Жанр: Детектив
Незаметные убийства
... за ней по дорожке, огибающей сад. Майкла
я до сих
пор видел всего один раз, и то издали, из окна комнаты. Теперь он был занят тем,
что устраивал
виолончель Бет на заднем сиденье, и когда наконец голова его вынырнула наружу и
он
поздоровался со мной, я получил возможность разглядеть веселое и простодушное
лицо с
красными пятнами на щеках, совсем как у крестьянина или разудалого любителя
пива. Он был
очень высокий, плотного сложения, но в повадке его я сразу приметил неодолимую
вялость, что
сразу заставляло вспомнить пренебрежительную реплику Бет. Слегка помятый фрак
никак не
желал сходиться у него на животе. Длинная непослушная прядь светлых волос падала
на лоб,
так что он то и дело хватал ее двумя пальцами и отбрасывал назад - это был, как
я понял, тик.
Я со злорадством подумал, что скоро он станет совсем лысым.
Машина тронулась с места, мы медленно выехали на дорогу. У ближайшего
перекрестка
фары осветили раздавленного зверька, которого никто так и не удосужился убрать.
Майкл резко
повернул руль, чтобы объехать его, и, остановившись перед светофором, даже
опустил стекло и
глянул на то, что лежало посреди пятна засохшей крови. Тело зверька сделалось
совершенно
плоским, но при этом сохранило свою чудовищную раздвоенную форму.
- Это опоссум, - счел нужным прокомментировать Майкл, - наверное, упал с
дерева.
- Он уже давно здесь лежит, - добавил я. - Я проходил мимо, когда его
только-только
сбили. Кажется, это самка с детенышем. Никогда не видел такого зверька.
Бет выглянула в окошко над рукой Майкла и рассеянно, без всякого
любопытства
посмотрела вниз.
- Семейство млекопитающих, отряд сумчатых, внешне похож на крысу, наверняка
в
Америке есть что-то подобное, где-нибудь на южных болотах. Скорее всего детеныш
выпал из
сумки и мать прыгнула следом, чтобы защитить его. Опоссум способен на что угодно
ради
спасения потомства, - сказала она.
- А почему никто не убирает его с дороги? - поинтересовался я.
- Уборщики суеверны. Никто не решается дотронуться до опоссума, считается,
что он
приносит смерть. Понемногу дело сделают колеса машин.
Майкл рывком тронулся с места еще до того, как загорелся зеленый свет, и
когда наш
автомобиль влился в поток других машин, он обратился ко мне с какими-то обычными
вежливыми вопросами. Я припомнил, что одна английская писательница, кажется
Вирджиния
Вулф, однажды, извиняясь за пристрастие к формальностям, свойственное ее
соотечественникам, объяснила, что очевидная банальность начала беседы - скажем,
разговор о
погоде - это желание очертить границы общей территории, установить благоприятную
атмосферу, прежде чем перейти к более серьезным темам. Но меня уже давно начал
мучить
вопрос, а существует ли вообще этот второй этап и узнаю ли я когда-нибудь, что
именно здесь
считают более серьезными темами. И я решил спросить их, как они познакомились.
Бет
ответила, что они сидят рядом в оркестре, словно бы это само собой все
объясняло. Но, по
правде говоря, чем больше я глядел на Майкла, тем более правдоподобным и
убедительным
представлялось мне именно такое объяснение. Унылая рутина, повторение - самый
эффективный способ сочетания разнородных вещей. К Майклу нельзя было применить
даже
выражение, которым пользовались некоторые женщины: "первый, кто подвернулся под
руку",
тут следовало сказать: "тот, кто сидел ближе других". Хотя... Откуда мне знать?
Нет, знать,
разумеется, я ничего не мог, но заподозрил, что единственная привлекательная
черта Майкла -
это то, что раньше его уже выбрала другая женщина.
Мы выехали за пределы города и через несколько минут мчались на большой
скорости по
автобану. Молниями вспыхивали рекламные щиты, и я почувствовал, что возвращаюсь
в
современный мир. Мы повернули в сторону Вудстока и поехали дальше по довольно
узкой
асфальтовой дороге, с двух сторон обсаженной деревьями. Ветви деревьев сверху
переплетались, образуя длинный туннель, так что трудно было заранее различить
ближайший
поворот. Мы миновали маленькую деревню, проехали еще метров двести по боковой
дороге и,
нырнув под каменную арку, увидели в последних лучах закатного солнца огромные
сады,
озеро, торжественный силуэт дворца с золоченым куполом и мраморными фигурами,
которые
словно часовые застыли на балюстрадах. Мы оставили машину на стоянке у входа.
Бет и Майкл
взяли инструменты и двинулись через сад к круглой площадке, где уже были
приготовлены
пюпитры и стулья для музыкантов. Стулья для публики чья-то аккуратная рука
расставила
безупречно ровными полукружиями. Я спросил себя, как долго сохранится это чудо
геометрии
после того, как начнет появляться публика, и сможет ли кто-нибудь еще оценить
великолепную
работу местных служащих. Я решил побродить по лесу и по берегу озера, так как у
меня в
запасе было не менее получаса. Темнело. Очень старый человек в серой униформе
пытался
согнать вместе павлинов, разгуливающих по парку, и отправить их в загон. Сквозь
деревья я
увидел нескольких свободно пасущихся коней. Мужчина с двумя собаками шел мне
навстречу
по дорожке и в знак приветствия взмахнул шляпой. Когда я достиг конца озера,
стемнело
окончательно. Я бросил взгляд в сторону дворца - весь фасад вдруг, словно кто-то
опустил
гигантский рубильник, засиял огнями, напоминая старинную драгоценность. А озеро,
в котором
смутно отражались огни, теперь показалось мне куда более длинным, чем я
воображал. Я
отказался от мысли обойти его и решил вернуться назад той же дорогой.
Большинство стульев
уже было занято, но люди все продолжали прибывать, и меня поразило количество
зрителей.
Надушенные дамы в длинных платьях... Я увидел Селдома, который махал мне
программкой из первых рядов. Он тоже был на удивление элегантен - смокинг,
черная
бабочка. Мы немного поговорили о семинаре, который он помогает организовать в
Кембридже,
о тайне, которая окружает грядущий доклад Уайлса, потом я коротко, без лишних
подробностей рассказал о своей поездке в Лидс. Повернув голову, я увидел, что
двое служащих
спешно расставляют дополнительные стулья - получился еще один ряд.
- Никогда бы не подумал, что здесь соберется столько народу, - вырвалось у
меня.
- Да, - отозвался Селдом, - приехал почти весь Оксфорд, посмотрите-ка туда.
- И он
глазами велел мне обратить внимание на места сзади, с правой стороны от нас.
Я словно невзначай обернулся и увидел Питерсена с довольно молодой
женщиной.
Возможно, это была та самая белокурая девчушка, запечатленная на фотографии, но
теперь ей
было лет на двадцать больше. Инспектор едва заметно кивнул мне головой.
- Присутствуют и другие, их я, кстати, теперь встречаю повсюду, - сказал
Селдом. -
Вон там, через два ряда за нами, сидит мужчина в сером костюме и делает вид,
будто изучает
программку. Узнаете его без формы? Это лейтенант Сакс. Питерсен, видимо,
считает, что наш
герой постарается вступить со мной в более тесный контакт.
- А вы успели еще раз поговорить с инспектором? - спросил я.
- Только по телефону. Он обратился ко мне с просьбой как можно популярнее
объяснить, почему я выбрал на роль третьего символа именно этот, а не иной,
растолковать
закон формирования серии, как я его себе представляю. Я послал ему из Кембриджа
письмо с
разъяснениями. Всего полстраницы... Если принять в расчет богатое воображение
женщины-психолога, написавшей заключение, которое он нам зачитывал... Думаю, у
инспектора появился план, но он наверняка еще колеблется. Интересно было бы
проанализировать силу воздействия разного рода психологических портретов. Далее
если они
далеки от истины, даже если выглядят абсурдными, в них всегда есть что-то очень
притягательное, они куда более убедительны, чем чисто логические рассуждения.
Люди
инстинктивно - в силу какого-то, видимо врожденного, предубеждения - не доверяют
логическим схемам. Они, конечно, не правы, но, надо признать, в основе такого
предубеждения
лежат свои резоны. Достаточно исследовать исторический путь, пройденный логикой
в голове
человека...
Селдом неожиданно понизил голос. Шепот вокруг нас тоже как-то вдруг затих,
и свет
почти полностью погас. И тут мощный луч упал на музыкантов, занявших свои места
на
сцене, - получился сильный драматический эффект. Дирижер дважды сухо ударил по
пюпитру, протянул руку в сторону скрипача - и зазвучала первая мелодия сонаты,
открывающей программу, словно легкий дымок силился подняться вверх, неуверенно
пробивал
себе путь в тишине.
Очень мягко, будто ловя в воздухе тонкие нити, дирижер вводил Бет, Майкла,
духовые и
наконец ударника. Я смотрел главным образом на Бет, и, по правде сказать, даже
беседуя с
Селдомом, ни на миг не выпускал ее из поля зрения. Я спрашивал себя, не там ли,
на сцене,
возникают узы, по-настоящему связывающие ее с Майклом. Но теперь оба выглядели
сосредоточенными, ушедшими в себя, каждый быстро переворачивал нотные страницы.
Несколько раз резкий удар литавр заставлял меня взглянуть на ударника. Он был
самым старым
в оркестре. Очень высокий мужчина, сгорбленный годами, с седыми усами, уже
слегка
пожелтевшими на концах, но прежде усы скорее всего составляли предмет его
гордости. Вид у
него был слегка растерянный, и к тому же казалось, что он весь дрожит, и это
создавало
странный контраст с какими-то судорожно крепкими ударами литавр, словно он
старался
скрыть начинающуюся болезнь Паркинсона. И еще я заметил, что после каждого удара
он
прятал руки за спину, а дирижер с помощью весьма комических жестов пытался
умерить
излишнюю резкость его движений. Дирижер энергично завершил торжественное
крещендо,
затем повернулся к публике и, склонив голову, выслушал первые аплодисменты.
Я попросил у Селдома программку. Теперь оркестр должен был исполнить
"Аппалачскую
весну" Аарона Копленда , третье из времен года, для треугольника и оркестра. Я
вернул
программку Селдому, который тоже бросил туда быстрый взгляд.
- Вполне возможно, что именно сейчас мы увидим первый фейерверк, -
прошептал он
мне на ухо, - первые залпы...
Я тоже поднял глаза и взглянул на крышу дворца, где среди скульптур можно
было
различить подвижные тени людей, готовивших фейерверк. Повисла напряженная
тишина, свет
над музыкантами погас, и луч прожектора теперь высвечивал одного только старого
ударника,
который стоял, подняв вверх свой треугольник. Он был похож на призрак. Мы
услышали
священный перезвон - далекий, напоминавший звук капели на заледеневшей реке.
Теперь
оранжевый луч - видимо, он символизировал рассвет - снова осветил весь оркестр.
Позвякивание треугольника стало стихать, пока совсем не исчезло из главной
мелодии. Тут луч
скользнул к роялю, словно возвещая вступление второй мелодии. Вскоре ее стали
постепенно
подхватывать остальные музыканты. Это напоминало медленное пробуждение цветов.
Палочка
дирижера вдруг нацелилась на тромбоны, задав им бешеный темп - дикие кони скачут
по
полям. Все инструменты слились в безумной гонке, пока палочка дирижера снова не
метнулась
в сторону ударника. Луч снова выхватил из мрака его фигуру, готовя публику к
кульминации.
Но в тот же миг - благодаря белому и чистому свету - мы поняли, что на сцене
происходило
нечто совершенно ужасное.
Старик, все еще держа треугольник в руках, начал судорожно открывать и
закрывать рот.
Потом он выронил треугольник, и тот упал на пол, издав последний, на сей раз
фальшивый,
звук. А музыкант как-то неуклюже попытался сойти со своего возвышения. Луч попрежнему
следовал за ним, будто осветитель не мог оторваться от завораживающего зрелища и
жуткая
картина загипнотизировала его. Мы увидели, что старик вытянул руку в сторону
дирижера,
безмолвно прося о помощи, затем поднес обе руки к горлу, словно стараясь
оторвать
невидимую руку врага, которая безжалостно его душила. Он рухнул на колени, и
только тогда
зал отозвался на происходящее нестройным хором испуганных криков, и часть
зрителей -
главным образом из первого ряда - повскакивали с мест. Я увидел, как музыканты
окружили
старика и стали в отчаянии звать врача. Какой-то человек, сидевший поблизости от
нас, уже
прокладывал себе дорогу к сцене. Я встал и не смог побороть невольное желание
последовать
за ним. Питерсен был уже на сцене, и я заметил, что Сакс тоже запрыгнул туда с
пистолетом в
руке. Музыкант лежал на спине в гротескной и трагической позе, все еще прижимая
одну руку
к горлу. Лицо его стало мертвенно-бледным, как кожа у выброшенного на берег
морского
животного. Врач перевернул тело, приложил два пальца к шее несчастного, чтобы
проверить,
есть ли пульс, потом закрыл ему глаза. Питерсен, который сидел рядом на
корточках, незаметно
показал врачу карточку и тихонько задал несколько вопросов. Затем инспектор, не
обращая
внимания на столпившихся вокруг музыкантов, направился к возвышенности,
нагнулся,
осмотрел пол и с помощью платка поднял треугольник, упавший рядом со ступенькой.
Я
обернулся и среди стоявших сзади людей увидел Селдома. От моих глаз не укрылось,
что
Питерсен сделал ему знак, предлагая встретиться у опустевших рядов. Я попятился
назад и
оказался рядом с Селдомом. Но он явно не видел, что я неотступно следую за ним
сквозь толпу.
Он хранил полное молчание, и выражение лица у него было непроницаемое. Селдом
медленно
возвращался к нашим местам. Питерсен, спустившись со сцены по боковой лесенке,
приближался к нему с другого конца ряда. Но тут Селдом вдруг резко остановился,
заметив
нечто, лежащее на сиденье, и это нечто его буквально парализовало. Кто-то
вырезал из
программки две фразы - кусочки бумаги образовали на стуле короткое послание. Я
поспешно
наклонился, чтобы успеть прочесть его, прежде чем инспектор лишит меня этой
возможности.
Первая фраза гласила: "Третий в серии". Вторая состояла из одного только слова:
"Треугольник".
Глава 16
Питерсен резко махнул Саксу, и лейтенант, который стоял, охраняя
распростертое тело,
поспешил к нам, раздвигая взбудораженную публику и показывая свою карточку.
- Пусть пока никто отсюда не уходит, - приказал Питерсен. - Мне нужен
полный
список всех присутствующих. - Он вынул из кармана мобильный телефон и протянул
Саксу
вместе с записной книжкой. - Соединитесь со служащими на стоянке, мы должны быть
уверены, что ни одна машина ее не покинет. Вызовите дюжину полицейских для
опроса
свидетелей и патрульную машину для наблюдения за озером, еще две машины - чтобы
перекрыть дороги из леса. Надо пересчитать всех зрителей и сравнить с
количеством
проданных билетов и занятых мест. Поговорите с капельдинерами и выясните,
сколько стульев
они поставили дополнительно. И добудьте еще один список - с фамилиями всей
дворцовой
обслуги. Добавьте туда музыкантов и тех, кто готовил фейерверк. Кстати, -
спросил Питерсен,
когда Сакс уже собирался идти выполнять данные ему приказы, - какое задание вы
получили
на сегодняшний вечер, лейтенант?
Я увидел, как побледнел Сакс под строгим взглядом Питерсена, - теперь он
напоминал
студента, которому достался очень трудный билет.
- Следить за всеми, кто приближается к профессору Селдому, - ответил Сакс.
- В таком случае будьте добры, разъясните нам, кто оставил вот это послание
на его
стуле.
Сакс опустил глаза и ошалело воззрился на два клочка бумаги. Лицо его
окаменело. Он с
самым несчастным видом качнул головой.
- Мне показалось, что кто-то на самом деле душит музыканта, с моего места
именно так
оно и выглядело - что кто-то схватил его за горло. Я заметил, как вы достали
пистолет, и
бросился вам на помощь.
- Но он умер не потому, что его удушили, правда? - спросил Селдом с мягкой
вкрадчивостью.
Питерсен, чуть поколебавшись, ответил:
- По всем признакам речь идет о внезапной остановке дыхания. Доктор Сандерс
- а это
тот самый врач, который поднялся на сцену и пытался оказать несчастному помощь,
- так вот,
доктор Сандерс несколько лет назад делал ему операцию - по поводу эмфиземы
легких - и не
мог обещать больному больше пяти-шести месяцев жизни. Трудно объяснить, как тот
вообще
до сих пор держался на ногах, он ведь в буквальном смысле еле дышал. Во всяком
случае,
доктор полагает, что это естественная смерть.
- Да, да, - еле слышно пробормотал Селдом, - естественная смерть.
Удивительно,
какого совершенства он достиг, правда? Естественная смерть, разумеется,
логический предел,
идеальный образец незаметного преступления.
Питерсен вынул очки, нацепил их на нос и снова склонился над клочками
бумаги.
- Вы оказались правы относительно следующего символа, - сказал он, а потом
поднял
глаза на Селдома, словно еще не до конца определил, союзник перед ним или
своеобразный
противник.
И я вроде бы понял настроение инспектора: в умозаключениях Селдома
оставалось
непостижимое для него звено, а Питерсен не привык, чтобы кто-то другой хоть в
чем-то
опережал его во время расследования преступления.
- Да, но вы же видите, знание символа никак нам не помогло.
- И тем не менее в послании есть любопытные новшества. Взгляните, на сей
раз
отсутствует указание на время преступления, к тому же края бумаги очень неровные
- бумагу
просто рвали, и довольно неаккуратно, явно в спешке, именно рвали - прямо
пальцами...
~ А может быть, - перебил его Селдом, - дело в том, что именно такое
впечатление он и
хотел произвести. Разве сам эпизод - музыкальная кульминация, яркий луч света -
не
напоминает тщательно подготовленный номер иллюзиониста? Ведь по сути главное
здесь не
смерть ударника, главное - вот этот трюк: подсунуть нам, практически на наших
глазах,
клочки бумаги.
- Да, конечно, только тот человек на сцене все-таки мертв, по-настоящему
мертв -
хорошенький получился трюк, - холодно возразил Питерсен.
- Да, - сказал Селдом, - и это самое невероятное; словно все перевернулось
с ног на
голову; трагическое происшествие вроде бы поставлено на службу куда более
ничтожной
задаче. А ведь мы так и не поняли смысла всей фигуры. Можно пририсовать чтонибудь
еще,
можно попытаться продолжить серию... Но целого мы не видим, не видим так, как
он.
- Хотя, если ваша гипотеза верна, вам, возможно, удастся каким-нибудь
образом дать
ему знать, что мы разгадали продолжение серии, - и тогда он остановится. В любом
случае,
как мне кажется, пора попытаться это сделать - отправить ему ответное послание.
- Пора-то оно пора, только ведь мы не знаем, кому его отправлять, -
возразил
Селдом. - Каким образом, по-вашему, попадет к нему послание?
- Именно над этим я и ломаю голову, с тех пор как получил ваш листочек с
объяснением.
И у меня появилась идея. Сегодня же вечером хочу обсудить ее с психологом, а
потом
приглашу для разговора и вас. Если мы хотим упредить его и не допустить
очередного
убийства, надо действовать как можно быстрее.
Мы услышали сирену "скорой помощи" и одновременно заметили, что к стоянке
подрулил фургон "Оксфорд таймс". Боковая дверца открылась, и появились фотограф
и
долговязый репортер, который когда-то беседовал со мной на Канлифф-клоуз.
Питерсен
осторожно, кончиками пальцев, поднял клочки бумаги и спрятал в карман.
- Да, на сей раз это действительно естественная смерть, и я не хочу, чтобы
репортер
видел нас вместе, - быстро проговорил он. Потом вздохнул и повернулся лицом к
толпе,
окружавшей сцену. - Ладно, мне надо всех их пересчитать.
- Вы действительно полагаете, что он до сих пор здесь? - спросил Селдом.
- Думаю, в любом из двух вариантов - и если все на месте, и если кто-то
успел
улизнуть - мы узнаем о нем что-нибудь новое.
Питерсен отошел от нас на несколько шагов и заговорил со светловолосой
женщиной,
которая во время концерта сидела рядом с ним. Мы увидели, как Питерсен повел
подбородком
в нашу сторону и она кивнула в ответ. Через минуту она уже подошла к нам с
вежливой
улыбкой на устах.
- Отец сказал, что еще какое-то время отсюда не будут выпускать ни такси,
ни частные
автомобили. Я возвращаюсь в Оксфорд и могу вас подбросить.
Мы последовали за ней на стоянку и сели в машину со скромным полицейским
значком
на лобовом стекле. Когда мы выезжали из парка, навстречу нам попались патрульные
машины
- они прибыли по просьбе Питерсена.
- В кои-то веки мне удалось уговорить отца сходить на концерт, - сказала
женщина,
оглядываясь назад, - думала, это хоть немного отвлечет его от работы. В итоге
вряд ли он
вернется сегодня домой даже к ужину. Господи, этот старик... как он схватился за
горло! Мне
до сих пор не верится...
Отцу показалось, что его душат, он чуть не открыл огонь по сцене, ведь круг
света, в
котором находился несчастный, не позволял различить то, что происходило сзади,
за его
спиной. И я до сих пор не могу отделаться от вопроса: а может, все-таки
следовало выстрелить?
- Что именно было видно с вашего места? - спросил я.
- Ничего! Все произошло так быстро... К тому же я отвлеклась, мое внимание
занимало
движение на крыше дворца, я~то знала, что вот-вот должен начаться фейерверк. И
невольно
следила за приготовлениями. Дело в том, что меня всегда просят помочь с
подготовкой этой
части программы. Считается, что раз я дочь полицейского, то должна лучше других
ладить с
порохом.
- А сколько людей находилось на крыше, я имею в виду тех, кто готовил
фейерверк? -
спросил Селдом.
- Двое, больше не требуется. Ну, вполне возможно, там был еще кто-нибудь из
дворцовой охраны, ну допустим, еще один человек.
- Если я не ошибаюсь, - сказал Селдом, - ударник занимал на сцене особое
место, его
положение немного отличалось от позиции других оркестрантов. Он стоял дальше
всех, почти
на самом краю площадки, да еще на возвышении, на некотором расстоянии от
остальных.
Только на него и можно было напасть сзади так, чтобы коллеги ничего не заметили.
И ведь
любой зритель или дворцовый служащий мог обойти сцену, после того, как погас
свет.
- Но отец сказал, что его смерть вызвана остановкой дыхания. Разве возможно
спровоцировать что-то подобное извне?
- Не знаю, не знаю, - отозвался Селдом и совсем тихо добавил: - Надеюсь,
что да.
Что хотел сказать Селдом этим своим "надеюсь, что да"? Я собирался спросить
его об
этом, но тут дочь инспектора Питерсена завела с ним беседу о лошадях, которая
плавно - и
для меня неожиданно - перетекла в выяснение общих шотландских корней. Я же все
прокручивал в голове ту загадочную короткую фразу, раздумывая, правильно ли я
понял
английское выражение "I hope so" , - а вдруг от меня ускользнуло еще какоенибудь
его
значение. Я пришел к выводу, что Селдом таким образом просто дал понять: версия
нападения
- самая разумная из всех версий, и с точки зрения здравого смысла
предпочтительнее, чтобы
так оно и было. Если смерть ударника не была спровоцирована тем или иным
способом, если он
и вправду умер естественной смертью, пришлось бы поверить в невероятное - в
человека-невидимку, или в лучников-дзен, или в неведомые сверхъестественные
силы. До чего
любопытны те маленькие поправки и невольные швы, которые делает наш разум...
Ведь я
охотно поверил, что именно это подразумевал Селдом, и не стал его ни о чем
спрашивать - ни
когда мы выходили из машины, ни во время последующих наших встреч. Хотя, как я
сейчас
понимаю, проникновение в смысл произнесенной полушепотом фразы помогло бы мне
заглянуть в глубины его мыслей. В свое оправдание я готов сказать лишь то, что
меня тогда
занимал совсем другой вопрос: я хотел непременно выведать у Селдома закон, по
которому
строилась вся эта серия. Символ-треугольник не помог мне ни на шаг продвинуться
вперед, я
так же блуждал в потемках, как и в самом начале пути. Поэтому, сидя на заднем
сиденье и
вполуха слушая их разговор, я безуспешно пытался найти что-то общее между
кругом, рыбой и
треугольником и не менее безуспешно пытался угадать, каким будет четвертый
символ. Я
решил заставить Селдома открыть мне его версию, как только мы выйдем из машины,
поэтому
с некоторой тревогой ловил улыбки дочери Питерсена. Я не до конца понимал их
разговорный
язык, какие-то нюансы от меня ускользали, но трудно было не догадаться, что
беседа стала
более интимной и сидевшая за рулем женщина вдруг весьма провокационным тоном -
тоном
всеми покинутой маленькой девочки - повторила, что нынче ночью ей придется
ужинать
одной. Мы въехали в Оксфорд по Банбери-роуд, и дочь Питерсена остановила машину
у
поворота на Канлифф-клоуз.
- Ты, кажется, просил высадить тебя здесь, да? - бросила она с
очаровательной и вместе
с тем властной улыбкой.
Я вышел из машины, но еще до того как она снова тронулась с места, вдруг
решительно
постучал в окошко с той стороны, где сидел Селдом.
- Вы должны сказать мне, - проговорил я по-испански очень тихо, хотя и
очень
настойчиво, - хотя бы дать небольшой след, скажите еще хоть что-нибудь про
разгадку этой
серии.
Селдом удивленно глянул на меня, но вид мой, вероятно, был весьма
красноречив, и он,
кажется, сжалился надо мной.
- Кто мы такие - вы и я, кто такие математики? - проговорил он, и губы его
растянулись в печальной улыбке, словно к нему вернулось воспоминание, которое он
считал
утерянным. - Мы, по словам одного поэта из вашей страны, не более чем пылкие
ученики
Пифагора.
Я стоял у дороги и смотрел вслед уносящейся в темноту машине. В кармане у
меня лежал
рядом с ключом от комнаты ключ от бокового входа в институт, а также магнитная
карточка, с
помощью которой можно в любое время попасть в библиотеку. Идти спать еще слишком
рано,
решил я и направился к институту по освещенной желтым светом дороге. Улицы были
пустынны, и только дойдя до Обсервэтори-стрит, я увидел живых людей и движение -
за
окнами ресторана "Тандоори", где два официанта переворачивали стулья и ставили
их на
столы, а женщина в сари задергивала шторы, готовясь к закрытию заведения. СентДжайлз
тоже выглядела безлюдной, но в некоторых институтских окнах горел свет, а на
стоянке я
заметил пару машин. Как известно, некоторые математики работают только по ночам,
другим
же приходится частенько заглядывать сюда. Я поднялся в библиотеку. Там тоже
горел свет, и,
войдя, я услышал чьи-то приглушенные шаги - кто-то тихонько бродил вдоль
стеллажей. Я
нашел отдел истории математики и провел пальцем по корешкам,
...Закладка в соц.сетях
