Жанр: Детектив
Незаметные убийства
...отыскивая нужный
том. Одна
книга чуть выступала из общего ряда, словно ею совсем недавно пользовались и не
удосужились аккуратно поставить на место. Книги стояли очень плотно, так что мне
пришлось
двумя руками вытаскивать нужную. На обложке изображалась десятиконечная
пирамида,
охваченная пламенем. Но огонь не касался названия - "Братство пифагорейцев".
Если
приглядеться, десять вершин пирамиды оказывались десятью головами с тонзурами,
увиденными сверху. Языки пламени следовало понимать не как символ пылких
страстей,
которые таила в себе геометрия, а как вполне конкретный намек на страшный пожар,
покончивший с этой сектой .
Я направился к одному из столов и, включив лампу, открыл книгу. Мне
достаточно было
перевернуть пару страниц. И я нашел. Нашел разгадку. Все это время она таилась
тут, рядом -
в своей оглушительной простоте. Самые древние и элементарные понятия о
математике, еще не
до конца расставшиеся со своим мистическим облачением... Представление о числах
в
пифагорейском учении как о архетипических началах божественных сил. Круг - это
один,
цельность в своем совершенстве, монада, начало всего, идея единства,
бесконечности и
законченности, фигура, образованная правильной кривой линией без начала и конца.
Два -
символ множественности, полярности, разделенности, споров и соперничества,
символ Великой
Матери. Двойка - овальная, миндалевидная фигура, завершающаяся в центре и
носящая
название Vesica Piscis, брюхо рыбы. Три - триада, первое равновесие единиц,
мудрость и
понимание. Дух, соединяющий смертное с бессмертным в одно целое. А еще: один -
это
точка, два - линия, соединяющая две точки, три - треугольник и в то же время
плоскость.
Один, два, три - вот и все, эта серия представляла собой не что иное, как
последовательность
обычных чисел. Я перевернул страницу, чтобы узнать, какой символ соответствует
цифре
четыре. Тетрактис - пирамида с десятью вершинами, которая была изображена на
обложке
книги, эмблема и священный знак секты. Десять вершин - сумма, которую составляли
при
сложении один, два, три и четыре. Символ материи и четырех стихий. Пифагорейцы
верили,
будто вся математика зашифрована в этом символе, что это одновременно и
трехмерное
пространство, и музыка небесных сфер, которая в зародыше несет сложные числа
случайности
и числа умножения жизни, которые через века вновь откроет Фибоначчи . Я снова
услышал
шаги, теперь уже совсем близко. Я поднял глаза и не без удивления увидел
Подорова, моего
русского коллегу, с которым мы делили один кабинет. Как раз в этот миг он
обогнул стеллаж и,
заметив меня, двинулся в мою сторону с вопросительной улыбкой. Меня поразило,
насколько
другим казался он в этой обстановке, словно попал в свою стихию. Я даже подумал,
что,
наверное, по ночам он чувствует себя хозяином библиотеки. Когда он приблизился к
моему
столу, я увидел у него в руке сигарету, которой он легонько постучал по стеклу,
прежде чем ее
зажечь.
- Да, - сказал он, - я прихожу сюда в этот час, чтобы спокойно покурить и
подумать. - Он улыбнулся мне гостеприимной улыбкой, но в улыбке проскользнула
ирония,
когда он закрыл мою книгу, чтобы взглянуть на название. Подоров был небрит, и в
глазах у
него блестел жестокий огонек. - А! "Братство пифагорейцев"... Это, разумеется,
имеет
отношение к символам, которые были нарисованы на грифельной доске... Круг,
рыба... если не
ошибаюсь, первые символические числа секты, правильно? - Он явно напряг память,
чтобы
затем продекламировать, словно с гордостью демонстрируя свои возможности: -
Третий
символ - треугольник, четвертый - тетрактис.
Я в изумлении уставился на него. Только теперь я понял: этому человеку,
наблюдавшему,
как я в задумчивости стою перед доской, где нарисованы два символа, даже в
голову не могло
прийти, что речь идет не только о забавной математической задаче, но и о чемнибудь
еще...
Он знать ничего не знал о совершенных преступлениях и все это время мог легко
объяснить
мне, как следует продолжить серию... Ему достаточно было встать со стула,
подойти к доске и
взять в руки мел.
- Эту загадку вам загадал Селдом? - спросил он. - Именно от него я впервые
услышал
об этих символах. Дело было на лекции, посвященной последней теореме Ферма. Вам
ведь
известно, что теорема Ферма есть не что иное, как развитие загадки Пифагоровой
священной
триады, тайну которой в секте хранили строже всего.
- Когда это было? - спросил я. - Довольно давно, правда?
- Да, давно, много лет назад, - ответил он. - Так давно, что, как я
убедился, Селдом
успел меня забыть и теперь не узнает. Еще бы! Он уже тогда был великим Селдомом,
а я всего
лишь скромным аспирантом из маленького русского городка, где и проходила
конференция. Я
принес ему свои работы по теореме Ферма, в то время она занимала все мои мысли,
ни о чем
другом я и думать не мог. Я попросил помочь мне установить связь с группой
теории чисел в
Кембридже, но, по всей видимости, все они были слишком заняты, чтобы прочесть
мои
разработки. Вернее, не все, - добавил он, - один из учеников Селдома их прочел,
подправил
мой не слишком хороший английский и опубликовал под своим именем. Он получил
медаль
Филдса - за самый значительный вклад десятилетия в решение задачи. И теперь
Уайлс готов
сделать заключительный шаг. Благодаря мне. Когда я написал Селдому, он ответил,
что в моей
работе крылась ошибка и его ученик ее исправил. - Подоров сухо засмеялся и с
силой
выпустил вверх облачко дыма. - Моя единственная ошибка, - сказал он с сарказмом,
- в
том, что я не англичанин.
А мне больше всего на свете хотелось заставить его замолчать. Я снова, как
и совсем
недавно, во время прогулки по Университетскому парку, почувствовал, что вот-вот
увижу
главное: пожалуй, если мне удастся сейчас остаться одному, решение неподатливой
головоломки, которое однажды уже ускользнуло от меня, снова всплывет на
поверхность и все
ее части встанут на свои места. Я пробормотал какое-то банальное извинение и
быстро
поднялся, поспешно заканчивая заполнять формуляр, чтобы унести книгу с собой. Я
желал
поскорее выбраться отсюда, мне надо было оказаться одному среди ночи... Я чуть
ли не бегом
спустился по ступенькам и, когда выходил на улицу, едва не столкнулся с
человеком в черном,
шагающим со стороны автостоянки. Это был Селдом, который успел накинуть плащ
поверх
смокинга. Только теперь я заметил, что идет дождь.
- Если вы и дальше собираетесь идти прямо так, ваша книга намокнет, -
сказал он и
протянул руку, чтобы взглянуть на обложку. - Итак, вы ее нашли. И, как видно по
вашему
лицу, обнаружили еще кое-что, правильно? Вот почему мне и хотелось дать вам
возможность
поискать самостоятельно.
- Я встретил в библиотеке своего коллегу, мы с ним делим один кабинет в
институте,
Подоров рассказал мне, что вы с ним познакомились много лет назад.
- Виктор Подоров... да... Интересно, что он вам рассказал... Честно говоря,
я вспомнил
его лишь после того, как получил от инспектора Питерсена список сотрудников
института. Да и
как его узнать? Тогда я видел мальчишку с тощей бородкой, слегка безумного. Он
верил, что
нашел решение теоремы Ферма. Действительно, на той конференции я говорил о
Пифагоровых
числах. Кстати, в разговоре с инспектором Питерсеном я даже не упомянул о нашем
знакомстве. Я долго чувствовал себя в какой-то мере виноватым перед Подоровым,
он ведь, как
мне стало известно, пытался покончить с собой, когда одному из моих учеников
дали медаль
Филдса.
- Но это же не он... - вырвалось у меня. - Он никак не мог этого сделать.
Сегодня
вечером он сидел в библиотеке. И весь вечер провел именно здесь.
- Да нет, я никогда и не подозревал его, хотя не сомневался: уж он-то сразу
бы понял, о
какой серии идет речь.
- Да, - сказал я, - он отлично помнит ваше выступление на конференции.
Мы стояли у входа под полукруглым козырьком, и капли дождя, которые
порывами ветра
разносились во все стороны, начали доставать и нас.
- Давайте пройдем под этим навесом до паба, - предложил Селдом.
Я двинулся следом за ним, спрятав книгу под мышку. Надо полагать, во всем
Оксфорде
открытым оставался только этот паб - у стойки было полно народу. Слышался гул
голосов и
резкий смех - короче, там царило несколько экзальтированное и наигранное
веселье, которое
настигает англичан лишь после большого количества пива. Мы сели за столик, на
деревянной
поверхности которого блестели влажные круги.
- Извините, - издали крикнула официантка, словно очень сожалела, что уже
ничего не
может для нас сделать, - но вы пропустили последний заказ.
- Думаю, надолго мы здесь не задержимся, - сказал Селдом, - но мне
интересно знать,
что вы думаете обо всем этом теперь, когда знаете, о какой серии идет речь.
- Все куда проще, чем мог бы вообразить любой математик, да? Не исключено,
что это
признак гениальности, но меня результат, честно сказать, несколько разочаровал.
В конце
концов, это всего лишь один, два, три, четыре, как и серия, которую вы показали
мне в первый
день. А вдруг здесь и нет никакой загадки, как мы вообразили, и он всего лишь
ведет счет
убитым им людям: первый, второй, третий?
- Да, - сказал Селдом, - но это худший из вариантов, ведь тогда он может
продолжать
убивать бесконечно. Нет, у меня остается надежда на то, что символы - вызов и он
остановится, как только мы дадим ему знать, что разгадали его замысел. Инспектор
Питерсен
только что звонил мне. У него есть на сей счет некая идея, и, пожалуй, стоит
попробовать ее
реализовать, кажется, психолог такой план тоже поддерживает. Инспектор намерен
самым
решительным образом переменить свою стратегию относительно газетных сообщений:
завтра
же на первой полосе в "Оксфорд таймс" появится информация о третьей жертве. Там
будет и
рисунок - треугольник. Инспектор даст интервью, в котором расскажет о двух
первых
символах. Вопросы для беседы подготовят очень тщательно, дабы создалось
впечатление,
будто Питерсен пребывает в полной растерянности и не знает, как подступиться к
этой загадке.
Будто преступник явно его переигрывает. Тогда у последнего, по мнению психолога,
появится
столь необходимое ему ощущение одержанной победы. А в четверговом номере, в той
же
рубрике, где раньше публиковали главу из моей книги о серийных преступлениях,
появится
совсем небольшая заметка про тетрактис, которую я написал по просьбе Питерсена,
- за моей
подписью. Это послужит для него доказательством: по крайней мере один человек -
то есть я
- знает... И я могу угадать, каким будет следующий символ - символ очередной
смерти.
Возможно, тогда все осталось бы в рамках задуманного им с самого начала почти
что
персонального поединка.
- Хорошо, допустим, план удастся, - сказал я, не скрывая удивления, -
допустим, по
воле случая он прочтет вашу заметку в четверговом приложении... Допустим, по
воле еще
более капризного случая она его остановит... Но как удастся Питерсену поймать
преступника?
- Питерсен считает, что это будет только вопросом времени. Судя по всему,
инспектор
возлагает большие надежды на список присутствовавших на концерте: какое-то имя в
конечном
итоге оттуда выплывет. Но при любом раскладе он готов испробовать любые
средства, лишь бы
предотвратить четвертое убийство.
- Самое интересное заключается вот в чем: теперь у нас вроде бы имеется
все, чтобы
предугадать его следующий шаг. Что я имею в виду? У нас есть три символа, как в
серии
Фрэнка, и мы просто обязаны выстроить некие предположения относительно четвертой
жертвы. Связать тетрактис... Но с чем? Вот об этом-то мы до сих пор ничего и не
знаем -
какая связь существует между покойниками и символами. У меня из головы не
выходит
заключение врача, Сандерса, и мне кажется, тут и кроется повторяющийся элемент:
во всех
трех случаях жертвы продолжали жить, перевалив, так сказать, за пределы
отпущенного им
срока, за пределы своего века.
- Да, правда, - сказал Селдом, - я об этом как-то не подумал... - На
краткий миг взор
его затуманился, словно он вдруг почувствовал страшную усталость или на него
разом
обрушились все возможные дополнительные гипотезы, порожденные таким выводом. И
он
добавил не слишком уверенным тоном, точно вынырнув из забытья: - У меня
появилось
дурное предчувствие. Я посчитал удачной мысль напечатать в газете все три
символа серии...
Но пожалуй, от завтрашнего дня до четверга останется слишком много времени.
Глава 18
Я до сих пор храню номер "Оксфорд таймс" за тот понедельник, ведь газета
стала сценой
для спектакля, специально разыгранного для одного читателя-призрака. Глядя
сейчас на
выцветшую фотографию мертвого музыканта и нарисованные тушью символы и
перечитывая
заданные Питерсену вопросы, я вновь чувствую - вернее, мне опять чудится, -
будто в мою
сторону тянутся холодные пальцы, будто они касаются меня на расстоянии. Я опять
и опять
слышу дрогнувший голос Селдома, когда в пабе он прошептал, что, пожалуй, до
четверга
остается еще слишком много времени. Именно теперь, созерцая запечатленные на
бумаге
символы, я особенно четко представляю себе, какой ужас вызывали у него факты,
свидетельствующие о том, что любые его догадки и гипотезы в реальной жизни вдруг
начинают
жить собственной таинственной жизнью. Но в то солнечное утро я был далек от
дурных
предчувствий и с энтузиазмом, к которому, должен признаться, примешалась и доля
гордости
- а может и доля глупейшего тщеславия, - читал эту историю, хотя заранее знал
даже
мельчайшие детали.
Лорна позвонила мне совсем рано, в голосе ее звучало крайнее возбуждение.
Она тоже
только что прочла газету и желала - обязательно! - чтобы мы пообедали вместе и я
рассказал
ей абсолютно все. Она не могла простить себе - и мне, разумеется, тоже, - что
накануне
вечером сидела дома, а я поехал туда, на концерт. По ее словам, она меня просто
ненавидит за
это, но все-таки попытается в полдень удрать из больницы и посидеть со мной в
"Парижском
кафе" на Литтл-Кларендон-стрит, поэтому я должен под любым предлогом отказаться
идти
обедать с Эмили. Мы встретились в "Парижском кафе". Мы смеялись и болтали о
преступлениях, мы ели crepes с ветчиной, и нас охватило какое-то совершенно
глупое и
безответственное веселье, посещающее лишь влюбленных, которых ничто вокруг,
кроме них
двоих, не волнует. Я рассказал Лорне все, что сообщил нам Питерсен; музыкант
перенес очень
тяжелую операцию на легких и был обречен. Его врач считал чудом, что тот сумел
еще столько
времени протянуть.
- Абсолютно то же самое, что и в двух предыдущих случаях - я имею в виду
смерть
Кларка и миссис Иглтон, - сказал я и стал ждать, как Лорна отреагирует на мое
маленькое
открытие.
Лорна на миг задумалась.
- Нет, тут ты не совсем прав. Что касается миссис Иглтон... - отозвалась
она
наконец. - Я видела ее в больнице дня за два или за три до смерти, и она сияла
от счастья,
потому что результаты последних анализов показали явное улучшение ее состояния -
лечение
оказалось успешным, и болезнь начала отступать. Мало того, врач заверил ее, что
она проживет
еще много-много лет.
- Какая разница! - воскликнул я, словно замечание Лорны ничего в сущности
не
меняло. - Подумай сама, их разговор - врача и миссис Иглтон - происходил без
свидетелей,
и убийца вряд ли о нем знал.
- То есть, по-твоему, он выбирает людей, которые живут дольше положенного -
вопреки диагнозу? Ты это хочешь мне доказать?
Ее лицо мгновенно потемнело, и она быстро указала пальцем на экран
телевизора у
стойки бара. Лорна сидела как раз напротив. Я повернулся и увидел улыбающееся
лицо
маленькой девочки с локонами, а ниже - номер телефона. Это было обращение о
помощи,
адресованное всей стране.
- Ты ее показывала мне в больнице? - спросил я.
Лорна кивнула.
- Сейчас она стоит первой в общенациональном списке - в очереди на
трансплантацию,
но жить ей осталось не больше двух суток.
- А отец? Как он? - спросил я, потому что хорошо запомнил его совершенно
безумный
взгляд.
- В последние дни я его что-то не встречала, думаю, ему пришлось снова
выйти на
работу.
Она протянула руку и сплела свои пальцы с моими, словно желая покончить с
грустной
темой и побыстрее отогнать прочь совершенно неуместное здесь облачко. Потом
подозвала
официантку и попросила принести еще кофе. Я стал объяснять ей - и даже набросал
на
салфетке схему, - в какой именно позе и где стоял ударник на сцене. Потом
поинтересовался
ее мнением относительно того, что может спровоцировать остановку дыхания. Лорна
немного
подумала, помешивая кофе.
- Я сразу вспомнила об одном способе, который не оставляет никаких следов:
достаточно подкрасться сзади и сильно зажать жертве одновременно рот и нос. Это
называется
"смерть Бёрка". Уильям Бёрк - ты, наверное, видел его изображение в музее мадам
Тюссо...
Помнишь? Шотландец, владелец постоялого двора, убивший таким вот образом
шестнадцать
постояльцев. Зачем? Чтобы продать трупы в анатомический театр. А если у человека
вдобавок
еще и слабые легкие... Всего несколько секунд - и конец. По-моему, убийца именно
так его и
задушил - он ведь не подозревал, что луч света снова вернется к ударнику. А
когда старик
опять оказался на виду, убийца тотчас отпустил его, но дело было сделано:
остановка дыхания
и, наверное, остановка сердца. А потом весь зал наблюдал, как несчастный поднес
руки к горлу,
словно его душит призрак... Это типичная реакция человека, которому не хватает
воздуха.
- Еще одна просьба, - сказал я. - Ты смогла бы поподробнее расспросить
своего
приятеля патологоанатома о результатах вскрытия Кларка? Инспектор Питерсен
считает, будто
нашел собственное объяснение случившемуся.
- Наверное, смогла бы, - отозвалась Лорна, - он уже несколько раз приглашал
меня
поужинать с ним. Ты полагаешь, мне следует принять приглашение и попытаться
выведать у
него что-нибудь интересное?
Я засмеялся, а потом быстро проговорил:
- Нет уж! Лучше я поживу с неразгаданной тайной.
Лорна, словно очнувшись, быстро глянула на часы.
- Ой, мне пора возвращаться в больницу, - всполошилась она, - но ты еще
ничего не
рассказал про серию символов. Надеюсь, это можно объяснить на доступном для меня
уровне, я
ведь успела совсем позабыть математику...
- Не страшно! Понимаешь, самое поразительное здесь - как раз простота
разгадки или,
вернее, решения. Серия - это всего лишь числа. Один, два, три и четыре... и
символические
обозначения этих чисел, принятые у пифагорейцев.
- Братство пифагорейцев? - спросила Лорна таким тоном, как будто название
пробудило в ней какое-то смутное воспоминание.
Я кивнул.
- Мы их бегло изучали в курсе истории медицины. Они верили в переселение
душ,
правда? Насколько мне помнится, у них была в ходу весьма жестокая теория
относительно
душевнобольных людей, потом ее воплотили в жизнь спартанцы и врачи в Кротоне ...
Ум
почитался высшей ценностью, и они утверждали, что умственно отсталые - это
реинкарнация
тех людей, что совершили в прошлых жизнях самые тяжкие грехи. Считалось, что
надо
дождаться, пока они достигнут четырнадцати лет - критического возраста для
страдающих
болезнью Дауна, и тех, кто выживал, использовали в качестве подопытных кроликов
в
медицинских экспериментах. Пифагорейцы первыми попытались осуществить пересадку
органов... Кстати, у самого Пифагора часть ноги была сделана из чистого золота.
И еще они
первыми стали вегетарианцами, только вот им запрещалось есть бобы, - добавила
она с
улыбкой. - А теперь мне и вправду пора бежать.
Мы простились у дверей кафе; мне надо было возвращаться в институт и
составлять
первый отчет о выполненной в Оксфорде научной работе, так что я целых два часа
перелистывал всякие бумаги и выписывал нужные цифры. Без четверти четыре я, как
и каждый
день, спустился в common room , где математики пили кофе. В тот день народу
собралось
гораздо больше обычного, словно никто не остался у себя в кабинете. Я тотчас
уловил какое-то
особое возбуждение в общем гуле голосов. Когда я увидел их всех - слегка
растерянных, явно
выбитых чем-то неожиданным из привычной колеи и тем не менее безукоризненно
вежливых, - я вспомнил фразу Селдома. Да, вот они передо мной, терпеливо и
дисциплинированно дожидаются, пока им нальют кофе. Прошло две с половиной тысячи
лет...
Пылкие ученики Пифагора. На одном из столиков лежала раскрытая газета, и я не
сомневался,
что математики обсуждают загадку серии символов. Но, как выяснилось, ошибся.
Эмили,
вставшая за мной в очередь за кофе, сообщила, сверкнув очами, словно посвящала
меня в
секрет, пока доступный лишь избранным;
- Кажется, у него получилось. - По тону чувствовалось, что она и сама с
трудом в это
верит. И, заметив недоумение у меня на лице, пояснила: - Эндрю Уайлс! Вы что,
ничего не
знаете? Он попросил дополнительно два часа, кроме времени, отведенного на доклад
на
конференции по теории чисел в Кембридже. Его тема - гипотезы Шимуры-Таниямы.
Представляете, если он добился-таки своего, значит, доказана теорема Ферма...
Многие
математики собираются ехать в Кембридж, чтобы лично присутствовать на его
завтрашнем
докладе. Возможно, это будет самый важный день в истории современной математики.
Я заметил, что в зал вошел Подоров. Вид у него был, как всегда,
насупленный. Он глянул
на очередь и, сев в кресло, решил полистать газету. Я направился к нему, с
трудом удерживая в
равновесии слишком полную чашку кофе и тарелку с muffin . Подоров оторвал глаза
от
газеты и с презрительной гримасой обвел взглядом присутствующих.
- Ну и что? Вы тоже записались на завтрашнюю поездку? Могу одолжить мой
фотоаппарат, - раздраженно бросил он. - Все ведь просто мечтают иметь
фотокарточку
грифельной доски, на которой Уайлс пишет q.e.d. .
- Я еще не решил, поеду или нет, - ответил я.
- А почему бы вам и не поехать? Дают бесплатный автобус, Кембридж очень
красивый
городок - в британском, конечно, духе. Вы там уже были?
Он рассеянно перевернул страницу, и глаза его наткнулись на крупный
заголовок над
сообщением о совершенных преступлениях и серии символов. Он прочел первые строки
и
снова посмотрел на меня. В глазах его мелькнуло что-то вроде тревоги и
недоверия.
- А вы ведь и вчера обо всем этом уже знали, правильно я угадал? И когда же
начались
загадочные убийства?
- Первое случилось почти месяц назад, - сказал я, - но полиция только
теперь решила
сделать символы достоянием публики.
- А какую роль во всем этом играет Селдом?
- После каждого преступления послания приходят именно ему. Второе из них -
с
символом рыбы - появилось прямо здесь, его приклеили на стеклянную дверь
института.
- Ах да. Что-то такое припоминаю. В то утро у нас и вправду была какая-то
суета.
Полиция приезжала, но я подумал, что кто-то разбил стекло.
Он снова углубился в газету и быстро прочел сообщение.
- Но здесь имя Селдома вообще не упоминается.
- Полиция, по всей видимости, решила сохранить это в тайне, но все три
послания
адресовались именно ему.
Подоров опять уставился на меня, и выражение его лица переменилось, будто в
глубине
души он над чем-то здорово потешался.
- Выходит, кто-то начал игру в кошки-мышки с великим Селдомом... Что ж, а
вдруг и на
самом деле существует высшая, божественная справедливость? И этот богматематик,
само
собой разумеется, - сказал он как-то загадочно. - А какой вам представляется
четвертая
смерть? - спросил он внезапно. - О, она конечно же будет каким-то образом
связана с
древним и великим тетрактисом... - Он огляделся по сторонам, словно отыскивая
источник
вдохновения. - Помнится, Селдом увлекался боулингом, - добавил он, - по крайней
мере в
те давние времена. Тогда эта игра была почти неизвестна в России. В своем
докладе он, если
мне не изменяет память, сравнил вершины тетрактиса с расположением фигур перед
началом
партии. Существует такой прием, когда можно сокрушить все кегли сразу.
- Strike , - сказал я.
- Да, именно так. Великолепное слово, правда? - И повторил с очень сильным
русским
акцентом, сопровождая свои слова странной улыбкой, будто воображал этот
неумолимый шар и
летящие с плеч головы: -Strike!
К пяти часам мне удалось закончить первый - и весьма приблизительный -
вариант
отчета, но, прежде чем покинуть кабинет, я заглянул в электронную почту и
обнаружил письмо
от Селдома, в котором тот просил, чтобы я встретил его после окончания семинара
у входа в
Мертон-колледж, если, конечно, буду свободен в этот час. Я боялся опоздать, и
мне пришлось
идти довольно быстро. Поднявшись по ступенькам, ведущим к дверям маленьких
аудиторий, я
увидел через стеклянную дверь, что Селдом стоит у доски и обсуждает с двумя
учениками
какую-то задачу, хотя семинар уже завершился.
Когда ученики ушли, он жестом пригласил меня зайти и, складывая свои бумаги
в папку,
указал рукой на фигуру, оставшуюся на доске. Это был круг.
- Мы вспоминали геометрическую метафору Николая Кузанского: истина как
окружность и человеческие попытки достичь ее - как последовательно вписанные в
окружность многоугольники, у которых с каждым разом появляется все больше и
больше
граней, за счет чего их границы становятся все ближе к окружности, Это довольно
оптимистическая метафора, потому что последовательные приближения позволяют
угадать
конечную фигуру. Однако существует иная возможность - она моим ученикам пока
неведома,
и она гораздо пессимистичнее, скажу даже, что она удручающе пессимистична. - Он
быстро
начертил рядом с кругом какую-то неправильную фигуру со множеством вершин и
впадин. -
Вы только вообразите, что формой своей истина напоминает очертание какого-либо
острова,
допустим Великобритании, с очень неровным берегом, с бесконечными выступами и
углублениями. Если вы попытаетесь повторить здесь только что рассмотренный нами
прием с
вписанными многоугольниками, то столкнетесь с парадоксом Мандельброта. Конечная
граница
первой фигуры будет казаться все более и более недостижимой, с каждой новой
попыткой
будут появляться новые и новые выступы и углубления, и как бы мы ни старались,
приближения нам не добиться. Точно так же истина не поддается нам, сколько бы мы
ни
старались к не
...Закладка в соц.сетях
