Жанр: Детектив
Вам вреден кокаин мистер холмс
...сказав, что это касается одного из моих пациентов.
Наверное, многие помнят, что Стэмфорд был моим ассистентом в больнице Св.
Варфоломея, когда я еще учился в Лондонском университете, в 1878 году. Затем он и сам
получил диплом в том же, достойном всякого уважения, учебном заведении и с тех пор работал
в старой больнице, где когда-то в химической лаборатории представил меня Шерлоку Холмсу.
Он не очень хорошо его знал и всего лишь свел нас вместе, услышав, что и он и я ищем
компаньона, чтобы снять квартиру по сходной цене. Сегодня же мне не хотелось упоминать
имя Холмса, если только это будет возможно.
Я снова отправился в путь, на этот раз захватив с собой немного хлеба и ветчины,
приготовленных служанкой. Несмотря на ее возражения, я завернул ветчину в бумагу и засунул
в карман, как часто делал Холмс, когда, поглощенный очередным расследованием, не имел
времени, чтобы поесть по-человечески. Это воспоминание причинило мне боль. Я сел в кэб и
отправился в больницу Св. Варфоломея по своему невеселому делу.
Многие из современных исследователей удивляются, почему Холмс и я так любили
ездить в кэбах, надо признать, весьма дорогом средстве передвижения? Ведь путешествие в
подземке обходилось бы значительно дешевле. Раз уж я взялся раскрыть все тайны, должен
сказать, что подземка действительно была дешевле экипажей на конной тяге, которые
предпочитали мы, и в некоторых случаях имела превосходство в скорости, однако многие из
нынешних линий тогда еще не были достроены, а те, что действовали, не всегда могли
доставить нас точно по назначению.
Главное же, почему мы не пользовались ими ("мы" в данном случае относится ко всем
джентльменам, располагавшим достаточными средствами), было то, что подземка того времени
была настоящим адом. Грязные, зловонные да и просто внушающие страх поезда, влекомые
паровозами, были очень ненадежными, если не сказать - смертельно опасными и совершенно
неприемлемыми для людей, которые могли позволить себе другой способ передвижения. Те же,
кто вынужден был ездить на метро, неизбежно начинали страдать от легочных заболеваний.
Моя практика соседствовала с железной дорогой, и мне приходилось лечить многих рабочих,
строителей и ремонтников, которые, по сути дела, отдали свои жизни за то, чтобы сегодня
лондонцы могли пользоваться услугами самого безопасного, современного, а также дешевого
транспорта в мире.
В то время ни одна из линий подземки не связывала Бейкер-стрит с больницей Св.
Варфоломея, да и сама Бейкер-стрит в 1891 году была не той длины, что ныне, - так что кэб
был не причудой, а насущной необходимостью (если, конечно, не принимать в расчет
омнибусов, тоже имевших свои недостатки).
Больница Св. Варфоломея - одна из старейших в мире. Ее здание было возведено в
двенадцатом веке на фундаменте, заложенном еще римлянами. Это было сделано,
предположительно, по приказу придворного шута Генриха I, Рахира, который во время
паломничества в Рим заболел и поклялся, что если поправится, то построит в Лондоне большую
церковь . Не знаю, насколько правдива эта история, но не подлежит сомнению, что больница
Св. Варфоломея сначала была церковной постройкой и оставалась ею до той поры, пока Генрих
VIII не отобрал ее именем короны, а затем и не разрушил (как и во всех других подобных
случаях) большинство собственно культовых частей сооружения. Сама же больница
подверглась лишь незначительной перестройке. Лет за двадцать до того, как я начал учебу,
рядом с больницей Св. Варфоломея находился Смитфилдский рынок и огромные бойни. Смрад,
исходивший от туш, заглушал все остальные запахи на несколько миль вокруг. Мне повезло,
что, когда я появился в больнице, Смитфилдский рынок уже снесли, и на том месте, где
когда-то пространство оглашалось предсмертными криками животных и кровь струилась в
сточные канавы густыми потоками, построили приличные питейные заведения и магазины. Я
не был в больнице Св. Варфоломея вот уже лет пятнадцать - говорят, место это почти не
изменилось.
Когда я в тот день, 25 апреля, въехал в больничные ворота, то размышлял, однако, не о
древней родословной этого здания. И конечно же, не стал изучать его архитектурные
вычурности и изыски, которые то радуют глаз, то вызывают сильное раздражение. Я
расплатился с возницей и направился прямо на факультет патологии в поисках Стэмфорда.
Путь мой лежал через настоящий лабиринт коридоров и поворотов; несколько раз мне
приходилось спрашивать дорогу - так много времени прошло с тех пор, как я в последний раз
бродил в этих местах. Никакого смрада Смитфилдского рынка не было и в помине. Вместо него
в нос ударяли пары карболки и спирта, к чему мне не привыкать, так как эти два неразлучных
спутника врачебного дела сопровождали меня ежедневно в моей работе. Тем не менее должен
признаться, что их концентрация здесь, в больнице Св. Варфоломея, была значительно более
сильной.
Оказалось, что Стэмфорд читает лекцию, и мне пришлось занять место в последнем ряду,
на самом верху аудитории, и ждать, пока он закончит. Я был так занят своими мыслями, что
никак не мог сосредоточиться на том, что он говорит, - кажется, темой лекции было
кровообращение, хотя и не могу поручиться. Однако я помню, что он стоял за кафедрой с таким
видом, будто она принадлежит ему всецело. Я вспомнил, как много времени прошло с тех пор,
как я сам сидел вот на этих самых скамьях и внимал такому же, пользующемуся всеобщим
почтением ученому зануде, который вбивал в наши тупые головы медицинскую премудрость.
Постойка, сказал я себе, разве Стэмфорд не стал уже сам походить на того брюзгу? Как же его
звали?
Лекция закончилась, я спустился и окликнул Стэмфорда, когда он уже направлялся к
двери.
- Бог ты мой, Ватсон! - воскликнул он, подошел ко мне и крепко пожал руку. -
Какими судьбами вы оказались здесь и именно сегодня? Слышали мою лекцию? Бьюсь об
заклад, вы и не предполагали, что я до сих пор держу в голове весь этот вздор. Ведь так?
Он продолжал болтать в том же духе еще несколько минут, пока, взяв меня под локоть,
вел через лабиринты пристройки в свой кабинет - просторный, но совершенно забитый
двойным количеством всяческих атрибутов врача, который к тому же еще и преподает. В
молодости Стэмфорд был веселым малым, и я был рад, что он остался все тем же беззаботным
говоруном. С возрастом он стал элегантнее и сохранил чувство юмора, хотя и несколько
потерял в весе; профессиональная въедливость и занудство также стали его второй натурой -
они давали ему повод для шуток; в то же время у него хватало дел, не позволявших целиком
поддаться склонности к "умничанью", как он выражался.
Я дал ему наговориться всласть и сам поведал о себе: женитьбе, подающей надежды
практике и тому подобном. На неизбежные расспросы о Холмсе старался отвечать как можно
осторожнее.
- Ну кто бы мог подумать, что вы так сработаетесь? - со смехом сказал он и предложил
мне сигару, которую я с удовольствием принял. - А вы, скажите на милость, вы стали почти
так же известны, как и он! Чего стоят ваши записки - "Этюд в багровых тонах" или "Знак
четырех", - у вас настоящий дар рассказчика, Ватсон, и прекрасное чутье на броские заглавия,
уж поверьте. Ну, а теперь скажите по чести - мы одни, и я не обмолвлюсь и словом ни одной
живой душе - неужели ваш и мой друг, старина Холмс, способен творить чудеса, о которых
вы пишете? Ответьте как на духу!
Я сдержанно ответил, что, по моему мнению, Шерлок Холмс - лучший и умнейший из
всех известных мне людей.
- Ну да, конечно, конечно, - немедленно согласился Стэмфорд, почувствовав свою
бестактность. Откинувшись на спинку кресла, он продолжал:
- Ну кто бы мог подумать? То есть я хочу сказать, что я всегда считал его умным
человеком, но я никогда не мог даже и подозревать, что... Да, ну и дела. - Мне показалось, он
наконец сообразил, что я пришел к нему по делу, и решился спросить о нем: - Я могу быть вам
чем-то полезным, друг мой?
Я сказал, что может, и, собравшись с духом, вкратце рассказал ему об одном из своих
пациентов, находящемся во власти кокаина, а также осторожно упомянул о тех кошмарах,
которые преследуют его в самые худшие минуты дурмана. Мне надобно знать, что можно
сделать, чтобы избавить этого человека от его недуга.
Стэмфорд, надо отдать ему должное, слушал меня с неослабным вниманием, сложив руки
на столе и покуривая, пока я излагал ему все подробности.
- Так, так, - сказал он, когда я закончил. - Значит, вы говорите, что ваш пациент не
осознает истинную причину того ощущения, будто кто-то хочет причинить ему вред? Разве он
не понимает, что это - бред, результат действия наркотика, который он продолжает
употреблять?
- По-видимому, нет. Я полагаю, что он уже в таком состоянии - если это возможно, -
когда человек уже не осознает того, что принимает кокаин.
Стэмфорд поднял брови и шумно вздохнул.
- Я буду откровенен, Ватсон. Не знаю, возможно ли то, о чем вы просите. По правде
говоря, - продолжал он, встав из-за стола и подойдя ко мне, - медицина вообще располагает
весьма скудными сведениями о такого рода пристрастиях. И все же если вы продолжали
почитывать медицинскую литературу, то должны были заметить, что не далек тот день, когда
такие наркотики, как кокаин и опиум, будут запрещены к употреблению без рецепта.
- Не думаю, что это мне сможет чем-то помочь, - с горечью воскликнул я. - К тому
времени мой пациент просто умрет. От одной этой мысли у меня дрогнул голос, и это не
осталось незамеченным. Мне следовало держать себя в руках.
Стэмфорд внимательно смотрел на меня некоторое время, и я сделал все, чтобы
выдержать его взгляд. Он вернулся на свое место.
- Даже и не знаю, что сказать вам, Ватсон. Вот если бы вы смогли убедить вашего...
вашего пациента, что он должен полностью поступить под ваше наблюдение...
- Исключено, - перебил я, постаравшись сделать непринужденный жест рукой,
держащей сигару.
- Ну тогда... - он беспомощно развел руками. - Впрочем, погодите, погодите. - Он
снова поднялся с кресла. - У меня, кажется, есть нечто, что могло бы вам пригодиться. Куда
же я это положил?
Он принялся рыскать по комнате, беспорядочно роясь в бумагах и вздымая клубы пыли. С
горечью я вспомнил о таком же беспорядке, царившем в бумагах Холмса на Бейкер-стрит, где
розыск материалов по старым делам или наведение справок заканчивалось тем, что мы оба,
чихая и кашляя, выбирались на улицу переждать час-другой, пока осядет пыль.
- Нашел! - воскликнул Стэмфорд, радостно отдуваясь, распрямился у шкафа,
стоявшего на полу у окна, и протянул мне номер журнала "Ланцет".
- Десятое марта, - пропыхтел он. - Читали?
Я сказал, что не читал, слишком был занят приемом больных, однако, видимо, у меня есть
этот номер дома.
- Все равно возьмите, а то вдруг ваш потерялся, - настаивал Стэмфорд, буквально
вложив журнал мне в руки. - Там есть статейка одного малого - кажется, он живет в Вене, -
у меня не было времени прочесть все, но, во всяком случае, мне помнится, он лечит от
наркомании. Не помню его имени, вы посмотрите сами, и, может быть, что-нибудь из того, что
он пишет, вам пригодится. Прошу меня простить, старина, но, боюсь, это все, что я могу для
вас сделать.
Я сердечно поблагодарил Стэмфорда, и мы распрощались, пообещав отобедать
как-нибудь вместе, познакомить друг друга с женами и так далее и тому подобное. Ни один из
нас не имел ни малейшего намерения выполнить то, что мы наговорили, и вскоре я уже пулей
мчатся на вокзал Ватерлоо. У меня было не больше надежд, чем у Стэмфорда, что крохотная
статейка в "Ланцете" сможет спасти моего друга и вытащить его из пропасти. Еще меньше я
думал о том, что во второй раз за десять лет Стэмфорд - дорогой, бесценный Стэмфорд! -
ответил на молитвы - мои и Холмса.
Решение принято
- Джон, дорогой, что случилось?
Это были первые слова, произнесенные женой, когда я подал ей руку, помогая выйти из
вагона. Между нами всегда существовала тесная духовная связь, впервые проявившая себя в
ночь нашего знакомства три года тому назад , когда волею судьбы мы оказались в самом
центре запутанного узла людских судеб и событий, в котором были и беглые каторжники, и
дикари с Андаманских островов, и опустившиеся армейские офицеры в отставке, и восстание
сипаев в Индии, и легендарные сокровища Агры. Мы стояли рядом той темной, ужасной ночью
на первом этаже особняка Пондишери Лодж, а Шерлок Холмс и экономка отправились наверх
вместе с Тадеушем Шолто и обнаружили там тело его несчастного брата Бартоломью.
Во время того ужасного происшествия мы, ни слова не говоря и еще совершенно не зная
друг друга, крепко взялись за руки. Как испуганные дети, старались утешить и успокоить один
другого, настолько быстро возникла между нами приязнь.
Это непостижимое подсознательное взаимопонимание снова дало себя знать, едва жена
ступила на перрон тем апрельским вечером и беспокойно заглянула мне в глаза.
- Так что же случилось? - повторила она.
- Ничего особенного. Пойдем, я все расскажу дома. Это твой багаж?
На некоторое время я отвлек ее внимание, пока мы протискивались через вокзальную
толпу, лавируя между чемоданами, саквояжами, зазывающими клиентов носильщиками и
родителями с детьми, пытающимися уследить за своими вопящими отпрысками. С грехом
пополам мы выбрались из этой сумятицы, нашли кэб, расплатились с носильщиком (но лишь
после того, как багаж был уложен и стянут ремнями), разместились на сиденье и оставили
позади картину вечного хаоса, которую являл собой вокзал Ватерлоо.
В пути жена попыталась возобновить расспросы, но я избегал отвечать, переводил
разговор на пустяки, напускал на себя беззаботный вид или отшучивался. Я спросил ее, как ей
понравилось в гостях у бывшей хозяйки, миссис Форрестер, в чьем доме она служила
гувернанткой, когда мне посчастливилось с ней познакомиться.
Поначалу жену озадачило мое упорство, но, увидев, что ей никак не удастся его
перебороть, она уступила и живо, в подробностях, рассказала о том, как гостила в загородном
доме семьи Форрестер в Гастингсе, а также о детях - своих бывших подопечных, которые
теперь подросли и вполне могли обходиться без гувернантки.
- По крайней мере, так бы им хотелось думать, - усмехаясь добавила жена. Мне
кажется, я никогда не любил ее так, как в ту минуту. Она знала, что меня что-то тревожит, но,
заметив, что я не хочу пока об этом говорить, стала с готовностью отвечать на мои расспросы и
развлекала меня подобным образом с неподражаемым изяществом, пока я наконец не собрался
с духом, чтобы встретиться с невзгодами лицом к лицу. Она была замечательной женщиной, и
разлука с ней мучает меня по сей день.
Когда мы приехали, нас уже ждал ужин, за который мы принялись, поддерживая все тот
же легкий разговор и стараясь развлечь друг друга разными забавными происшествиями,
случившимися за время разлуки. К концу ужина, однако, жена почувствовала легкую перемену
в моем настроении и опередила меня. - Послушай, Джон, будет тебе ходить вокруг да около.
Не думаю, что тебя и в самом деле занимают эти ужасные детки. Проводи меня в гостиную, -
продолжала она, встав и протянув мне руку, которую я тут же принял. - Надо разжечь камин.
Потом мы устроимся поудобнее, ты выпьешь бренди с содовой, если захочешь, и закуришь
трубку. Вот тогда ты и расскажешь мне, что же случилось.
Я последовал совету жены безропотно, как малый ребенок, хотя и не стал добавлять в
бренди содовую. В свое время, когда мы только-только познакомились, на мою жену произвел
неизгладимое впечатление портрет генерала Гордона. Рассказывают, что он любил бренди с
содовой больше других напитков. Как моя жена узнала о таком пустяке, для меня навсегда
осталось тайной (вполне возможно, что в кругу военных, к которому принадлежали ее предки,
это было общеизвестно). Жена же, памятуя о том, что я получил боевое ранение в Афганистане,
имела несколько преувеличенное представление о месте воинской службы в моей жизни. Она
не упускала случая, чтобы всячески развивать во мне вкус к любимому напитку генерала
Гордона. Напрасно я возражал, что портрет генерала достался мне по наследству после смерти
брата; тщетно я уверял, что генерал никогда не командовал 5-м Нортумберлендским пехотным
полком. Она почитала его до безумия, в особенности за то, что генерал сделал, чтобы положить
конец торговле китайскими рабами; в ней не умирала надежда, что когда-нибудь я по
достоинству оценю напиток, который так любил героический генерал. В тот вечер она, однако,
не стала обижаться, увидя, что я, по обыкновению, не стал подмешивать содовую в стакан.
- Я слушаю, Джои, - напомнила жена, живописно расположившись на набитой конским
волосом софе напротив кресла, где сидел я, того самого, в котором предыдущей ночью заснул
Холмс. Она все еще была в дорожном костюме из серого твида с небольшим количеством
кружев на манжетах и воротнике - она лишь сняла перед ужином шляпку.
Я глотнул солидную порцию бренди, потом нарочито долго возился, раскуривая трубку, и
наконец рассказал ей о том несчастье, которое на меня свалилось.
- Бедный мистер Холмс, - воскликнула она, сжав руки, когда я закончил. В глазах у нее
стояли слезы. - Что же нам делать? Мы можем хоть как-то помочь ему? - Ее желание и
готовность помочь согрели мне душу. У нее и в мыслях не было пасовать перед трудностями
или избегать общества моего товарища из-за ужасной болезни, так изуродовавшей его
истинную натуру.
- Я думаю, есть одно средство, которое можно попробовать, - ответил я, вставая, - но
это будет нелегко. Холмс зашел слишком далеко и не захочет добровольно принять помощь.
Однако, насколько я могу судить, он все еще достаточно хитер, чтобы можно было обманным
путем заставить его лечиться.
- Но тогда...
- Подожди, дорогая. Я кое-что забыл в прихожей.
Ненадолго оставив жену, я извлек на свет Божий номер журнала "Ланцет", данный мне
Стэмфордом, и вернулся в гостиную, размышляя о том, сможет ли Мэри, если понадобится,
помочь привести в исполнение мой замысел. Он начал складываться у меня, когда я, сидя на
скамейке в ожидании поезда, прочитал статью об австрийском враче.
Войдя в гостиную, я закрыл дверь и рассказал жене о своей беседе со Стэмфордом и о
том, что из этого вышло.
- Так ты говоришь, что прочел эту статью? - спросила она.
- Да, пока ждал поезда, и даже два раза. - Снова сев в кресло, я расправил журнал у
себя на коленях и начал листать его в поисках нужной страницы.
- Этот врач... ага, вот она, эта статья - этот врач подробно исследовал свойства кокаина.
Поначалу он пришел к выводу - ошибочному, как он сам признает, - что кокаин будто бы
обладает сказочными целительными свойствами и может вылечить от любой болезни, в том
числе и от алкоголизма. Однако позже этот врач, когда от кокаина скончался его близкий друг,
открыл ужасные последствия пристрастия к этому наркотику.
- Скончался, - непроизвольно повторила жена, понизив голос, и он прозвучал как эхо.
Мы с испугом взглянули друг на друга: мысль о том, что Холмса может постигнуть такая
нелепая смерть, поразила наше воображение. У моей жены было не меньше причин, чем у меня,
быть признательной Холмсу, ведь встретились мы во многом благодаря его стараниям. Я
перевел дух и продолжал:
- Во всяком случае, после смерти этого бедняги (все это произошло в начале нынешнего
года) врач, написавший статью, пересмотрел свои взгляды на свойства кокаина и сейчас
прилагает все усилия, чтобы вылечить пристрастившихся к нему бедолаг. Он знает об этом
наркотике больше чем кто-либо в Европе.
Мы с женой снова переглянулись.
- Ты напишешь ему? - спросила она.
Я покачал головой:
- Нет времени. Холмс слишком далеко зашел. На счету каждый час. У него крепкое
здоровье, но и оно не способно противостоять тем разрушительным приступам порока,
которому он себя подвергает. Если мы не поможем сейчас, его тело погибнет раньше, чем нам
представится шанс вылечить его психику.
- Так что же ты предлагаешь, Джон?
- Я думаю, нам надо отправить его на континент. Пусть этот врач делает все, что сочтет
нужным, а я попытаюсь помочь ему чем смогу: знанием характера Холмса, своим временем и
силами...
На некоторое время жена глубоко задумалась. Когда она снова повернулась ко мне,
практичность ее натуры заявила о себе в целом потоке вопросов.
- Допустим, этот врач не поможет. Что тогда?
Я пожал плечами.
- Похоже, он единственный человек в Европе, сколько-нибудь сведущий в этом деле.
Попробуем, а там будет видно. Во всяком случае, нам не остается ничего другого.
Жена кивнула.
- А врач? Согласится ли он принять Холмса? Быть может, он слишком занят или... - она
заколебалась, - или лечение окажется нам не по карману?
- На этот вопрос я смогу ответить не раньше, чем получу ответ на телеграмму, -
ответил я.
- Телеграмму? Ты отправил ему телеграмму?
Я послал телеграмму с вокзала Ватерлоо тотчас, как прочитал заметку в журнале. Сделав
так, я пошел по стопам Холмса, предпочитавшего телеграф всем другим средствам связи.
Мысль о его телеграммах несчастному профессору Мориарти заставила меня вздрогнуть.
Однако в моем случае здесь не было ничего дурного. Телеграмма подходила мне больше всего.
Что касается телефона, даже если бы международная связь и существовала в 1891 году, я все
равно ею бы не воспользовался. Предубеждение против телефона я позаимствовал у Холмса.
Он считал, что телеграмма заставляет отправителя излагать мысли кратко и, следовательно,
логично. Точность рождает точность, а не бестолковую болтовню. Я хотел получить не
подробный длинный ответ, а лишь "да" или "нет".
- Ах, - грустно вздохнула жена, откинувшись назад, - мы совершенно не приняли во
внимание самого мистера Холмса. Ты же сам говоришь, что его не так-то просто заставить
лечиться. Допустим, врач согласится помочь ему. Как нам его доставить к доктору? Из того,
что ты рассказал мне, ясно, что он настороже, как никогда.
- Да, это так, - ответил я, покачав головой. - Нелегко будет отправить его за границу.
Надо представить дело так, будто он едет туда по собственной воле.
- Как же это устроить?
- Пусть думает, что идет по следам профессора Мориарти, а наведем его на этот след мы.
Жена с изумлением посмотрела на меня.
- Мы наведем его на след?
- Да, - я смотрел на нее не отводя глаз. - Мы должны подсунуть Холмсу ложные
улики, которые и приведут его в Вену.
- Он все поймет, - немедленно возразила она. - Никто не знает об уликах столько,
сколько знает Холмс.
- Весьма возможно, - отвечал я, - но ведь никто не знает Холмса лучше меня. - Я
весь подался вперед. - Я пущу в ход все известные мне средства, чтобы привлечь его, чтобы
он, что называется, взял след. Изощренность и изобретательность - не моя сильная сторона, а
его. Но я перевоплощусь на время. Я позаимствую его образ мыслей; я просмотрю свои записи
о делах, которыми нам приходилось когда-то заниматься вместе; ты мне поможешь в этом, и
тогда, - заключил я тоном, скорее бодряческим, нежели бодрым, - и вот тогда мы заставим
его играть по нашим правилам. Если потребуется, - добавил я запинаясь, - я буду тратить
деньги не считая.
Жена наклонилась ко мне и, нежно взяв мое лицо в ладони, с обожанием посмотрела мне
в глаза.
- Ты сделаешь все это - ради него?
- Я был бы последним негодяем, если бы поступил по-другому после того, что он для
меня сделал, - ответил я.
- Я помогу тебе, - просто сказала жена.
- Прекрасно. - Я взял ее руки в свои и слегка сжал в восхищении. - Я знал, что смогу
на тебя положиться. Но прежде мы должны заручиться согласием этого врача.
Это препятствие на пути наших планов, однако, исчезло незамедлительно. В парадную
дверь постучали, и через некоторое время в комнату вошла служанка, неся телеграмму.
Дрожащими руками я сломал печать и прочел послание, составленное на ломаном английском.
В нем говорилось, что услуги врача "есть в распоряжение великий английский сыщик без
всякая плата" и что сам врач с нетерпением ждет ответа. Я нацарапал записку и попросил
служанку отдать ее посыльному, ждавшему у двери.
Теперь оставалось заманить Шерлока Холмса в Вену.
Интерлюдия на Пэлл Мэлл
Конечно, одно дело - пообещать перевоплотиться в Шерлока Холмса, позаимствовать
его образ мыслей и совсем другое - сделать это.
Вдохновленные телеграммой, мы сдвинули кресла, я достал с полок свои записи и мы
стали обдумывать, что может послужить ложным следом.
Увы, задача оказалась гораздо более сложной, чем я мог представить. Все знатоки моих
заметок склонны считать, что их автор тугодум, безнадежный тупица, человек доверчивый и
совершенно лишенный воображения, если не хуже. Я отвергаю эти обвинения по всем пунктам,
хотя и признаю, что пользовался некоторыми художественными приемами. Так, описывая наши
с Холмсом приключения, я, естественно, иногда представлял себя несообразительным по
сравнению со своим другом, что, видимо, было с моей стороны ошибкой. Должен заметить, что
прибегал я к такого рода преувеличениям не для того, чтобы усилить впечатление от
способностей Холмса. Причина скорее в том, что само его присутствие заставляло чувствовать
умственную неполноценность не одного меня, а и других людей, обладавших совершенно
нормальным интеллектом.
Когда же заурядный ум, пусть движимый самыми добрыми намерениями, берется
переиграть превосходящего соперника, сразу становится ясно, что дело это почти безнадежно.
В тот вечер мы с женой перебрали в уме с десяток неудачных способов. Все наши
хитрости имели какой-нибудь изъян, были неубедительны или просто лишены чего-то такого,
без чего - я знал наперед - не стоит и пытаться привлечь внимание Холмса. Жена, выступая в
роли беспощадного критика, раз за разом не оставляла камня на камне от того, что еще секунду
назад казалось великолепным замыслом.
Сколько так просидел я перед очагом, ломая голову и снова и снова листая свои
заметки, - не знаю точно. Помню только, что в моем воображении времени прошло гораздо
больше, чем на самом деле, о чем бесспорно свидетельствовали часы над камином.
- Джон - вдруг восклик
...Закладка в соц.сетях
