?
- Получил сильную дозу радиации, несовместимую с дальнейшей жизнью.
- Как же это все понимать?
- Сие есть тайна великая, - ответил эксперт печально. - И непостижимая. С
вашего позволения.
- У вас есть официальное заключение?
- Да. И я готов представить его в любой удобный для вас момент. Хоть сегодня,
хоть завтра, хоть послезавтра. И в любой из последующих дней. У меня такое
впечатление, что наш клиент чувствовал себя плохо последнее время.
- Значит, ему просто помогли?
- Сие есть...
- Да, знаю - тайна великая и непостижимая.
- Полностью с вами согласен.
Пафнутьев продолжал разговор уже без надежды узнать что-то новое, но задавал
вопросы, выслушивал ответы, чтобы привыкнуть к новости, которая опять, уже в
который раз, переворачивала все его версии и догадки. И чувствовал Пафнутьев,
понимал, да что там, наверняка знал: будут,
...Закладка в соц.сетях
