Жанр: Детектив
Ловушка горше смерти
...женщины. Когда она застонала, а потом взвизгнула,
хватая темноту разинутым ртом и изгибаясь в мучительном спазме, Марк
отвернулся, касаясь лбом холодной стены, перед ним плавало в темноте текучее,
как вода, лицо существа из его галлюцинации, и негромко проговорил:
— Я хочу ребенка. — Голос его звучал совершенно ровно, словно он
обращался к одному себе. — Мальчика. Я назову его Марком.
Рита приподнялась. В колеблющемся, как бы мигающем полусвете отчетливо
обозначились ее сильная, высоко вздернутая грудь с черными метинами сосков,
впалый живот.
— Хорошо. Я готова. В моем возрасте это уже трудно, но если ты
хочешь... пусть...
— При чем тут ты? — с горечью сказал Марк. — Мне нужен сын — и никто
больше. Женщины — это чудовищно.
В Туле, в вокзальном ресторане, не оказалось никакой воды, кроме
вошедшей в моду после Олимпиады фанты — отвратительного концентрата,
разбавленного воняющей хлором жидкостью из-под крана. Марк отодвинул
полусъедобный лангет с сухим рисом и вялыми ломтиками огурца с дырой посередине
и через весь зал направился куда-то в недра заведения.
Адвокат Дмитрий Константинович лениво поковырял в своем никелированном
корытце и бросил вилку, принявшись катать шарик из непропеченного хлебного
мякиша. Возвратиться в Москву электричкой Марк наотрез отказался, и теперь они
ждали проходящего скорого, коротая время за столиком. Ресторан в этот
полуденный час был почти пуст, неряхи официантки чесали языками, сбившись
кучкой у бара, у окна одиноко клевал носом ранний пьяный, не замечая, что
локоть его покоится в фаянсовой салатнице с остатками майонеза.
Марк вернулся, неся за горлышки потные бутылки боржоми.
— Ты всегда ездишь в Серпухов через Тулу? — спросил Дмитрий
Константинович. — Странный маршрут. Несколько шизоидный. Это необходимо?
— Прижилось, — отвечал Марк, усаживаясь и срывая крышки с бутылок. —
Пей. Это нейтрализует последствия здешней кухни... Сначала было необходимо. Я
соблюдал чрезвычайную осторожность. А сейчас стало привычкой. Или ритуалом,
если больше нравится. Когда случается ехать напрямую, начинаю испытывать
беспокойство.
— Почему ты не согласился, чтобы я тебя отвез?
— Ты сам видел. Посторонние на машине в Дракине... Как бы тебе
сказать... Допустим, если бы я въехал на стого-металке в Боровицкие ворота...
Адвокат наклонился, подставляя под стакан розовую мягкую ладонь.
Впервые за последние годы Марк позвал его взглянуть на то, что именовал
основным фондом
, и до сих пор Дмитрий Константинович не мог опомниться.
Насколько он понимал в живописи, его приятель обладал уникальным
собранием маленьких шедевров, отмеченным безукоризненным вкусом и выстроенным в
соответствии с известным одному владельцу сюжетом. Особняком стояло
Испытание
огнем
, но и оно, несмотря на свою очевидную древность и полную
противоположность русской школе первой трети двадцатого столетия, каким-то
образом вписывалось в концепцию собрания, паря над ним, как чужая суровая птица
в подмосковных небесах. Подлинность картины не вызывала сомнений, зрелость
мастера и блеск его техники — также. Таким вещам место в лучших музеях Европы,
а значит, и стоимость их исчисляется сотнями тысяч. Но то в Европе. Впрочем, и
здесь Марк мог позволить себе многое, ибо его страсть-ремесло приносила хорошую
прибыль. Кое в чем адвокат принимал участие сам и вполне мог прикинуть доходы
приятеля. Марк действовал чисто, ответственно, мгновенно ориентировался и
всегда стремился свести риск к минимуму. И тем не менее все это было зыбко и
недолговечно.
Двумя-тремя точными движениями Дмитрий Константинович смял шарик
мякиша, отщипнув лишнее, чего-то коснулся ногтем мизинца — и на свет глянула
бровастая косоротая физиономия. Казалось, вот-вот, как с экрана телевизора,
донесется гнусавый, с инсультной кашей во рту, старческий баритон.
Марк кивнул и повел углом рта.
— Поговаривают — совсем плох. Вряд ли дотянет до зимы. А ты,
оказывается, не забыл, как мы с тобой лепили из пластилина легионеров Красса.
Дошли, кажется, до сотни. У меня неважно получалось, зато твой центурион — это
было нечто... Помнится, твоя мама заставила нас после этого до ночи драить
полы.
Адвокат иронически покосился. Марк был начисто лишен способности
воспроизвести хоть что-нибудь на листе бумаги или в куске глины. Словно его
острый глаз и живое воображение при рождении не получили никакого инструмента.
В этом смысле его учеба на архитектурном была просто насмешкой. Тогда откуда
это звериное чутье на настоящие вещи?
—Да, — сказал он. — И в этом тоже ничего хорошего. Сменит его этот, как
его... интеллектуал. Он уже сейчас у руля. Вот кто подтянет резьбу. Ты у них
тоже числишься интеллектуалом?
Марк беззвучно засмеялся. За окном зала проплыл маневровый тепловоз,
пол дрогнул, звякнуло стекло в бра на розово-ржавой стене.
— Уволь, — сказал он. — Куда нам с нашим носом рябину клевать. Мы люди
простые, нас с четвертого курса поперли за неуспеваемость. Вот и перебиваемся с
хлеба на квас. И кстати, предпочитаю не вести разговоров о политике. Даже с
друзьями.
— Не нравишься ты мне, Марк, в последнее время, — вдруг сухо проговорил
адвокат. — Как-то ты переменился. Что происходит?
— Ровным счетом ничего.
— Ты никому не доверяешь, стал не в меру требователен и жесток с
людьми. Вокруг тебя никого не осталось. Ни-ко-го. Я не в счет. Я-то тебя люблю
такого, какой ты есть, хотя и со мной ты холоден. Тебе не кажется, что власть
над вещами постепенно заменяет тебе человеческие отношения? Или я ошибаюсь?
Марк склонил голову и прищурился в тарелку.
— Это очень похоже на то, что говорила Мила перед отъездом. Но я здесь
ни при чем. Разве мне нужна эта власть, о которой ты говоришь? Да и есть ли она
— это еще вопрос. Не я ими владею, а они мной. Иначе с какой стати я повез бы
тебя туда? И не надо этих драматических речей. Все люди, как известно, еще с
неандертальских времен делятся на охотников и собирателей, и разве я виноват,
что родился охотником-одиночкой с кровью собирателя в жилах? Еврей-охотник
встречается реже, чем еврей — председатель сельхозартели, но встречается. В
этом мире очень много возможностей, а человек обычно плывет по течению. Я —
выгребаю. Может быть, к какому-то берегу.
— Ты несчастлив, Марк, вот что я тебе скажу. Среди моих подзащитных мне
приходилось встречать похожих на тебя. Все они плохо кончили. Я понимаю, что
никакой успех невозможен без сознательного отделения себя от других. Хочешь не
хочешь, а приходится рвать с семьей, со средой, которая тебя создала, идти на
риск. Здесь источник настоящей тревоги, беспокойства, тоски.
Лучше всего такие люди чувствуют себя, оказавшись наконец в общей
камере. Будто вернулись на родину и заново обрели смысл жизни. По-своему
поучительное зрелище.
— Что-то ты больно суров сегодня. И потом — разве не каждому человеку
приходится покинуть тех, кого он любит, чтобы научиться любить иначе? Или я
ошибаюсь?
— Согласен. — Дмитрий щелчком сбил со скатерти голову генсека. — Звучит
изящно. Только ты забрел так далеко, что тебя уже не дозваться. Допустим, ты
завершишь свою коллекцию, окончишь сюжет, на чем-то остановишься. А дальше?
Дальше что?
— Я не думаю об этом. Кто вообще думает о таких вещах? Ты же не
размышляешь, куда податься, когда твои услуги станут никому не нужны?
— Тут и размышлять нечего. Они и сейчас ни к чему. Адвокатура — родимое
пятно буржуазной юстиции на теле советского судопроизводства, это детям
известно. Но дело не во мне, и не в твоих инстинктах, и даже не в заработанных
тобой деньгах, которые сами по себе ничего не значат.
— Зачем этот разговор, Митя? Я слушаю тебя и вспоминаю, как однажды в
Воронеже ранним утром шел на автостанцию. Куда-то там я собирался ехать в
область. Пустой проспект, солнце еще только встало, ясно, слева какие-то трубы
дымят, и дым расползается в вышине буроватым таким слоем. Асфальт мокрый, полит
недавно. И вдруг слышу звук — такой, знаешь ли, специфический шорох, как порыв
ветра в вершинах. Я остановился — ветра-то никакого нет, и сейчас же в трех
шагах впереди ударило, и асфальт лопнул... Удар был такой, что я буквально
подпрыгнул. И что ты думаешь — смотрю, из тротуара торчит какая-то штуковина из
авиационного сплава, килограмм этак на десять, излом блестит. Задираю голову —
никакой авиации и близко нету. Чисто. Откуда она взялась? Что это было? Почему
со мной и почему я остановился? Никаких комментариев... Ну, я и пошел себе
дальше. Я живу и именно этим и представляю угрозу для себя. Выходит, и тебе я
вынужден что-то доказывать?
— Какие уж тут доказательства... — Адвокат с силой выдохнул воздух и
взглянул сквозь желтое стекло на платформу. — Сколько осталось?
— Минут двадцать. Удивляюсь, как ты, при твоей профессии, ухитрился
сохранить совершенно девственные представления о людях. Это, знаешь ли, особый
дар. Тебе не приходило в голову, что на самом деле никто никому не нужен?
Человека интересует он сам, и лишь у черты он начинает думать о продолжении.
Обидно же уйти просто так, ни с чем. И глупо. Я, может, тоже хотел бы иметь
сына. — Марк встал, опираясь на обитое липким желтым винилом кресло. — Но есть
условие, почти не выполнимое. Этот мальчик не только во всем должен был бы
походить на меня, но и вообще не иметь в себе ни капли чужого — мыслей, крови,
запахов, желаний. Все мое: я, но моложе, чуточку тоньше, умнее и дальновиднее.
С острым чувством прекрасного... Я научил бы его любить то, что стоит любить,
научил бы и ненавидеть. И смеяться. Марк-второй... о, он нашел бы средство быть
счастливым, свое собственное средство... Пойдем на воздух, Митя, допивай, здесь
разит, как в борделе.
— Я сотню раз говорил, что тебе нужно поискать приличную женщину, —
проворчал адвокат, выбираясь из-за стола. — Счет, пожалуйста, девушка! —
повысил он голос, разворачиваясь корпусом в сторону бара. — Чего тебе не
хватает, так это нормальной семейной жизни. Так или иначе к этому приходят все.
Я, например...
Марк, сунув подплывшей официантке в мятом кокошнике четвертной,
по-лошадиному откинул голову и неожиданно захохотал, хлопая себя по карманам
джинсов. Та было шарахнулась, но вдруг ее лицо, серое и пористое, с губами,
словно намалеванными густым суриком, вспыхнуло нежным румянцем. Ероша волосы и
смахивая слезу, Марк, еще слегка задыхаясь, проговорил:
— Все нормально, не пугайтесь. Приятель развеселил. Спасибо, девушка.
— Заходите еще. — Официантка кивнула, не сводя глаз с Марка. Сейчас,
оживленное смехом, лицо его было необыкновенно привлекательно, словно высвечено
изнутри, так что глаза сделались густо-синими, а губы, обычно сосредоточенно
сжатые и сухие, улыбались, и было видно, что нижняя
очерчена необычно, с забавным изгибом — тем, что в прошлом столетии
игриво именовался
луком Амура
.
— Ты, например... — передразнил он, обращаясь к адвокату. — Сам-то ты
пальцем о палец не ударил ради этого. Где твои чада и домочадцы? Где волны и
ослы, где тучные поля? Дима, не валяй дурака. Мы оба взрослые люди, к тому же
оба при деле, как бы там оно ни называлось. — Он нахмурился, совсем детская
складка сморщила тонкое переносье. — За эти годы я знал с десяток тех, кого ты
называешь
приличными женщинами
. Поверь, я охотно дал бы отрубить себе руку
или ногу, лишь бы никогда не иметь перспективы поселиться с какой-нибудь из них
под одной крышей и, что называется, вести совместное хозяйство. И я сделаю все,
чтобы никогда между мной и моим сыном не стояла такая особа. Как — не знаю. Не
спрашивай меня. Это из области фантастики. Но ведь сказано же, черт побери:
Исаак родил Иакова, а Иаков кого-то там еще — и так далее, до бесконечности.
Почему? Где тут их женщины — жены, наложницы? Уверяю тебя, все это неспроста...
Под подошвами адвоката хрустел гравий перрона. Несло тепловозным
выхлопом, старуха торговала мелкими мятыми грушами. Жаркий ветер гонял пыль, и
дежурный по станции заслонял лицо жесткой фуражкой с красным верхом.
Неспешно подполз фирменный скорый, и Марк, подхватив приятеля под руку,
в два счета уломал проводницу взять их. Все эти разбитные бабенки в поездах,
ресторанах, на вокзалах и за прилавком таяли перед ним. Этого секрета адвокат
никогда не мог понять. Была в Марке какая-то неуловимая легкость, лишенная и
тени привычного всеобщего хамства. Даже прямой отказ он встречал с улыбкой, тем
вернее в конце концов добиваясь своего. Самому Дмитрию Константиновичу все
подобное давалось с трудом — даже объяснения с кассиршей в угловом гастрономе,
замотавшей сдачу.
Минутой позже они .уже стояли в коридоре спального вагона, и Марк
нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Поезд тронулся, и едва неуклюжее,
ящиком, здание вокзала уползло направо, а колеса загремели на выходных
стрелках, он, словно и не было паузы, вдруг проговорил:
— Я вижу, ты не понимаешь, о чем я. Не ломай голову. Все это ерунда. Я
и сам до конца не разобрался, есть ли тут какой-то смысл. Может быть, мне
следовало бы усыновить какого-нибудь парнишку. Вот так — взять и усыновить. Чем
не выход?
Адвокат слабо махнул рукой и отвернулся.
— Ну хорошо, хорошо! — воскликнул Марк. — Забудем. — Обеими руками он
рванул раму окна вниз — ударило ветром, взлетели желтые занавески. — Все это
тебе не по душе, я знаю. Только не надо дуться на меня, Митя.
— Ты, Марк, просто не представляешь себе, о чем речь. Я не говорю уже,
что сама по себе процедура довольно сложна...
— Ну, если я не могу украсть или сотворить из воздуха Марка-второго,
придется преодолеть и это.
— Для одинокого мужчины это практически недоступно. Этим занимается
специальная комиссия, которая никогда не допустит...
Марк прищурился, подставляя разгоряченное лицо ветру.
— Положим, видывали мы комиссии и покруче.
— Да не в этом дело в конце концов.
— А в чем же?
— В том, готов ли ты взять на себя... ну, ответственность, что ли. Но и
это еще не все... Вот что, мы когда будем в Москве?
— Около четырех.
— Ну и отлично. У меня есть еще одно дело сегодня, я надеюсь успеть.
Если у тебя ничего срочного, я просил бы тебя поехать со мной. Времени это
займет немного.
— Я готов, ты же знаешь. Что-нибудь серьезное?
— Нет. Обычная служебная рутина, но мне кажется, тебе будет любопытно.
— Вот как. Что бы это могло быть?
— Все увидишь на месте, — пообещал адвокат, усаживаясь на откидное
сиденье и выворачивая шею, чтобы, не меняя позы, взглянуть на расписание. —
Терпение — добродетель мудрых, как любил говорить один хорошо мне знакомый
профессор общего права, пересидевший на кафедре трех вождей и завершивший свою
карьеру в кресле замначальника управления в доме на Лубянке. Неожиданный, мягко
говоря, финал. Тем не менее у нас сохранились вполне теплые отношения. Теперь
он на пенсии, разводит лилии под Звенигородом.
Марк не слушал его, рассеянно глядя в окно, за которым перебрасывали
эхо пролеты моста через Оку...
На площади у Курского к стоянке такси вилась нескончаемая очередь, но
они довольно быстро нашли частника, согласившегося подкинуть их в Сокольники.
Марк сидел молча и, только когда машина, не доезжая Преображенской площади,
свернула налево, а затем еще раз и еще, спросил:
— Так куда все-таки мы направляемся? Что за таинственность, Митя?
— Погоди, — отвечал адвокат, кладя руку на плечо водителю. — Все,
приехали. Здесь, пожалуйста...
Водитель
Москвича
развернулся и ускакал по щербатому, годами не
знавшему ремонта асфальту, и они остались на улице, где по одну сторону тянулся
ряд кособоких мещанских построек, а по другую — зеленела чугунная ограда. За
ней в глубине виднелся краснокирпичный трехэтажный особняк, совсем почерневший
от времени, а далее — серые складские корпуса. Неведомая сила вырвала и
опрокинула решетку в двух или трех пролетах, и там, на обгрызенной кирпичной
тумбе, расслабленно восседал рослый детина в надвинутой на уши синей фуражке.
Адвокат, однако, проигнорировал пролом с детиной и направился к будке
проходной, где вахтер в такой же фуражке приветствовал его кивком.
— Это со мной, — бросил Дмитрий Константинович, проходя без задержки, и
Марк последовал за ним по бетонированной дорожке, бордюры которой были свежо
выбелены известкой. — Заведение основано известным тебе Алексеем Федоровичем
Кони в тысяча восемьсот восемьдесят первом году, то есть ровно сто лет назад, в
память убиенного императора Александра. Тогда оно называлось исправительным
приютом для малолетних преступников, ныне же это спецшкола Мосгороно, хотя суть
осталась той же. Место в известном смысле привилегированное — чтобы сюда
угодить, нужно долго ждать очереди.
— Не пойму, я-то тебе зачем понадобился?
— Ты? А так, для общего развития. Разве ты не хотел мальчика? Ты,
наверное, и понятия не имеешь, что здесь за контингент. Лингвисты, поэты,
актеры, сверходаренные механики и математики... А какие психологи! Это те, что
приспособились и выжили. В то же время процентов тридцать из них —
потенциальные клиенты психиатра, в частности,
бегуны
— эти регулярно удирают
и пропадают на два-три месяца. Бегут без всякой цели, добираясь до Кавказа и
Зауралья.
— А охрана?
— Что охрана? Вольнонаемные. Периметр ты сам видел. Тут есть парнишка,
который по совершенно отвесной бетонной стене поднимается до уровня четвертого
этажа...
— Значит, это не по линии МВД?
— Разумеется, нет. Эти дети неподсудны по возрасту, хотя среди них есть
часть совершенно профессиональных правонарушителей. Остальные — из обычных
школ, балласт, от которого очень хотели избавиться, или сироты, которым не
нашлось места в интернате. Например, потому, что парень не понял, что
фломастеры на соседней парте принадлежат не ему... Сюда. — Адвокат поднялся на
крыльцо особняка и распахнул дверь, пропуская Марка вперед. — Нас должны
встретить. Года три назад я проработал здесь лето воспитателем. У меня было
достаточно иллюзий, но со многими пришлось расстаться, когда парнишка, которого
я сделал в группе своим помощником, накатал на меня жалобу в прокуратуру,
приписав мне все, что с ним проделывали в разных местах за его короткую жизнь.
Там ее и рассматривать не стали — хотя бы потому, что за три месяца я бы не
успел сотворить и половину всего этого свинства. Я не был ему понятен, а потому
представлял угрозу. Здешним персоналом этот маленький Макиавелли вертел как
хотел. О, вот и Татьяна Наумовна...
Навстречу им по коридору шла гвардейского роста блондинка в узкой юбке
с разрезами по бокам и пестрой шелковой блузе с бантом у горла. Свою небольшую
голову она несла твердо, пышные волосы развевались на ходу, каблуки отщелкивали
расстояние с неумолимой точностью. При виде чужих ее замороженное лицо
распустилось в приветливую улыбку:
— Дмитрий Константинович!.. А мы вас ждали еще днем. Проходите ко мне,
я сейчас пошлю за Пановым. Ребята в мастерской.
Они вошли в кабинет, где, кроме голого стола, телевизора и шеренги
жестких стульев из гнутой фанеры у стены, ничего не было. Когда дверь за
блондинкой закрылась, адвокат, со вздохом опускаясь на сиденье, проговорил:
— Татьяна Наумовна — обыкновенная садистка, рекомендую. Почему ее и
привлекает эта работа. Где бы еще она смогла так развернуться...
— Их что — бьют?
— Персонал — практически нет. Все делается руками самих детей. В их
среде выращивают мелких паханов, которые и осуществляют карательные функции.
Кайф Татьяны Наумовны — в сладострастном уничтожении личности маленьких мужчин.
Ей много не везло в интимной жизни. Принцип прост: попадая сюда, ребенок
лишается всяких прав, в том числе и прав человека. Считается, что от этого он
испытывает благотворный шок, возвращающий его в лоно общества.
— А что они делают в мастерской?
— Как — что? Работают. Бьют жидов. Это местный термин. Сколачивают
ящики для овощей. Спецшкола — рентабельное предприятие, на деньги, заработанные
ею, гороно содержит три других интерната. Обычный принудительный детский труд.
Здесь сто шестьдесят человек. От восьми до пятнадцати лет. А чего еще ожидать?
Труд у нас, как известно, — от всех болезней.
— Слушай, Дима, но за что все-таки они здесь?
— Драки, кражи. Соучастие в грабежах. Наводки. Бродяжничество. Как
правило, их используют взрослые, а потом подставляют. Эти идут через милицию.
Много таких, которых невзлюбила, скажем, учительница в начальных классах. Я сам
видел, как ради того, чтобы избавиться от такой паршивой овцы, три десятка
детей превращают в сексотов, чтобы накопить факты для комиссии по делам
несовершеннолетних... Да мало ли... Опять же распавшиеся полуинтеллигентные
семьи. Отец ушел, мать в отчаянии, ребенок отбился от рук. Тут срабатывает
комплекс Медеи — мать начинает делать все, чтобы ухудшить положение. В конце
концов сама же и сдает сына сюда, порой почти сразу отказываясь от родительских
прав. Своего рода месть отцу. Но ему-то, как правило, уже на все наплевать...
Вот сейчас приведут Панова. Он не в мастерской, Татьяна врет. Мальчишка третий
день сидит в карцере, потому что отказался работать. Родных нет, сгинули
куда-то, один дед в деревне за Можайском, но и тому он не нужен. Одиннадцать
лет, здесь он — четвертый месяц. Совершенно асоциален, но при этом абсолютная
память, золотые руки, отличная голова. Одна странность — практически не ощущает
боли. Может упасть лицом на асфальт только для того, чтобы развлечь приятелей,
и встанет с улыбкой. Не жесток, не зол, но, в сущности, — безнадежен. Не
поддается никакому воздействию. Отсюда уйдет на малолетку — помогут, потом
поднимется на взросляк. Сюда попал за квартирные кражи. Ты погуляй пока, мне
необходимо поговорить с ним. Коллегия вручила мне защиту его старших
соучастников, тут нужна конфиденциальность... Если спросят, скажешь, ты здесь с
Семерниным, адвокатом.
Марк хотел было сказать что-то, но дверь распахнулась и в кабинет
втерся парнишка в чистой голубой рубахе в клетку и хлопчатых штанах, еще
хранящих складку. Остановившись у стола, он завертел круглой, стриженной под
ноль головой, оценивая обстановку. Кожа у него была полупрозрачная, как снятое
молоко, а глаза яшмово-серые, туманные, опушенные густыми девическими
ресницами.
— Что так долго? — спросил адвокат, кивая Марку на дверь. — Тебя что,
Александр, переодевали?..
Марк шагнул в коридор, где, словно изваяние на носу корабля,
возвышалась Татьяна Наумовна.
— Вы сотрудник Дмитрия Константиновича? — очень высоким голосом
осведомилась она, пропуская его вперед. Марк кивнул. — Насколько я помню, вас
не было в прошлый раз. Хотите осмотреть школу?
— Спасибо. — Марк сухо поклонился. — Я немного устал. Если можно, я
побуду на воздухе. У вас, кажется, неплохой сад. Не могу позволить себе
отнимать у вас время.
— Ради Бога, наоборот — мы всегда рады гостям. Школа у нас образцовая,
есть на что взглянуть. Порядок, гигиена, нормальные условия для развития.
Многие дети, попав сюда, буквально расцветают — они и в семье не получали
такого ухода и питания. Здесь, знаете ли, почти половина сироты, а если
родители и имеются, то это такой контингент...
— Еще раз благодарю вас, — прервал женщину Марк. — Так как я могу
пройти в сад?
— Прямо по коридору, слева дверь, там не заперто. Если охрана спросит —
скажите, Татьяна Наумовна разрешила.
Марк пошел по скрипучему паркету, натертому красным. Слева и справа
тянулись помещения без дверей, где стояли идеально заправленные синими
солдатскими одеялами койки. Пахло уборной. Стены были выкрашены в серое и
слегка обшарпаны на уровне его бедра. Было оглушительно тихо. Достигнув двери,
он оглянулся — женщина упорно смотрела ему вслед.
Спустившись по ступеням бетонного крыльца, Марк оказался в саду. Он был
стар, почва под корявыми яблонями утоптана до звона, а многие деревья словно
ощипаны на высоту человеческого роста. Марк побродил немного, а затем
направился на звуки, доносившиеся из помещения, поначалу показавшегося ему
складским. Там гудел какой-то двигатель, повизгивала циркулярная пила, стучали
молотки. За все это время он не встретил ни души, и только когда приблизился к
куче влажных опилок у стены здания, из-за нее донесся хрипатый голос
...Закладка в соц.сетях
