Жанр: Детектив
Мэттью хоуп (Златовласка)
...н действительно такой огромный или мне это снится?
- Просто гигант!..
- Эй, Себастьян, - позвал я, и кот снова мяукнул в ответ.
Десять минут спустя мы везли его домой, упаковав в картонный ящик. Мы
заплатили двадцать пять долларов, и у нас уже начали возникать дурные предчувствия
по поводу этого таинственного кота без каких бы то ни было документов и
родословной.
Не успели мы проехать и пяти миль, как Себастьян выбрался из ящика. Сначала
показались уши, потом зеленые глаза, широко раскрытые от любопытства, и, наконец,
целиком вся морда в белой полумаске. Он вскарабкался на заднее сиденье и
осмотрелся.
- Кот уже на свободе, - заметила Сьюзен.
- Ох, черт, - выругался я.
Но Себастьян только прыгнул на полочку у заднего окна и вытянулся там, чтобы с
удобством обозревать проносящиеся мимо пейзажи. Лежал, не издав ни единого звука,
не мечась туда-сюда, как большинство котов в движущемся автомобиле. Растянулся
себе преспокойненько и наблюдал. Он никогда не боялся машин. Однажды утром - к
тому времени мы уже год как жили в Калузе - я залез в машину и на полпути к месту
работы услышал сзади какой-то посторонний звук. Я оглянулся и увидел Себастьяна,
развалившегося на заднем сиденье. Я улыбнулся и окликнул его:
- Эй, Себастьян, ты что там делаешь?
Он подмигнул мне в ответ. Джоанна играла с ним, как со щенком. В прятки, в
веревочку. Носилась с ним по газону. Как-то раз, сияя, она заявилась в спальню и
рассказала нам, как они с Себастьяном играют.
- Мы просто умотались, - поведала она. - Я гоняла его кругом кушетки, а он
покатывался со смеху...
Она была убеждена, что он на самом деле смеялся. Наверное, я тоже в это верил.
Не знаю почему, но поскольку мы приобрели его накануне дня Святого Патрика, мы
всегда считали его ирландцем. Я иногда разговаривал с ним с резким ирландским
акцентом, при этом он всегда переворачивался на спину, открывая для обозрения
белый, мягкий, пушистый живот, и я щекотал его, - а он... он смеялся. Вот именно -
он смеялся!
Я просто обожал этого кота.
На одной улице с ветеринарной лечебницей располагались три стоянки для
подержанных машин и магазин, торгующий моделями самолетов. Я поставил свою
машину рядом с фургоном марки "шевроле", принадлежавшем миссис Танненбаум, и
направился к входной двери. Из псарни, расположенной за красным кирпичным
зданием, доносился собачий гвалт. Я сразу же подумал, что этот дикий шум не может
не отозваться на нервах Себастьяна. И тут я осознал, что он наверняка все еще без
сознания, и шаг мой по мере приближения к входной двери все замедлялся. У меня
рука не поднималась открыть эту дверь. Я боялся, что, как только войду, кто-нибудь
тут же сообщит мне, что Себастьян умер.
Сразу же напротив входа располагался стол. За ним сидела медсестра в белом
накрахмаленном халате, и как только я вошел, она посмотрела на меня. Слева на
кушетке сидели Джоанна вместе с миссис Танненбаум. Над их головами на стене
висела картина в раме, на которой был изображен кокер-спаниель. Я сразу же подошел
к дочери, присел рядом с ней и обнял.
- Как он? - спросил я.
- Операция еще не кончилась.
Мы говорили шепотом.
Я наклонился вперед и обратился к пожилой даме:
- Не знаю, как вас и благодарить, миссис Танненбаум.
- Рада, что смогла помочь, - отозвалась она. Ее звали Гертруда. Я никогда не
называл ее этим именем. Ей было семьдесят два, но выглядела она на шестьдесят и в
катерах разбиралась лучше любого мужчины. Ее муж умер лет десять назад, оставив в
наследство двухдизельный катер, к которому она не знала как подступиться, поэтому
срочно записалась на курсы управления катеров при береговой охране, а уже год
спустя прошла на катере от Калузы мимо Шарлотт-Харбор в устье Калузахатчи-ривер,
поднялась вверх по течению и вышла в озеро Окечубей, далее прошла каналом СентЛюси
до озера Уорт, а оттуда пересекла Гольфстрим и вышла к Бимини. У нее были
волосы цвета лаванды, голубые глаза, и сама она была стройной и худенькой. Однако
когда ее сорокашестифутовик заходил в док, можно было подумать, что она стоит на
капитанском мостике авианосца.
- Расскажи, что, собственно, произошло? - спросил я.
- Я вернулась из школы примерно в полчетвертого, - начала рассказывать
Джоанна, - и принялась искать Себастьяна. Его нигде не было видно. Я направилась к
почтовому ящику посмотреть, нет ли чего-нибудь для меня, и случайно глянула на
противоположную сторону улицы - знаешь, туда, где большое дерево на газоне у
доктора Летти? Прямо там, возле поворота... Себастьян... он просто лежал в канаве. Я
сначала подумала... даже не знаю! Наверное, что он... играет со мной. А потом я
увидела кровь... о. Господи, папа! Я не знала, что делать. Я подбежала к нему, я
умоляла... "Себастьян? Что... что случилось, малыш?" А его взгляд... знаешь, у него
бывает такой взгляд, когда он дремлет... И у него было именно такое сонное
выражение на лице... только... о, папа, он выглядел таким... изломанным и поникшим,
что я... я просто не знала, как ему помочь. Тогда я вернулась в дом и позвонила тебе в
контору, но мне сказали, что ты на катере... А что ты делал на катере, папа?
- Беседовал с подружкой Майкла, - ответил я, и, в общем-то, это прозвучало
достаточно правдоподобно. Правда, в полчетвертого я ушел с катера и поспешил в
постель к Эгги. Я снова начал размышлять об алиби Джейми на прошлую ночь.
Интересно, погибли бы его жена и дочери, если бы он, вместо того чтобы переспать в
коттедже с женой хирурга, отправился прямо домой? И, если уж не то пошло, смог бы
я помочь Себастьяну, если бы находился в конторе, когда звонила Джоанна?
- Я не знала, как быть, - продолжала Джоанна. - Не знала, где мама, не могла
связаться с тобой. Тогда я отправилась в спальню и включила сигнал тревоги. Я
думала, на этот сигнал сбежится вся округа. Прибежал мистер Соумс, а потом миссис
Танненбаум...
- Когда я услышала сирену, то подумала, что какие-то лунатики вздумали грабить
наш дом средь бела дня. Могло быть и так, поверь мне.
- Она подъехала туда, где на обочине лежал Себастьян...
- Мы осторожно подняли его и положили на доску, найденную в гараже. Мы
только чуть-чуть приподняли его - для того, чтобы переложить на доску, -
подхватила миссис Танненбаум.
- И мы сразу же поехали. Я знала, куда ехать, потому что здесь ему делали в
последний раз уколы.
- Что сказал доктор Ресслер?
- Папа, он не надеется, что Себастьян выживет.
- Он так и сказал?
- Да, папа.
Больше говорить было не о чем. Я снова поблагодарил миссис Танненбаум и
заметил, что ей, наверное, нужно домой. Она попросила меня позвонить ей, как только
вернемся. Мы остались вдвоем с дочерью. На другом конце приемной медсестра с
деловым видом засовывала счета в конверты. Справа от нее находилась запертая дверь.
Слева стоял аквариум с тропическими рыбками. Его внутренние стенки безжизненно
облепили воздушные пузырьки.
Последний раз я был в больнице года два назад. Это было, когда умерла мать
Сьюзен. Ей было пятьдесят шесть лет и она в жизни не выкурила ни единой сигареты,
однако ее легкие были источены раком. Ей сделали операцию, потом поместили в
палату, а нам сообщили, что больше они сделать не в состоянии. Брат Сьюзен принял
решение не говорить матери, что она умирает. Я и до этого его недолюбливал, а тут уж
вовсе возненавидел. Она была изумительной женщиной и восприняла бы это известие
спокойно - более того, она бы приветствовала возможность умереть с достоинством.
А вместо этого... о, Господи!
Я вспомнил, как однажды отправился в больницу к ней один. Не помню, где при
этом была Сьюзен. По-моему, ей просто нужно было немного отдохнуть от посещений
- они ее изматывали. Я отправился один и увидел свою тещу сидящей в кровати с
подложенными под спину подушками. Ее лицо было повернуто в сторону солнечных
лучей, пробивающихся сквозь жалюзи. У нее был тот же цвет лица и те же черты, что и
у Сьюзен, темные глаза и каштановые волосы, полный чувственный рот с возрастными
морщинками по краям, красивый подбородок и шея, хотя кое-где кожа уже висела
складками. В молодости она была красавицей, и следы былой красоты сохранялись до
сих пор, несмотря на то, что болезнь и приближающаяся смерть уже наложили свой
отпечаток. Когда я зашел в комнату, она плакала. Я присел на стул рядом с кроватью и
спросил:
- Мама, что с вами? Что случилось?
Она сжала мою ладонь обеими руками. Слезы текли по ее лицу. Она проговорила
сквозь слезы:
- Мэттью, скажи им, пожалуйста, что я стараюсь изо всех сил.
- Кому сказать, мама?
- Врачам.
- Что вы имеете в виду?
- Они думают, что я не стараюсь. Но это не так, я действительно хочу
поправиться. Просто у меня не осталось сил, Мэттью.
- Я поговорю с ними, - пообещал я.
Этим же днем я поймал в коридоре одного из ее врачей. Я спросил у него, что он
ей наболтал. Он ответил, что таково решение семьи...
- Я тоже принадлежу к этой проклятой семье, - заметил я. - Так что же вы ей
наговорили?
- Я просто попытался вселить в нее надежду, мистер Хоуп.
- Надежду на что?
- Я сказал ей, что она поправится. Если она будет достаточно стараться...
- Но это ложь!
- Таково решение семьи...
- Но ведь как бы она ни старалась, смерти не избежать.
- Ну, мистер Хоуп, по-моему, вам следует обсудить это с вашим шурином. Я
просто пытался помочь ей восстановить душевные силы, вот и все, - сказал врач,
повернулся и пошел по коридору. Моя теща умерла на следующей неделе. Она так и не
поняла, что умирает. Я все время подозревал, что когда она сделала последний вздох,
это явилось для нее полной неожиданностью. Я так и продолжал думать о ней как об
умирающей в полном неведении. Я очень любил эту женщину. Я думаю, что во
многом из-за нее я и женился на Сьюзен.
Я сидел рядом со своей дочерью и размышлял о том, сумею ли я когда-нибудь
рассказать Эгги, какие чувства я испытывал по отношению к своей теще. А также о
том, сумею ли я рассказать о Себастьяне, сбитом машиной, и о семейных бдениях в
той больнице, где любое существо боролось со смертью. Как она к этому отнесется?
Будет ли смерть Себастьяна, которого она не видела и не знала, значить для нее
больше, чем смерть моей тещи? И вдруг я осознал, что уже думаю о Себастьяне как о
мертвом. Я сжал ладонь дочери. Я вспомнил возвращение домой из Чикаго, после того
как мы похоронили мать Сьюзен. Джоанна ждала в дверях вместе со своей няней. Мы
не стали сообщать ей по телефону о смерти бабушки. Она сразу же спросила:
- Как бабушка?
- Милая... - начал было я, но тут же понял, что ничего говорить не надо.
Джоанна закрыла лицо руками и в слезах убежала в свою комнату.
У нас был компьютерный банк памяти, которым мы владели совместно в течение
тринадцати лет. Сьюзен и я. Мы заложили в него обоюдные воспоминания, которые
могли быть вызваны нажатием кнопки или щелчком выключателя. Мать Сьюзен была
частью того, что все мы знали и любили. Я подумал о том, что произойдет, когда я
наконец соберусь с духом - да, именно с духом - и сообщу Сьюзен, что хочу
развестись. Окажусь ли я в состоянии сказать больше, чем слово "милая", прежде чем
она разразится слезами? Удивительно, как прижилось у нас это слово, как до сих пор
мы продолжали использовать его как знак нежности, хотя для большинства людей оно
давным-давно потеряло свое настоящее значение - по крайней мере, мне так кажется.
Но оно было введено в компьютер - МИЛАЯ, ВЫРАЖЕНИЕ ЛЮБВИ,
СЬЮЗЕН/МЭТТЬЮ - и нет возможности стереть это с памяти, кроме как прямым
включением: "Сьюзен, я хочу развестись". Щелчок, гудение, зашелестят магнитные
ленты, и новая информация будет записана и воспроизведена. СТЕРТО: СЮЗЕН/
ЖЕНА, ЗАМЕНА: ЭГГИ/ЖЕНА. Но когда это произойдет, не придется ли мне
поменять также и весь банк памяти? Смогу ли я притворяться, что никогда не навещал
в той больнице свою тещу, и не вспоминать, как беспомощно она тогда плакала,
опираясь спиной на подушки и сжимая руками мою ладонь? Смогу ли я забыть ее?
Сидя на деревянной лавочке, наблюдая за пузырьками в аквариуме и каждую
минуту боясь услышать, что Себастьян мертв, я размышлял о том, что бы сказала моя
теща, если бы все еще была жива и я пришел бы к ней сообщить, что развожусь со
Сьюзен. Я подумал, что наверняка она выслушала бы это с тем же достоинством, с
каким, возможно, восприняла бы известие о своей близкой смерти. А потом она, может
быть, сжала бы мою ладонь в своих руках, как тогда в больнице, и посмотрела бы мне
в глаза своим прямым и честным взглядом. Господи, как я любил эту женщину!
Сьюзен обычно так же смотрела на меня. Потом этот взгляд куда-то исчез - наверное,
туда, куда ушла сама Сьюзен...
Ее мать пожелала бы узнать причину. Она бы держала меня за руку и спрашивала:
"Но, Мэттью... почему?" А я бы отвечал: "Мама, мы не очень-то ладили последние
пять лет, мы думали, что переезд во Флориду поможет... Может быть, в самом
Иллинойсе было что-то не так... моя работа, наши знакомые... все это отдаляло нас
друг от друга. Но мы живем здесь уже три года, и ничто не изменилось. Наоборот,
становится все хуже, дня не проходит, чтобы мы не поссорились...
Мама, я несчастен.
Я не люблю ее.
Никто из нас не остался таким же, каким был, когда почти четырнадцать лет назад
мы поженились; сейчас кажется смешным, что когда-то мы надеялись, что не
изменимся. Вместо этого нам следовало бы питать надежду на то, что тех людей, в
каких мы со временем превратимся, можно будет по-прежнему любить. Я не могу
любить ее по-прежнему. Видит Бог, я старался. Так что мне делать, мама? Что еще мне
остается, кроме расставания?"
И моя теща, если бы она была жива, могла бы ответить так: "Мэттью, делай, что ты
должен делать".
Может, она сказала бы так. А потом, возможно, она спросила бы, не замешана ли
тут другая женщина. Да, я был уверен, что она задала бы этот вопрос. А когда я
ответил бы утвердительно, она, возможно, захотела бы, чтобы я рассказал о ней, могла
бы спросить... Да нет, это вряд ли.
Сидя рядом с дочерью в ожидании сообщения о состоянии Себастьяна, я понял,
что родственные отношения тут же и закончатся: вместе со Сьюзен я разведусь и с ее
матерью. И я вдруг ощутил легкость от того, что мне никогда не придется говорить ей,
что я ухожу из ее жизни. Но облегчение, которое я почувствовал, никак не относилось
к реальной ситуации - теща моя была мертва, и не представлялось ни малейшей
возможности каким-то образом рассказать ей о том, что я развожусь с ее дочерью. А
потом я осознал, что это Сьюзен я не хочу ничего говорить, с ней я не хочу
сталкиваться, даже стыжусь этого. Разве я мог сейчас просто подойти к ней и сказать:
"Милая..." Да я подавлюсь на первом же слове, зная отлично, что мне придется
навсегда вырубить компьютер, абсолютно все стереть с магнитной ленты и записать на
нее новых людей и новые приключения, которые только время может превратить в
воспоминания.
Мысль об этом приводила в ужас.
Я вовсе не хотел в один прекрасный день нажать кнопку "ТЕЩА" и вызвать мать
Эгги, которая жила в Кембридже, штат Массачусетс, и с которой я еще не встречался.
Нет. Я хотел вспомнить мать Сьюзен, которая держала мою ладонь в своих руках и
говорила мне, что она очень старается. Если я нажму кнопку "ДОЧЬ", я не желаю
видеть дочь Джеральда Хеммингза, его дочь. Я не желаю смотреть на детские
фотографии Джулии Хеммингз. Я не хочу, чтобы их банк памяти стал моим. Если я
нажму кнопку "ДОЧЬ", мне нужно, чтобы перед моим мысленным взором возникла
Джоанна в полном цвете, в двадцать раз больше, чем в жизни, смеющаяся, набивающая
рот кукурузными хлопьями, падающая и разбивающая себе губу в три года. Джоанна
моя дочь...
А когда я нажму кнопку "Домашнее животное", я не желаю, чтобы появлялись
золотые рыбки Джулии, которых я видел у нее в комнате, комнате маленькой девочки,
которая не была моей дочерью, но которая того гляди станет ею, моей падчерицей или
как это там называется, как только я введу новые данные в компьютер, - нет! Когда я
нажимаю кнопку "Домашнее животное", я хочу увидеть морду Себастьяна и его
изумительные ирландские глаза. Я хочу вспомнить все его трюки - то, как он
подкрадывался к ящерицам, как будто они были динозаврами, и то, как подергивались
кончики его ушей, когда он слушал современный джаз...
- Мистер Хоуп?
Я посмотрел на открывшуюся дверь. Доктор Ресслер все еще держался за ручку.
Ему не было необходимости что-либо говорить. Как только я взглянул на его лицо, я
понял, что Себастьян мертв.
У него действительно не было шансов.
Доктор Ресслер был вынужден сразу же приступить к операции. Для того, чтобы
Себастьян снова начал нормально дышать, между легкими и ребрами у него должно
было быть пространство; значит, следовало немедленно зашить грудную клетку. Но
это не исчерпывало проблем. Сломанное ребро проткнуло одно из легких. Тазовые
кости были переломаны, диафрагма между грудной клеткой и животом была
разорвана. Доктор Ресслер сообщил нам, что он предпочел бы сначала ввести ему
большую дозу кортизона, чтобы улучшить его состояние и выдержать двадцать четыре
часа перед операцией. Но такой возможности не было, и Себастьяна сразу же
перенесли в операционную.
Доктор Ресслер принес свои соболезнования. Он сказал, что Себастьян был
замечательным котом, он сразу его запомнил. Доктор Ресслер добавил, что он сделал
все, что мог. Его лицо было в поту. На халате виднелись пятна крови. Он еще раз
повторил, что очень сожалеет, потом извинился и покинул приемную. Медсестра
отвела меня в сторону и спросила, что я собираюсь делать с трупом. Она добавила, что
один мужчина регулярно приезжает и забирает трупы животных, чтобы похоронить.
Он отвозит их в Пальметт, продолжала она, и выполняет эту работу хорошо. Еще она
добавила, что некоторые предпочитают животных кремировать, но это очень дорого.
Большинство же хозяев забирают животных с собой, сказала она, и хоронят их сами. Я
сказал ей, что мы тоже хотели бы забрать Себастьяна с собой. Она прошла в дверь и не
которое время отсутствовала. Когда она вернулась, в руках у нее был пластиковый
мешок с тем, что осталось от Себастьяна. Она сообщила мне, что мешок
водонепроницаем. Я отнес его в машину, положил его на заднее сиденье и вспомнил
живого Себастьяна, царственно растянувшегося на заднем сиденье. Вспомнил, как я
спросил его: "Эй, Себастьян, ты что там делаешь, а?" - и Себастьян подмигнул в
ответ.
Мы с Джоанной долго молчали, а когда наконец заговорили, то не о Себастьяне.
По крайней мере, не сразу.
Моя дочь рассказала мне, что она взвешивалась сегодня утром и обнаружила, что
набрала лишних три фунта. Она снова толстеет. И не может понять почему, ведь она
так тщательно соблюдает диету! Я сказал, что она вовсе не толстеет. Она высокая
девочка и все еще растет...
- Право же, дорогая, ты совсем не толстеешь. Я бы тебе сказал, если бы это было
так.
- Не такая уж я высокая, - возразила Джоанна. - Кристал гораздо, выше меня, а
весит на шесть фунтов меньше.
- Кристал - кожа да кости.
- Папа, у нее прекрасная фигура.
- Нет, она худющая, как швабра.
- У нее уже выросли груди, а у меня еще нет.
- У тебя тоже скоро вырастут, можешь не беспокоиться.
- И эта сыпь вокруг и на носу... Папа, мы ходили к дерматологу, и он не знает, что
это такое, а просто продолжает советовать мне мыть мою физиономию по три раза на
дню. Ладно, я умываюсь-умываюсь четыре, даже пять раз в день, а эта противная сыпь
все равно не сходит! Я выгляжу просто ужасно, папа. Если это не пройдет, может,
мама отведет меня к другому доктору?
- Конечно, родная.
- Потому что это не угри. Он клянется, что не угри.
- Да избавимся мы от этой сыпи, родная, не беспокойся.
- Папа...
- Да, милая?
- Знаешь, он был совсем как человек. Себастьян. Он был как человек...
Мы похоронили его на заднем дворе.
У Себастьяна было любимое место под деревом, где он обычно лежал и наблюдал
за пеликанами. При этом кончики ушей у него подергивались, а хвост так и ходил
туда-сюда. Мы похоронили его на этом месте. Было уже двадцать пять минут седьмого
и начинало смеркаться, а Сьюзен еще не пришла. Я почувствовал, что сержусь на нее
за то, что ее не было дома, когда Джоанна обнаружила, что кот ранен и лежит в канаве,
и за то, что ее нет с нами и сейчас, когда мы его хороним.
Я спросил Джоанну, не хочет ли она что-нибудь сказать.
Она опустилась перед открытой могилой на колени и опустила в нее маленькую
оранжевую ракушку.
- Я люблю тебя, Себастьян, - тихо прошептала она - и больше ничего не
сказала.
Я забросал могилу песком и землей, а сверху поместил прямоугольник дерна,
который перед этим аккуратно вырезал. Джоанна обняла меня. Молча мы вернулись в
дом. Я налил себе виски и спросил Джоанну, не хочет ли она пива. Она кивнула. Я
открыл банку и протянул ей. Она отпила глоток и проговорила:
- Ненавижу вкус пива, - но при этом продолжала прихлебывать.
Десять минут спустя в дом ворвалась Сьюзен.
Она вышла от парикмахера, возбужденно говорила она, и обнаружила, что правое
переднее колесо ее "мерседеса" спущено. Она позвонила на местную заправочную
станцию и вызвала техпомощь, но пока они приехали, прошел целый час, и еще им
понадобилось минут двадцать, чтобы поставить запаску. Потом, на пути домой, мост
через дамбу оказался перегороженным и...
- Джоанна, ты пьешь пиво?
- Да, мама, - ответила Джоанна.
- Это ты ее угощаешь? - спросила Сьюзен, оборачиваясь ко мне.
- Да, это я дал ей пива. Сьюзен... кот умер. Себастьян мертв.
- Что?
- Его сбила машина, родная.
- О, - воскликнула Сьюзен и приложила ладонь к губам. - О, - повторила она,
- о! - и, удивив меня, начала всхлипывать.
Глава 11
Компания собралась на двенадцатом этаже здания на Стоун-Крэб. Как только мы
вышли из лифта, нас тут же оглушили музыка и смех, доносящиеся слева из открытой
двери. Внутри помещения пятьдесят с лишним человек, толпясь, разглядывали
великолепную панораму моря; внутренняя западная стена помещения была
раздвинута, открывая прекрасный вид на Мексиканский залив. Прожектора на пляже
освещали изломанную линию прибоя. Небо над головой было бархатно-черным, в
острых блестках звезд, а луна мерцала небесным нимбом. Напротив окон по всей стене
была развешена великолепная коллекция произведений живописи.
В качестве гостя тут был сам художник, итальянец, чья репрезентация только что
состоялась в галерее, находящейся в деловой части города. Пригласившие художника
хозяева собирали его работы годами. Мы получили приглашение на открытие галереи,
а также на последующий прием в честь почетного гостя. Но в приглашении на
открытие указывалось время с пяти до семи часов вечера, а Сьюзен приехала домой
уже без четверти семь; так что у нас не было никакой возможности приехать вовремя.
Я предложил было отказаться и от приема, но Сьюзен разумно возразила, что ничего
хорошего нет в том, чтобы хандрить и ждать, будто вот-вот из-за угла выскочит
Себастьян.
Когда мы пробирались к бару, я услышал, как одна женщина упомянула имя
Эмили Парчейз, рассказывая собеседнице, что они вместе с ее дочерью ходили в один
и тот же первый класс. У стойки бара двое мужчин обсуждали признание, которое
сделал Майкл Парчейз. Похоже было на то, что когда мы с Джоанной хоронили
Себастьяна, по телевидению в шестичасовых новостях выступил прокурор штата и
повторил многое из того, что уже было напечатано в дневном выпуске газет. Он
сообщил собравшимся репортерам, что Майкл Аллен Парчейз, двадцати одного года,
сын человека, чья жена и дочери были убиты, задержан по обвинению в убийстве
первой категории на основании ордера на арест, подписанного окружным судьей.
Детектив Юренберг, офицер полиции, ведущий следствие, получил у юноши
признание - тут один из мужчин пожелал узнать у другого, на каком основании
прокурор штата называет мужчину двадцати одного года юношей, - и когда Большое
жюри присяжных соберется, чтобы вынести решение по делу, а это произойдет самое
позднее в пятницу, то они проголосуют, по мнению прокурора, за предание суду по
обвинению в убийстве первой категории. Один из репортеров задал вопрос по поводу
орудия убийства, и он тут же ответил:
- Насколько я понял, парень выбросил нож в залив.
- Объяснил ли он причину, по которой убил их? - спросил другой репортер.
- Боюсь, что не смогу ответить на этот вопрос.
- Сэр, рассматривается ли вопрос об изнасиловании?
- Без комментариев.
- Означает ли это утвердительный ответ?
- Это обозначает то, что я сказал, - без комментариев.
Я отошел от стойки. Сьюзен уже лавировала в толпе со стаканом в руке,
направляясь к столу с закусками, где маячили Леона с Фрэнком. На Леоне был
брючный костюм черного цвета, причем жакет был распахнут чуть ли не до пупка.
Фрэнк называл ее пышную грудь "фамильными драгоценностями" и подчеркивал, что
склонность Леоны на каждое общественное мероприятие Калузы одеваться
вызывающе была сродни тому, что называется "метать бисер перед свиньями". Сам
Фрэнк был одет в яркую спортивную рубашку с длинным рукавами и итальянские
брюки. Он купил их в Милане года два тому назад и с тех пор одевал так часто, что раз
как-то я обвинил его в том, что у него только две пары брюк: одни - чтобы одевать на
работу в паре с потрепанным спортивным пиджаком, и итальянские - для приемов и
вечеринок. У итальянских брюк имелся только один карман, на правом бедре. Поэтому
Фрэнк носил маленький кожаный кошелек, пристегнутый к поясу, который тоже
приобрел в Милане. Я помахал ему и двинулся в их направлении. Сьюзен уже
добралась до них. Она одновременно обнимала Леону и целовала Фрэнка в щеку.
В это время меня остановил мужчина, с которым я когда-то случайно
познакомился на одном из приемов, но сейчас никак не мог вспомнить его имени. Он
спросил, знаю ли я о том, что мое имя упоминалось сегодня вечером по телевизору в
связи с делом Парчейза, и поведал, что один из репортеров спросил, кто является
адвокатом парня, и прокурор штата ответил, что, по его мнению, им является Мэттью
Хоуп. Он принялся излагать мне свои собственные идеи по поводу, как он не раз
повт
...Закладка в соц.сетях
