Жанр: Детектив
Настя Капитонова 01. Черно-белый танец
..., раскрасневшиеся, очень близко друг от друга и смеются... "Что они там
делали? - мучил меня вопрос. - Неужели даже целовались?" Я не хотела быть игрушкой в
руках Николая, стать временной заменой ветреной Галке. Но Николенька вел себя со мною
настолько осторожно и тактично... Он был таким галантным, остроумным... Я с каждым днем
все больше убеждалась, какой это хороший, добрый, милый человек. И вместе с тем - человек
порядочный и сильный. Тем более что Николай нравился мне с самого начала, с первого дня
своего появления в нашем городе. Словом, как я ни старалась выглядеть и быть неприступной,
очень скоро мое сердце уже целиком принадлежало ему.
Но, конечно, время тогда было совсем другое, чем теперь, и я ему не позволяла ничего,
никаких вольностей. А вскоре Николай объяснился мне в любви...
Хочу тут отметить, что мой Николай был очень, очень разносторонней личностью. Я уже
говорила, что он прекрасно пел и играл на пианино. Он недурно рисовал - вон, видите, Настя,
на стене морской пейзаж? - это его работа. Красиво, правда?... И еще он очень увлекался
ботаникой. Когда мы всем нашим коллективом выезжали на природу, он частенько уходил в
лес. Сначала в одиночку, а потом и меня стал брать с собой. И все объяснял: эта трава хороша
как противовоспалительное средство, а настой из этого растения - мочегонное, а эти вот почки
в сочетании с этими корешками могут помочь даже против опухолевых новообразований...
Бродил он обычно долго, до изнеможения, часа два-три - и возвращался к компании с охапкой
трав, а потом увозил эти травы с собой домой. Помнится, однажды он на таком пикнике начал
распространяться о целебных свойствах различных растений - а его на смех подняли. Как это
ты, Николай, говорят, советский врач, дипломированный специалист, - а пропагандируешь,
словно старая неграмотная бабка, всякую реакционную чушь!... После того случая Николай
перестал афишировать свои увлечения травами - но заниматься ими потихоньку - собирать,
сушить, обрабатывать, - продолжал.
Потом, когда мы с ним уже поженились, я узнала, что у него имеется тетрадь со
старинными рецептами. В нее он записывал составы различных травяных настоев, отваров и
даже заговоров - практически против всех болезней. Он эти приемы народной медицины
начал записывать еще до войны, за своей бабкой. Он мне рассказал, что она была известной
ведуньей и лечила до революции и в двадцатые, и в тридцатые годы жителей всех деревней в
округе. К ней даже из городов приезжали интеллигентные люди, - те, от которых врачи уже
отступились. Бралась она не за каждого - но тех, кого начинала лечить - непременно ставила
на ноги, каким бы тяжелым заболеванием человек не страдал - даже, вроде бы, раком. Слух о
ней шел по всей губернии... Выздоровевшие люди потом и деньгами ее благодарили, и товары
привозили, а уж насколько признательны ей были... Земные поклоны били - почти как
святой... Бабка в коллективизацию, когда был жуткий голод, умерла - как и вся семья
Николая... А его, моего Николеньку, - он тогда подростком был - взял к себе в город, в свою
семью, один из тех, кого спасла бабка. Интеллигентный человек - врач. Он стал для Николая
вторым отцом, выучил его. Это по его стопам Николай пошел именно в медицинский... Но я
отвлеклась... О чем это я...
Ах да, о Николенькиной тетрадке... Сейчас, когда мода пошла сначала на мумиё, потом
на экстрасенсов, на Джун всяких, можно, пожалуй, поверить, что бабкиными снадобьями
можно что-то вылечить. А тогда... Тогда даже я над моим Николаем подшучивала: шаман ты,
говорила, и мракобес. А он относился к своему травяному увлечению очень серьезно, и чуть не
каждое воскресенье уходил в горы, в лес. Возвращался с кучей трав, а потом весь день
сортировал их, сушил...
И еще одно увлечение появилось у Николая: рыбалка. Удочки, самодуры, крючки,
наживка... Причем охотился он не за всякой рыбой - бычками, ставридой, кефалью... (Кстати,
рыбалка тогда была существенным подспорьем к скудному послевоенному рациону.) Нет, мой
Николенька охотился только на одних только акул.
Да, Настенька, не удивляйтесь: в Черном море тоже водятся акулы. Конечно, это не
огромные людоеды - как в южных морях. Черноморские акулы по сравнению с ними -
недоростки, маломерки. Самые большие экземпляры метр длиной, а чаще и того меньше - с
полметра примерно. Акул здесь, на Черном море, называют катранами. И вот Николенька с
каждой своей рыбалки всегда приносил исключительно только катранов. Всю прочую случайно
пойманную рыбу он или выкидывал, или использовал как наживку для ловли этих своих
любимцев. Ох, и корила я тогда, помню его за такую бесхозяйственность!...
Я только много позже поняла, зачем ему эти катраны нужны... Но я забежала вперед...
Итак, Николенька сделал мне предложение... Я хоть и понимала, что очень уж он строптивый,
гордый да самолюбивый человек - к тому же красавец! - но при этом отдавала себе отчет,
что я его очень полюбила... Да что там! Я не могла даже представить себе жизни без него!...
Словом мы расписались... И нас даже сразу в горисполкоме поставили на льготную очередь на
получение благоустроенного жилья. Это ваш, Настя, дедушка Егор Ильич постарался - я уже
говорила, что он в горисполкоме занимал ответственную должность.
Я упоминала, что Николенька мой был очень разносторонним, увлекающимся человеком.
Но главным его увлечением и даже смыслом жизни являлась работа. И хотя онкология совсем
не тот раздел медицины, по которому он специализировался в институте, да и в войну он был
врачом-инфекционистом, Николай, тем не менее, с жаром взялся за новое для него дело. И
очень скоро его отделение стало лучшим во всей нашей больнице. Оно занимало первые места
в социалистическом соревновании, Николай Арсеньевич ездил в край и даже в Москву -
делился передовым опытом. Делегации к нему приезжали. И действительно, было на что
посмотреть. Чистота везде - идеальная (как он любил говорить - "морской порядок"). Врачи,
сестры и даже санитарки все внимательные. Больные - опрятные. Но главное заключалось
даже не в этом - а в том, что отделение под руководством Николая добилось исключительных
успехов в излечении больных. Онкология, как вы понимаете, Настя, - очень тяжелое
отделение, но вскоре после того, как Николай стал заведующим, процент смертности у него
пошел на убыль. От него своими ногами уходили даже те, кто считался безнадежным. Он
добивался стойкой ремиссии у пациентов с третьей, а то и с четвертой стадией канцера! И это,
представляете, в те годы, когда химиотерапия злокачественных образований делала еще, по
сути, первые шаги! А рентгенотерапия - только начинала применяться! Поэтому
неудивительно, что вскоре во всем городе стали говорить о Николае, как о кудеснике. Даже по
краю пошел слух о нем - и к нему, без всякого направления, стали приезжать люди из
деревень, сел, станиц: как правило, те, кому другие врачи уже вынесли смертный приговор. И
он, в нарушение инструкций, - всех брал. Только говорил больным: "Чуда не обещаю, но если
будешь меня слушаться - может, поживешь еще..."
Так и прожили мы с Колей первые полгода после нашей женитьбы... И радовались, и
смеялись, и ссорились... Новоселья ждали в исполкомовском доме... Уже и ордер получили и
собирались переезжать. Но... Беда, говорят, всегда приходит с той стороны, откуда не ждешь.
Так случилось и в тот раз.
Однажды вызывает меня главный врач нашей больницы, Ефрем Самуилович, -
замечательный был мужчина, умный, хитрый и всегда перед любыми инспекциями за своих
врачей и весь персонал стоял горой.
Что ж, прихожу я к нему.
Садись, говорит, Татьяна. А сам, я вижу, мрачнее тучи. Спрашиваю его: "Что случилось"?
"Неприятность, - говорит, - случилась. Сигнал, - говорит, - поступил на твоего
мужа".
"Что такое?"
"Пишут, - говорит Ефрем Самуилович, - что твой Николай, - вредитель. Что он под
видом лечения травит советских пациентов. Что он мракобес, шарлатан и убийца под личиной
советского врача. Пишут, что он, Николай Челышев, заставляет пациентов принимать под
видом лекарств всякие знахарские снадобья".
"Кто пишет", - интересуюсь я.
"Аноним, как всегда, - усмехается Ефрем Самуилович. - Благодари судьбу, что
доброжелатель пока, похоже, только одному мне, главврачу, написал, а не в горком партии или
туда. (Под этим туда, конечно, имелось в виду НКВД или уже было КГБ?). Я, - продолжил
главврач, - конечно, за твоего Николая горой, но - сигнал есть сигнал. Я разобраться обязан.
И тебя я раньше него вызвал потому, что Николай твой - человек взрывной, горячий. Так вот:
передай ему, чтобы он свою гордость засунул... Ну, он сам знает, куда ее засунуть... И если
будет разбирательство - пусть он все отрицает. Наотрез отрицает. Ничего неположенного он
больным не давал. Никаких снадобий он не использует. Лечит строго по инструкции. Так ему и
передай. Поняла?... А сейчас зови его ко мне в кабинет..."
...Рассказ о последнем эпизоде дался старушке с трудом. Настя видела: Татьяна
Дмитриевна сверх меры разволновалась. И Насте стало жаль ее - так жаль, что у нее даже
сердце заболело...
Настя вскочила, подсела к Татьяне Дмитриевне - на подлокотник кресла. Нежно обняла
старушку за плечо. Ласково сказала:
- Татьяна Дмитриевна! Не волнуйтесь. Все дело прошлое.
И предложила (а чем она еще могла ее утешить?):
- Давайте мы с вами немножко винца выпьем, а?
- Давай, - неожиданно разулыбалась Татьяна Дмитриевна и даже обратилась к Насте на
ты. - Только постой: у меня же ничего нет. Знаешь же, какие сейчас трудности со спиртными
напитками...
- Зато у меня есть. Я с собой привезла.
Настя порылась в дорожной сумке и достала бутылку вина.
- Вот, "Улыбка". У мамы в заказе была. А я у нее стащила. Вы, наверное, такое любите?
На этикетке сладкого вина призывно улыбалась томная красотка в стиле пятидесятых
годов.
- Да, миленькая, - прошептала бабушка Арсения и неожиданно поцеловала Настю.
Слезы показались на ее глазах. Она прошептала: - И Николаша мой это самое вино любил!...
Вот спасибо тебе.
Татьяна Дмитриевна резво вскочила и пошла на кухню за бокалами. А Настя осталась
рассматривать комнату. Все смотрела - и не могла насмотреться. Почему ж ей так хорошо
здесь? Что здесь особенного, в этой-то комнатухе? Одна сплошная бедность. Черно-белый
старый телевизор. Ветхий шкаф, забитый книгами. На стене - скромный коврик. Может быть,
дело в фотографиях, пришпиленных иголками прямо к коврику? В фотографиях, сплошь
посвященных двум мужчинам - двум главным мужчинам в жизни Татьяны Дмитриевны?
Фотографиях, на которых ее любимые Николашенька и Арсений... Они, двое, тут везде. Всех
возрастов, всех настроений. Вот Сенька - пузан, малыш-младенец. Арсений - пионер. Сеня
взрослый на большой официальной карточке, ниже бумажка с бабушкиной надписью:
"Арсений на доске почета газеты "Советская промышленность". А вот снимок молодого деда
Николая в обнимку с бабушкой Татьяной. Карточка вся выцвела, но видно, какие они здесь
счастливые, молодые, веселые; дед в старой гимнастерке, бабушка в ситцевом платье; рука
Николая Арсеньича вольно лежит на ее плече; за спинами плещется море... "Видно,
фотография как раз из тех, послевоенных времен", - подумала Настя.
Бабушка принесла бокалы. Настя откупорила бутылку, разлила. Они сделали по глотку.
- Я все-таки расскажу тебе, Настя. Пока я совсем не запьянела.
И Татьяна Дмитриевна продолжила свой рассказ. Теперь он порой прерывался долгими
паузами. Иногда на глазах старушки показывались слезы, и тогда Настя подсаживалась к ней,
обнимала, переводила разговор на пустяки - и только слегка успокоившись, Татьяна
Дмитриевна продолжала рассказывать, порой от волнения перескакивая с пятого на десятое...
И уже позже - ночью, перед тем, как заснуть - Настя восстановила дальнейший ее рассказ в
хронологическом порядке...
...Разбирательство по "сигналу", поступившему на Николая Челышева, пришлось сделать
открытым. Созвали партийное собрание больницы. И хотя оба, Николай Арсеньевич и Татьяна
Дмитриевна, были беспартийными, их пригласили присутствовать.
Планировалось, что сперва выступит парторг, затем слово дадут главврачу Ефрему
Самуиловичу. Главврач поведает собравшимся об успехах возглавляемой им больницы, особо
останавливаясь на достижениях, которых добилась гордость лечебного учреждения -
отделение онкологии. Затем выступит заведующий отделением Николай Челышев. Расскажет о
том, как он организует лечебный процесс (в свете указаний мудрого вождя, великого учителя
Иосифа Виссарионовича Сталина), а потом гневно открестится от облыжных домыслов в том,
что в его отделении якобы занимаются знахарством. Затем по очереди возьмут слово двое
партийных из отделения: медсестра и врач. И оба подчеркнут, что своих успехов онкология
добилась именно благодаря руководству замечательного врача и организатора лечебного
процесса Николая Челышева.
Однако на открытом партсобрании все пошло наперекосяк... Сначала, впрочем,
разбирательство происходило по намеченному сценарию. Сказал речь парторг, затем главврач.
Наконец предоставили слово Николаю Челышеву.
Он встал. Глаза его были красными. В руках он держал стопку бумаг - как впоследствии
выяснилось, подлинных историй болезни, куда он вносил, какие препараты и в какой дозировке
в действительности прописывались больным.
- Дорогие товарищи, - глухо сказал Челышев. Голос его дрожал: - То, о чем написано
в анонимном письме, правда.
По залу пронесся глухой недоуменный ропот.
- Нет, конечно, неправда, - быстро поправился Николай Арсеньевич, - что я
умышленно травлю советских людей, что выписываю им под видом лекарств опасные для
жизни препараты. Но правда состоит в том, что порой я лечу пациентов не по инструкции.
В зале снова раздался вздох недоумения, а затем все на местах разом заговорили.
Донеслись возгласы: "Что он сказал?... Лечит не по инструкции?! Да он в своем уме?!"
Председательствующий призвал зал к порядку и велел Челышеву продолжать. С этого
момента Николай Арсеньевич, видимо, перестал волноваться и заговорил бодро, резко, смело.
- Да, я нарушаю инструкции. - сказал он. - Нарушаю, когда нет иного выхода.
Нарушаю, когда становится очевидно, что летальный исход неизбежен. Когда тот факт, что
пациент умрет, не вызывает сомнений. Вот тогда - и только тогда! - я действительно
начинаю применять в его лечении препарат, не утвержденный Минздравом.
В зале опять раздался ропот - но если после первых слов Челышева на него смотрели как
на странного чудака, то теперь у собравшихся врачей, медсестер и нянечек не осталось никаких
сомнений в том, что Николай Арсеньевич - опасный сумасшедший. Шутка ли! Человек, по
сути, признается в незаконном врачевании! Во всеуслышанье! На партийном собрании!... Да он
сам себе подписывает приговор!
Вокруг выступавшего мигом образовалось свободное место. Те, кто окружал его,
мгновенно отодвинулись или пересели. Все, за исключением Татьяны Дмитриевны. Та сидела
рядом с Николаем, ни жива ни мертва, с нарастающим ледяным ужасом в груди. Она не знала,
что делать. На ее глазах погибал любимый человек, но она не могла помочь ему!
А Челышев продолжал:
- Препарат, применяемый мною для лечения, изобрел и разработал я сам. Он прост в
приготовлении. Он дешев, потому что основан на природных компонентах. Настой из трав,
кореньев и вытяжка из плавников черноморской акулы - катрана. И все! Могучей
отечественной индустрии не составит труда наладить его промышленное производство. Но
главное - главное, товарищи! - заключается в том, что он, этот мой препарат, - излечивает.
Да, он исцеляет, товарищи!
Гул в зале стал громче. С мест раздались выкрики мгновенно сориентировавшихся
товарищей: "Знахарь!... Мракобес!..."
Растерянный председатель по привычке призвал собравшихся к тишине и попросил
Челышева продолжить. (Впоследствии это припомнят и председателю).
- Возьмем, к примеру, историю болезни пациента Сорокина, - Николай Арсеньевич
старался быть спокойным и академичным, словно выступал на врачебной конференции, но гул
в зале сбивал его, и он говорил быстрее, чем нужно, почти лихорадочно. - Поступил в
отделение двадцать третьего февраля. Диагноз - рак двенадцатиперстной кишки. Четвертая
стадия. Неоперабелен. Первого марта Сорокин начал получать препарат, три дозы ежедневно.
Уже к двадцатому марта отмечена ремиссия. Размеры опухоли уменьшились. Кровь близка к
норме. Четвертого апреля Сорокин выписан из стационара. Состояние удовлетворительное.
Новообразование не пальпируется, кровь в норме... Вот еще один случай. - Николай
Арсеньевич развернул другую медкарту. - Пациент Картунин...
- Челышев! - резко оборвал его главврач. - Кто дал вам право ставить эксперименты
на людях?! Кто позволял вам нарушать инструкции?! С кем вы согласовывали свои действия?!
- Свои действия я ни с кем не согласовывал. - спокойно ответил Николай
Арсеньевич. - Поступал я так на свой страх и риск. И риск оказался, на мой взгляд,
оправданным. Из пятнадцати пациентов, получавших "препарат Челышева", у двенадцати
отмечено стойкое улучшение. Сообщение о своем препарате я уже послал в Москву, в
Минздрав. Я предлагаю провести исследования и апробацию препарата здесь, на базе нашей
больницы, моего отделения. Я уверен, что он будет признан и послужит укреплению здоровья
всех советских людей...
- Сядьте, Челышев!! - рявкнул главврач. - Хватит!! Я лишаю вас слова! Прекратите
вашу идеалистическую, поповскую агитацию!...
Татьяна Дмитриевна потянула Николая Арсеньевича за рукав. Она понимала, что
произошла катастрофа, что вряд ли ее молодой муж выберется из этой переделки, не пострадав
- и ей было странно, отчего он не понимал этого...
Далее собрание пошло совсем иначе, чем планировалось. Коллектив вынужден был
отреагировать на странный демарш доктора Челышева. Выступили многие - человек десять
или двенадцать: санитарки, медсестры, врачи. И все они оказались, конечно же, единодушны.
"Челышев злостно нарушил кодекс советского врача". "Челышев занимается незаконным
врачеванием". "Челышев нарушает инструкции, и потому заслуживает самого сурового
наказания". Это были самые мягкие высказывания. "Шарлатан, идеалист, отравитель,
вредитель, убийца в белом халате", - так говорили те, кто лучше других держал нос по ветру.
В тот вечер в конференц-зале больницы отчетливо запахло кровью...
В итоге собрание закончилось принятием резолюции: "Гневно осудить врача Челышева
Н.А. за незаконное врачевание, шарлатанство, отрыв от коллектива, высокомерие и
политическую близорукость". Весь коллектив проголосовал "за". Двое воздержались: сам
Николай Арсеньевич и Татьяна Дмитриевна.
Когда расходились, от Челышева и от его молодой жены все шарахались, как от
зачумленных. Никто не смел не то что приблизиться - даже посмотреть в их сторону.
А когда Челышевы вернулись домой (они жили теперь в больничном флигельке, в
квартирке Татьяны Дмитриевны), с ней случилась истерика.
"Дурак! Дон Кихот!... - кричала она, вся в слезах, на своего Николая. - Да ты
понимаешь, что ты наделал?! Ведь тебя возьмут, ведь ты сам себе приговор подписал! Зачем, ну
зачем ты метал перед ними бисер?! Кого и зачем хотел переспорить?!"
А Челышев только улыбался виноватой улыбкой и приговаривал:
- Ничего... Все будет хорошо, Танечка... Там разберутся... Там назначат комиссию и во
всем разберутся...
Потом Татьяна Дмитриевна бросилась ничком на кровать и выплакала буквально все глаза
- она оплакивала и Челышева, и свою молодость, и их любовь, и такую короткую жизнь
вместе... И, незаметно для себя, заснула. Проснулась она ночью от скрипа половиц и
постукивания кочерги. Челышев сидел перед печкой. Огонь озарял его грустное лицо. Николай
Арсеньевич бросал в печь подлинные истории болезни - те, в которых он упоминал о
препарате. Помешивал золу кочергой.
Во сне Татьяне Дмитриевне приснилось решение. Оно было таким ясным, таким
соблазнительным... Она порывисто вскочила с кровати и бросилась к мужу. Обняла его,
прижалась к нему... - Коленька, давай уедем! - прошептала, прокричала, прорыдала она. -
Уедем! Вместе. Сейчас же. Соберем вещи - и на вокзал. Уедем! Куда угодно. Куда глаза
глядят. На Урал, в Сибирь, в Приморье. Страна большая. Устроимся работать - не по
специальности. На завод, в шахту, на лесозаготовки. Нас не найдут. Нас и искать не будут. Мы
спасемся и будем вместе, Коленька!...
- ...И знаете ли, Настя, - отступила в этом месте от своего рассказа Татьяна
Дмитриевна, - когда в пятидесятые годы стало известно о масштабах репрессий, выяснилось,
что подобным образом - как я предлагала в ту ночь Николаю - можно было спастись. Я знаю
одного человека из Ленинграда. Он работал в научном институте, и когда в тридцать восьмом
году там начались аресты, он взял и просто уехал. Сел в поезд, отправился куда глаза глядят...
Попал на Донбасс, устроился работать на шахту, причем даже под своим именем - и его никто
не тронул. Он спасся!... Спасся... - повторила она. - Да только мало оказалось тогда в стране
таких решительных людей...
Все сидели на своих насиженных местах, и покорно ждали, и даже когда было понятно,
что человек обречен, он думал, что все обойдется, во всем разберутся, и его минует чаша сия...
- Так же, как и Николенька в ту ночь, - продолжила Татьяна Дмитриевна. - Он тогда
меня обнял и стал шептать, что все будет хорошо, во всем разберутся, из Минздрава пришлют
комиссию и его даже наградят... Он убаюкал меня, а на следующее утро получилось, что
он вроде бы прав!...
Татьяна Дмитриевна спокойно отправилась на работу. Ничего, казалось, не переменилось.
Она ловила на себе испытующие взгляды и слышала за спиной шепотки - однако вслух никто
из медперсонала даже словом не обмолвился о том, что произошло вчера на собрании. Работали
как раньше, как всегда. Николай Арсеньевич выхлопотал себе отпуск по семейным
обстоятельствам - в связи с переездом на новую квартиру. Главврач подписал ему заявление,
и хоть выглядел он мрачнее тучи, ничего не сказал. Так прошло два дня. Татьяна Дмитриевна
по-прежнему работала, Николай паковал для переезда вещи. В воскресенье Егор Ильич
Капитонов, как и обещал, дал Челышевым грузовик. Они благополучно перебрались на новую
квартиру - в эту, где впоследствии родился Игорь, отец Арсения (а потом и сам Арсений). В
эту самую, где они сидят и сейчас... Николай Арсеньевич и Татьяна Дмитриевна даже
отметили, скромно, вдвоем, новоселье. Выпили разведенного спирта, закусили сушеной
рыбой... "Вот видишь, все обошлось..." - прошептал ей тогда, засыпая, Николенька. И сама
Татьяна Дмитриевна подумала: "В самом деле, может быть, все обошлось? Там не обратили
внимания на выходку Николая? Иначе зачем они дали возможность нам переехать?" А в ночь
после новоселья, с воскресенья на понедельник, Николая Арсеньевича взяли... Как оказалось
впоследствии, в то же утро арестовали и главврача Ефрема Самуиловича, и парторга больницы.
Татьяна Дмитриевна замолчала - казалось, надолго. Ее лицо застыло.
- Что я могу еще тебе рассказать, Настенька? - наконец вздохнула она. - Николай
Арсеньевич вернулся из лагерей в пятьдесят пятом, через восемь лет... Через восемь очень
долгих лет. Весь худущий, весил сорок пять килограммов. И с туберкулезом. Но, слава богу,
что вернулся живым... Ефрем Самуилович, главврач, не вернулся вовсе... И парторг больницы
- тоже... А как мы жили те восемь лет без него... Как я жила... Это совсем другая, отдельная
история... И как жил - точнее, существовал - там, в лагерях, Николай Арсеньевич, - тоже...
Хотя, конечно, даже мне Николенька о том, что творилось там, никогда не рассказывал правды.
Всей правды... Как не расскажет тебе всей правды наш Арсений, когда вернется...
- А что - мои старики? Егор Ильич и Галина Борисовна? Они помогали тогда вам? -
спросила Настя.
Татьяна Дмитриевна вздохнула.
- Сам Егор Ильич никогда не распространялся, но... Я точно знала, что Егор пытался
спасти арестованных - или хотя бы как-то облегчить их участь. Особенно - Николая
Арсеньевича... Он, Егорушка, рисковал. В те годы даже это божеское дело - заступиться за
ближнего - было смертельно опасным. Может быть, его хлопоты помогли, и поэтому не
арестовали меня. Может, благодаря его заступничеству врачей не расстреляли, а дали по
двадцать пять лет лагерей...
- Всего лишь... - горько усмехнулась Настя.
- Да, всего лишь... Тогда ведь за пару неосторожных слов сажали. Брали вообще ни за
что, по бредовым доносам. А тут... Если взглянуть на дело глазами следователей и подходить к
нему по меркам того времени - налицо была самая настоящая диверсия. Шутка ли: врач,
дипломированный специалист поит больных каким-то бабкиным снадобьем. И хуже того: в
открытую признается в этом на партийном собрании!... Самая настоящая контрреволюционная
агитация...
- Какое счастье, что он вернулся... - вздохнула Настя, имея в виду Николая
Арсеньевича. Но подумала она о своем - об Арсении. И о том, когда вернется он. И -
вернется ли?!
- Ах, какое счастье, что сдохла эта сволочь, этот Сталин проклятый! - с чувством
произнесла старушка. Настя никогда не слыхала от Татьяны Дмитриевны столь крепких
выражений. - Иначе и Николенька бы мой погиб, как другие... Ну, а твои родные... Вскоре у
Галочки появилась Ирка - то есть твоя, Настя, мама, - Ирина Егоровна... А в сорок восьмом
или сорок девятом году Егора Ильича перевели на другую ответственную работу - сначала в
край, а потом, вскоре, в Москву... Скучно мне после их отъезда стало...
- А вы уже беременны тогда были? - вдруг спросила Настя.
Татьяна Дмитриевна как-то странно посмотрела на нее.
- Ну да. - проговорила она. - Была беременна Игорьком. Игоречком, царствие ему
небесное, папой твоего Арсенечки. Ох, и тяжело, помню, мне с Игоречком было... Отпуск по
родам - три месяца. Работу не бросишь - жить на что-то надо, да и не было тогда принято,
чтоб не работали... Бабушек-тетушек нет. В яслях Игорек болел. С няньками - тоже болел.
Двадцать семь нянек, я посчитала, у него было!... Можешь себе представить, Настя: двадцать
семь!...
Жела
...Закладка в соц.сетях
