Жанр: Детектив
Добрый ангел смерти
...ась
очередь.
- У вас булки не найдется? - спросил я.
- Ты что! - усмехнулся молодой парень-продавец.
- А черного хлеба? Есть очень хочется, - признался, давя на жалость. -
Я
только с поезда...
Парень вздохнул, не убирая с лица улыбки.
- Дай-ка руку, - сказал он.
Я, не совсем понимая что и зачем, протянул ему в окошко руку, думая,
что
положит он мне в ладонь какой-нибудь дармовой "сникерс". Но парень
наклонился
на пару секунд, а потом я почувствовал, как по моей ладони расползается чтото
липкое.
- Хоть так поешь! - сказал он мне.
Я вытащил руку из окошка - моя ладонь была намазана сантиметровым
слоем
черной икры.
Поблагодарив своего "кормильца", я отошел от киоска, еще не
совсем
понимая, как я буду это есть.
- Подходи еще! - крикнул мне в спину парень. Я шел по улице, держа на
весу
свою намазанную икрой ладонь. Время от времени подносил ее ко рту и
слизывал
языком приятные солененькие икринки. Ощущение праздника города стало
настолько
явным, словно праздник этот перенесся внутрь меня. Я уже не завидовал тем,
кто
загодя запасся булками - мне тоже было неплохо. У случайного встречного
я
спросил, как пройти к порту. Он сделал рукой жест сеятеля и я понял, что
порт
здесь огромен и пошел вслед за направлением его жеста, полизывая
свой
односторонний бутерброд.
К вечеру, слизав с ладони всю икру и обойдя несколько огромных
портовых
пристаней и не найдя ни одного пассажирского теплохода, не снимая рюкзака,
в
изнеможении я присел в парке возле памятника Кирову. Было еще светло.
Я
понимал, что стоит поглубже пообщаться с местным населением, и я найду то,
что
мне надо. Но так не хотелось ни с кем общаться - у меня уже имелся
жизненный
опыт случайных встреч со случайными последствиями. Будь это обычный день, я
бы
купил в газетном киоске карту города и все бы сам нашел. Но все киоски,
кроме
тех, в которых граждан намазывали икрой, были закрыты. И я сидел, отдыхая
на
зеленой парковой скамейке, тяжелой, с чугунными литыми боковинами. Сидел
в
полном одиночестве и даже прогуливающихся горожан вокруг не видел.
Отдохнув с полчаса, я вышел из парка-сквера и снова оказался на
городской
улице. Оглянулся по сторонам и увидел открытое кафе. Над входом висела
широкая
деревянная доска, много раз перекрашенная. Подойдя поближе, понял
что
перекрашивалась она из-за часто менявшихся названий. Сейчас кафе
называлось
"Моряк". Внутри светили неяркие лампы, покрашенные в красный и желтый
цвета.
Без всяких абажуров они торчали из прикрученных к низкому потолку патронов.
На
прилавке стояла батарея бутылок водки - "Фронтовая", "Пугачев",
"Слезинка",
"Каспийская волна"... Выбор названия здесь точно присутствовал, но водки мне
не
хотелось.
- Чего? - прокуренным голосом спросила меня женщина за прилавком.
- Вино есть?
- Портвейн по тыще за стакан.
Я взял стакан розового портвейна, расставшись с мятой российской
тыщей.
Присел за неустойчивый пластмассовый столик. Прислонил к стенке свой
рюкзак.
Отхлебнул из стакана. Вкуса не ощутил, но ощутил тепло, побежавшее вниз
по
усталому телу.
В кафе забежала какая-то бабка.
- Нюрка, одолжи три тыщи! - крикнула она. Буфетчица дала бабке деньги,
и
та так же быстро выбежала.
Потихоньку попивая портвейн, я добрался до половины стакана
и
почувствовал, что пьянею. Надо было чем-то закусывать, но алкогольная лень
уже
расползлась по телу. Я машинально поднес ко рту ладонь из-под черной икры
и
лизнул ее языком. Вкус икры словно въелся в кожу, и я продолжал с
удовольствием
слизывать невидимые икринки с ладони, запивая их портвейном. Пока не заснул
там
же, сидя, склонив голову на шаткий стол и этим сделав его более устойчивым.
Разбудил меня страх, проникший в протрезвевшее, но еще сонное сознание.
Я
поднял голову от стола - в кафе было темно, хотя из единственного
зарешеченного
окошка пробивался внутрь устойчивый утренний свет. В голове
присутствовала
винная тяжесть, но она не очень мешала думать. Я огляделся, подошел к двери
-
она была закрыта снаружи. Естественно, что в кафе я был один. На
сумрачном
прилавке так же стояли водочные бутылки. Я нашел выключатель возле
входной
двери. Включил свет. За стойкой бара увидел электрочайник и банку
растворимого
кофе. Заглянул в подсобку, нашел там умывальник и умыл лицо. Сделав себе
кофе,
налил в него пару капель "Фронтовой" водки и снова сел за свой столик. Теперь
в
голове прояснилось, да и свежесть как-то понемногу стала возвращаться в
мое
тело. Правда, хотелось есть, но когда пьешь кофе - мысли о еде отходят
в
сторону. Мои часы показывали полдевятого.
В девять скрежетнул замок входной двери и в кафе хлынул поток
солнечного
света.
- А, проснулся! - прозвучал прокуренный, но дружелюбный голос хозяйки.
-
Чё эт тебя так от одного стакана вырубило-то?
Я пожал плечами.
- А я смотрю, - продолжила она, уже зайдя за прилавок и натягивая
белую
блузку на серую футболку, - взял-то только один стакан, и пришел вроде
трезвым,
а развезло. Да еще с рюкзаком. Ну, думаю, если вытащу его на улицу и к
стежке
прислоню - проснется - ни рюкзака, ни одежды не будет... Взяла тебя,
голубчика
киевского, и здесь оставила...
- А откуда вы знаете, что я из Киева? - удивился я. Она открыла
ключиком
какой-то ящик под прилавком и опустила на прилавок мой паспорт.
- Что ж ты думаешь, я буду кого-то без проверки в своем
хозяйстве
оставлять? На!
Я поднялся, взял свой паспорт и тут же машинально пощупал карман,
где
вместе с паспортом лежал бумажник.
- Да ты что, голуба? - она усмехнулась. - Ничего я там у тебя больше
не
искала. А кабы и искала, то где-нибудь пониже, да у пьяненьких-то этого и
не
найдешь... А ты хозяйственный... Коля... Еще кофе хочешь? Или похмелиться?
- Я бы позавтракал... - осмелев от ее же фамильярности, произнес я.
- Щас, яичницу будешь?
Минут через пятнадцать я уже жадно ел яичницу, а она сидела рядом
за
столом, придавив его своими острыми локтями, и смотрела на меня
внимательно,
как мать или следователь. Ее доброта спровоцировала меня на откровенность, и
я
рассказал ей, что хочу добраться Мангышлака. Правда, не говорил зачем.
Просто,
сказал, хочется прикоснуться к пескам, по которым ходил Шевченко.
- Во времена! - вздохнула она. - Раньше то по Ленинским местам, то
по
Брежневским, а теперь у каждой республики свой идол.
- Ну почему идол? - не согласился я. - Нормальный человек был, в Питере
с
друзьями гусей воровал и жарил...
- Ну да! - удивилась она. - Как Паниковский!..
Покормив меня, она обслужила "транзитного" посетителя, забежавшего
выпить
свои утренние сто грамм и тут же умчавшегося дальше.
- До Мангышлака прямиком тебе отсюдова не добраться, - сказала
она,
вернувшись к моему столику. - Если хошь, я разузнаю, как лучше.
- Пожалуйста! - попросил я.
- Ладно. Поработай здесь пока за прилавком, - деловито сказала она. -
Вся
водка по тыще сто грамм, вино - тыща за стакан. А я через часик вернусь...
Да,
паспорт дай!
Я протянул ей свой паспорт.
- И еще, - добавила она. - У тебя чем платить есть?
- Немного есть...
Оставшись один в кафе, я стал за прилавок и посматривал оттуда в
открытые
входные двери, открывавшие мне яркий, весь в солнечном свете поставленный
в
высоту прямоугольник улицы, изредка пересекаемый прохожими.
Зашел мужик лет пятидесяти, в тельняшке и небритый.
- А Нюрка где? - спросил он.
- Через час будет.
Он кивнул и ушел, ничего не выпив.
Потом зашли две серьезные и со вкусом одетые женщины, тоже в
возрасте.
Взяли по сто грамм водки. Тут же, не присаживаясь, выпили и ушли.
Наконец вернулась Нюра. Я к этому времени так освоился в кафе,
что,
казалось, смог бы в нем прижиться и обосноваться без трудностей.
Только
хотелось ли мне этого? Нет, мне хотелось на Мангышлак, хотя что там меня ждет
-
неизвестно. Но, может, потому так и хотелось туда добраться? Да и вообще,
ждет
ли меня там хоть что-то? Не возникни эта глупая ситуация со складом
детского
питания, никуда бы я сейчас не поехал. Просто был пункт А, из которого
надо
было бежать в пункт Б. Хорошенькая задачка! В самом деле, ничто так не зовет
в
путешествие, как опасность для жизни.
- Ну что, голуба, через пару дней рыбзавод пойдет по каналу на
Каспий.
Хошь, можешь с ними, я договорюсь.
- А куда он плывет?
- Рыбзавод же эт, а не корабль. Он будет на Каспии стоять, потом то ли
в
Гурьев, то ли куда еще на отгрузку консерв пойдет...
- А как же я до Мангышлака?
- Там разберешься, к нему много суден подходят... У меня там
подружка,
Дашка, работает. Она тебе поможет...
Этой случайной встречей я остался доволен. Даже прокуренный голос
Нюры
звучал для моих ушей приятно и заботливо. До отхода рыбзавода я оставался в
ее
кафе, помогая ей и подменяя иногда. И ночевал там же, отдавая ей на
ночь
паспорт и оставаясь закрытым снаружи. А через три дня отвела меня Нюра утром
в
порт и передала с рук на руки своей подруге Даше - круглолицей женщине
лет
тридцати пяти, похожей издалека на ярко одетую банку сгущенного молока.
16
Неуклюжая прямоугольная многоэтажка плавучего рыбзавода отвалила
от
причала в полдень. Я стоял на палубе третьего этажа, и казалось мне, что
не
рыбзавод отвалил от причала, а сам город оттолкнулся от нас и поплыл
куда
подальше. Солнце в этот день было особенно зловредным - висело оно вроде
бы
невысоко и жарило вовсю. Железо плавучего увальня было так раскалено -
хоть
яичницу жарь. Окружившую рыбзавод духоту мог разогнать только волжский
ветерок,
но воздух был неподвижен. Рыбзавод не плыл, а едва заметно полз по
гладкой
воде, так медленно полз, что даже волжская поверхность не
реагировала,
оставаясь тревожно неподвижной.
- Эй котик! Чего стоишь, пошли в каюту! - окликнула меня Даша.
Я вернулся в каюту, которую до этого и рассмотреть не успел, лишь
рюкзак
закинул и вышел. Каюта была двухместная, маленькая, с квадратным
окошком,
занавешенным куском салатовой материи. В углу у железной овальной двери
был
умывальник, под ним - мусорное ведро. Под окошком стоял столик с будильником
и
тяжелой пепельницей из литого стекла. По бокам каюты, как в купе
поезда,
располагались две узкие койки, аккуратно застеленные, с подушками,
стоявшими
по-наполеоновски одним углом вверх.
- Вон та твоя, - указала мне Даша на правую койку. - Будешь днем
здесь
сидеть, а вечером, когда народ пьяный - гуляй себе по палубам, только
не
заблудись!
- А плыть долго? - спросил я.
- Смотря куда, - рассудительно ответила Даша. - Тебе ж до этого,
до
Комсомольца надо?
- До какого комсомольца?
- Ну залив Комсомолец.
- А зачем он мне?
- Нюра сказала, что ты на Мангышлак хочешь? Так это самая ближняя
точка,
после Гурьева мы туда пойдем, а потом уже в другую сторону, до Мумры...
Я задумался. Залив Комсомолец? И название какое-то не казахское, да еще
и
неизвестно, как мне оттуда потом выбраться? Что там есть? Порт? Город?
Рыбацкая
деревня?
- Даш, а там что, приставать завод будет? - спросил я.
- А чего ему там приставать? Нет, рыбу примем от тралеров,
покрутимся
денек-два и дальше.
- А как же я сойду?
- Договоримся с каким-нибудь судном, - уверенно пообещала Даша. -
Ладно,
сиди тут, если захочешь - водка в тумбочке под столиком, вода в кране. Там же
в
тумбе консервы, если проголодаешься. А мне на летучку надо.
Плавно открылась и закрылась тяжелая овальная дверь. Я остался
один.
Присел на свою кровать. Потянулся к окошку и, отодвинув самодельную
салатовую
занавесочку, выглянул на волю. Перед окошком, метрах в двух, был
виден
покрашенный серой краской бортик, за которым проплывал мимо невидимый
берег.
Только полоска голубого, пропеченного солнцем неба - вот и весь вид из окна
на
знаменитую волжскую природу.
Я прилег на койку и прислушался к тишине. Тишина оказалась
довольно
громкой - какие-то глубинные жужжания и шумы, казалось, отовсюду проникали
в
каюту. Но отсутствие резких звуков делало эти шумы мирными, естественными,
как
шум природы. Все это было хорошим фоном для размышлений.
Мне вспомнился только что отчаливший город Астрахань. Вспомнился
с
благодарностью. Я поднес правую руку к носу, понюхал ладонь и
улыбнулся
устойчивому запаху черной икры. Потом автоматически подставил под нос
вторую
ладонь, и тут уже крепкий запах корицы победил соленый запах икры. Это меня
не
огорчило, наоборот - я словно получил еще одно доказательство
разнообразия
жизни и ее запахов. И вспомнил Киев, Пущанское кладбище, папку с
рукописью,
вытащенную из могилы. Дальше вспоминать Киев не захотелось, и я снова
понюхал
ладонь правой руки. Меня позабавило, как запах мог переключать воспоминания
и
мысли. Я улыбнулся недавнему прошлому ленивой, немного сонной улыбкой.
И
задремал.
Вечером, вернувшись с работы, Даша отпустила меня "погулять".
Чтобы
действительно не заблудиться - была у меня такая боязнь - я гулял по
своему
этажу. Вышел на палубу и минут за двадцать не спеша, останавливаясь
и
осматриваясь, обошел по периметру всю махину плавучего рыбзавода. По
обе
стороны от него двигались назад, в сторону Астрахани, далекие, но
различимые,
скудно обсыпанные зеленью берега. Покрасневшее солнце зависло справа, и
видно
было, как ступает оно под мощной воздушной волной вечерней прохлады. В
воздухе
пахло рекой, ветерок ерошил волосы. Вечерняя свежая влажность бодрила.
И
бодрила, очевидно, не одного меня. Внутри рыбзавода бурлила жизнь. Из его
недр
по длинным железным коридорам, через занавешенные окна кают просачивались
на
палубу голоса, хохот, крики. И по мере того как солнце, опускаясь под
тяжестью
вечера, пунцовело и слабело, все громче доносились из недр рыбзавода эти
голоса
и шумы, и уже не возникало ни малейшего сомнения, что вот-вот они вырвутся
на
палубу, выплеснутся за борт и где-нибудь вдалеке, на одном из
берегов
какой-нибудь рыбак, сидя у костра, обернется на далекое плывущее
чудище,
светящееся десятками квадратиков окон и разливающееся по вечерней
Волге
множеством голосов.
Стемнело быстрее, чем я ожидал. Как-то внезапно меня обступила темнота,
и
эту темноту тут же подчеркнул квадрат желтого света, выпавший из окна чьейто
каюты. Я еще стоял, привыкая к темноте. А рядом уже кто-то остановился -
две
фигуры, два огонька сигарет. Эти сигаретные светлячки то замирали, то
описывали
дугу - четкую и многократно повторяемую - от бортика палубы ко рту и обратно.
Я прислушивался, ожидая понять по голосам, кто это был. Но они
молчали.
Молчали минут пять. Вдруг один огонек сигареты падающей звездой полетел за
борт
и женский приглушенный голос сказал: "Так этому козлу и надо!". Второй
голос,
тоже женский, но позвонче, произнес "Ага!" и обе фигуры начали удаляться
от
меня, оставив позади на поручне бортика слабеющий огонек. Я подошел к нему
и
пальцем спихнул тлеющий бычок за борт. Посмотрел им вслед. Скрежетнул
железный
овал двери, выходившей на палубу из общего коридора.
Я решил еще постоять. Номер каюты я помнил и, находясь на своем
этаже,
заблудиться уже не боялся.
Минут через двадцать вернулся в каюту. Даша сидела в ситцевом халате
на
своей койке. На столике стояла початая бутылка водки, два гранчака и
большая
чашка с холодной водой.
- Нагулялся? - спросила она.
- Да.
- Выпьешь?
- Чуть-чуть...
Она налила в стаканы граммов по пятьдесят.
- Паскудный день сегодня, - пожаловалась она, протягивая мне стакан.
Я взял стакан, уселся на свою кровать в изголовье, поближе к
столику.
Посмотрел на Дашу - какую одежду она ни надевала, все равно
удивительная
округленность ее тела словно выпирала из этой одежды. Округленность эта
была
как бы продольной, только большая приподнятая грудь нарушала
ощущение
всесторонней гладкобокости.
- Ты чего впялился? - с улыбочкой спросила Даша. - Красивой бабы не
видел?
Пей давай!
Чокнулись и выпили. Даша схватила чашку с водой, запила. Потом
Протянула
ее мне. Я тоже отглотнул.
- Есть хочешь? - спросила Даша. Я кивнул.
Она наклонилась, щелкнула дверцей тумбочки под столом и вытащила
оттуда
банку рыбных консервов.
- Эт наши, - не без гордости сказала она. - В масле. Она умело
взрезала
банку коротким самодельным ножом, каким обычно работают сапожники. Достала
из
тумбочки две вилки и передала одну мне.
Ели мы громко и с удовольствием. Опустошили банку за пару минут. Потом
она
спросила:
- Еще?
Я кивнул, и история повторилась. После второй банки на душе
наступило
умиротворение. Мы выпили еще грамм по пятьдесят.
- Паскудный денек сегодня был... - протянула она, опустив на стол чашку
с
водой. - Сначала конвейер не запускался, потом замыкание в автоклавном
цеху,
потом этот козел Мазай... инженер по охране труда... с утра пьяный и
всех
подряд щупает... Нет, чтоб по-человечески, вечерком, на палубе, а то прямо
в
цеху! И чего ты щупаешь, если он у тебя висит, как покойник? А? Чего
щупать?
Тьфу!
Я слушал Дашу, и хоть водка немного расслабила меня, но ее слова
заставили
немного напрячься, словно я оказался перед львицей, готовой к прыжку.
Однако
минуты через три я понял, что мои опасения напрасны. Даша переключилась с
Мазая
на укладку каспийской сельди в бочки и теперь с азартом говорила о
вкусе
слабозасоленной рыбы.
- Я тебя туда ночью отведу, когда все пьяные. Возьмем из загашника и
прямо
у бочки - это, как в раю! никогда не забудешь! Ты еще выпьешь?
Я кивнул. Она доразлила водку по стаканам.
- Больше сегодня не будем, - сказала Даша, пряча пустую бутылку под
стол.
- Экономика должна быть экономной. Терпеть не могу ходить, как тут, по
каютам
под утро и выпрашивать по сто грамм... Свое должно быть своим!
Мы выпили. Она опять запила из чашки, потом отошла к умывальнику,
набрала
еще холодной воды и вернулась к столику.
- Ты не думай, я-не пьющая, это так, для закалки и борьбы со
временем...
Делать-то тут нечего. Плывешь, работаешь, пьешь. А как домой приедем или
где
стоим - тут уже можно и культурно пожить. Книжку купить, в кино... Ты вот
сам
книжки читаешь?
- Да.
- Хорошее это дело - книжки читать... - Даща кивнула и
замолчала,
задумавшись.
- Только одного этого мало, - минуты через две добавила она, вынырнув
из
своих размышлений и уставившись мне в глаза.
Глаза у нее были карие.
В окошко каюты кто-то постучал.
- Чего? - крикнула Даша.
- К тебе можно? - спросил хрипловатый женский голос. - Поговорить...
- Нет, нельзя, Катька. Завтра в цеху наговоримся! За окном
прозвучали
удаляющиеся не по-женски тяжелые шаги.
- Поговорить ей захотелось! - недовольно мотнула подбородком в
сторону
окна Даша. - Как Ваську у меня увела - так говорить не хотелось, а как он ее
на
хрен послал, так сразу "к тебе можно?" Ты если спать хочешь, не стесняйся
меня,
можешь раздеваться и ложиться. Я сейчас тоже, минут через пять....
Выйду,
папироску сперва курну...
Она поднялась с койки.
Оставшись один, я быстро снял джинсы и футболку и забрался под
легкое
одеяло. "Интересно, - подумал я, - а что бы делал Шевченко, окажись он в
моей
ситуации? Как бы он отнесся к этой Даше? Распространилась бы его
жалобная
любовь к женщинам и на нее, сильную и по-матерински грубовато-добрую? Ведь и
в
ней есть что-то от "родины", неважно - от какой. Действительно, словно
само
собой сравнение напрашивается - женщина-страна. Самодостаточная,
решительная,
независимая..."
За окошком прошел, негромко матерясь, какой-то мужик. Когда его
гулкие
шаги затихли, мысли мои побежали уже в другом направлении. Я думал о будущем,
о
ближнем будущем, навстречу которому я направлялся. "Было бы славно, -
подумал
я, - если б мне, русскому человеку, удалось найти эти записи Кобзаря. Чем
не
вклад в развитие дружбы между двумя братскими народами?!.." С этими мыслями я
и
заснул.
Весь следующий день мы плыли по Волго-Каспийскому каналу, который я
сперва
принимал за Волгу. Но Даша меня просветила.
- Погоди, котик, выйдем в Каспий - так спокойно не будет, - сказала
она
утром, выглянув в окошко, за которым если что и казалось спокойным, то
только
синее небо, ведь больше ничего видно не было.
Потом она ушла в свой цех и вернулась только к шести вечера. А я то
сидел
в раздумье, то дремал. В общем, набирался сил. Вечером бродил по
периметру
своего этажа, рассматривал обитателей рыбзавода, проходивших мимо в компаниях
и
поодиночке. Люди как люди, только глаза красные и у некоторых - горят.
Я
понимал, что жизнь и работа в одном и том же месте чревата
психологическими
отклонениями. Помню даже, как что-то нам в школе объясняли о
трудностях
одиночных и парных космических полетов - в том смысле, что хотеть
стать
космонавтом и быть им в реальности - это две печальные противоположности.
Но,
видимо, сравнивать трудности жизни на плавучем рыбзаводе с
трудностями
космонавтов просто грех. Тут было множество людей, разнополых,
разного
возраста. И в меру своего развития и воображения они находили
себе
соответствующий досуг. Да и тот факт, что на мне они даже взгляда
не
задерживали, показывал, что ни от одиночества, ни от недостатка новых лиц
они
не страдали.
Я прилег грудью на бортик и смотрел на плывущий вдалеке сероватый
берег.
Припухшее красноватое солнце висело на краю неба по другую сторону корабля,
и
поэтому тут особенно ощущалось приближение вечера. Внизу серебрилась вода.
Было
спокойно и в воздухе, и на душе. И люди, отстучав обувью по гулкому
железу
палубы, разошлись по местам, где намеревались то ли выпить, то ли
просто
поговорить.
Набравшись от влажного вечернего воздуха свежести, я вернулся в каюту.
Мы
снова ели консервы, пили потихоньку водку, запивая водой. И Даша
снова
ненавязчиво рассказывала о трудовых буднях.
- Завтра запускаем холодильный конвейер и консервную линию, - говорила
она
твердым голосом. - В холодильнике рыбы дня на четыре работы, как раз,
пока
начнем прием свежей - холодильник опустошим., Тонн десять консерв
закатаем...
Жаль, что в холодильнике одни сельдевые... Если и попадется какая белужка -
кто
ее заметит, тот и стащит. А я не на конвейере, я на ОТК буду в этот
раз...
Слушай, а чего ты на Мангышлак? Ты, часом, не маковый гонец?
- Нет, - я мотнул головой. - Я хочу посмотреть форт Шевченко... по
его
местам побродить...
- А он у вас что? - спросила Даша.
- Да так, поэт, борец за национальную идею...
- Вроде Жириновского?
- Нет, он был тихий, спокойный. Стихи писал про женщин... такие,
с
жалостью...
- Чё, ему женщин, что ли, жалко было?
- Было, - подтвердил я.
- Интересно, - искренне проговорила Даша. Задумалась. - Я вообще-то
стихи
не читаю. Про Анжелику читала несколько книг и "Мать" Горького. Горький
мне
больше понравился, но "Анжелика" - увлекательней. Не помню, кто ее написал...
А
стихи я так, и в детстве не любила. Только когда Роберт Рождественский
по
телевизору читал - слушала. Но это ж только по восьмым мартам он читал...
Она зевнула, прикрыв рот ладонью.
- Что-то спать хочется, - протянула усталым голосом. Потом, не обращая
на
меня никакого внимания, сняла с себя ситцевый в блеклых цветочках халат
и
осталась в трусах-шортах бежевого цвета и в ситцевом лифчике, тоже в
цветочек.
Забралась под одеяло.
- Свет выключи! - попросила она. - И водку допей, если можешь.
Нехорошо
слезы оставлять...
В бутылке действительно оставалось на донышке, и я вылил остатки водки
в
свой стакан. Потом выключил свет и со стаканом в руке прошел
внутренним
коридором на палубный периметр. Облокотился о бортик и посмотрел на
воду,
отливавшую то ли патиной, то ли старым потемневшим серебром.
На небе горели крупные звезды. Три штуки. Висели они невысоко, а над
ними
мельтешила прочая звездная мелочь, несметная, как ночная мошкара,
сбившаяся
вокруг одного-единственного дорожного фонаря.
За моей спиной горело окошко чьей-то каюты, за которым шел громкий
веселый
разговор. Звенели стаканы, вспоминались случаи из прошлого -
обычные,
происходящие с каждым по многу раз в жизни. Но тут, под веселье и водку,
они
слушались внимательно и уважительно, и даже я постоял, замерев,
минут
пятнадцать. Слушал и улыбался. Какой-то деревенский вечер получался. В руках
-
стакан с остатком водки. На небе - звезды, за спиной - окошко, за окошком
-
разговоры.
Я допил водку и, вернувшись в каюту, улегся и постепенно заснул
под
негромкое, но настойчивое похрапывание Даши.
На следующий вечер рыбзавод выплывал в Каспий. Ранние звезды ненавязчиво
и
неярко поблескивали на еще светлом небе. По периметру палубы
прогуливались
трудящиеся плавучего гиганта. Я стоял у бортика и смотрел на воду -
Даша
сказала, что как только войдем в Каспий, вода позеленеет.
Мимо с хохотом прошла компания женщин, и в воздухе около меня
задержался
запах свежей рыбы. Но буквально через полминуты свежий солоноватый
ветерок
согнал его.
Рыбзавод покачивался на невысоких волнах, и это было для меня
новым
ощущением. Раньше мне трудно было бы представить, что волнам окажется под
силу
раскачать эту махину, но теперь я уже понимал, что Каспийское море может все:
и
освежить, и накормить, и утопить...
- Эй, котик, не простудишься? - раздался за моей спиной голос Даши.
- Так ведь не холодно, - не оборачиваясь, ответил я.
- Тут такие ветерки на Каспии - враз просквозят, - со знанием дела
сказала
Даша. - Пойдем лучше в каюту.
Утром я проснулся с тяжелой головой. Рыбзавод все еще покачивался -
видно,
это и было причиной моего беспокойного
...Закладка в соц.сетях
