Жанр: Детектив
Ловушка горше смерти
Светлана Климова, Андрей Климов
Ловушка горше смерти
Роман.
Это — история полунищей молоденькой танцовщицы, решившейся вступить в
жестокий
брак-договор
, условия которого были по меньшей мере странными. Это —
история ошибок, становящихся преступлениями, и преступлений, совершенных по
ошибке...
Это — история женщины, которая хотела немногого — быть любимой, быть
счастливой. Вот только... что такое любовь и что такое счастье? И главное,
насколько тяжким будет путь к ним?..
Алисе
Часть первая
Мальчик
Самым страшным воспоминанием детства был для мальчика день, когда мама,
приведя его из школы, толкнула незапертую входную дверь квартиры, безмолвной,
словно глубокая пещера, и удивленно-нетерпеливой скороговоркой произнесла:
— Иди сними пальто, я забыла купить хлеба...
Дверь захлопнулась, и он остался один в доме. Тишина мальчика не
пугала, он привык к ней за семь лет своей одинокой жизни; позже, когда у него
родилась сестра, он догадался, что на детей вообще никто не обращает внимания —
взрослая жизнь бурно плещется сама по себе, а ты, будто в шапке-невидимке,
сидишь и наблюдаешь за ней.
Ему ничего больше не оставалось, как привычно забиться в угол короткого
диванчика (он спал на нем в комнате бабушки Марии Владимировны), так и не сняв
школьной курточки, ботинок, пальто и синего берета. Ранец он опустил на пол.
Еще не наступило время обеда, но в их полуподвальной квартире словно
застыли вечные сумерки — свет тут должен был гореть с утра до вечера. Когда
входная дверь, тяжело скрипнув, открылась, он замер от неожиданности и
почувствовал, как сердце его застучало быстрее. Но это была не мама.
В комнату, натыкаясь на стулья, вошла бабушка Маша и как была, в плаще
и зеленой потертой шляпке, издав горлом хриплый короткий волчий вой, повалилась
— обутая — на постель.
До ее железной высокой кровати лежал, наверное, километр страха, но
мальчик все-таки преодолел этот путь, потому что то, к чему он осторожно
приближался, напугало его до бесстрашия.
Он подошел к кровати и пересохшим маленьким ртом громко сказал:
— Сними туфли, Манечка!
А она, встрепенувшись, снова взвыла и прижала его, притянув к своему
полному бедру в плаще, пахнущем пыльной улицей, нафталином и хозяйственной
сумкой.
— У-у, — всхлипнула она, — принеси мне воды, Ванюша! Мальчик пошел на
кухню, которую любил больше всего в доме, налил из кувшина в стакан кипяченой
воды и отнес.
— Теперь уйди, — сказала бабушка. — Пожалуйста.
Мальчик с готовностью покинул ее, снял свое пальто, залитое водой,
потому что, пока он нес до краев полный стакан, руки его дрожали и часть
содержимого выплеснулась на живот. Поверх пальто он повесил берет, под ними
поставил ботинки и в одних носках вернулся в комнату. Бабушка неподвижно лежала
на спине, по-прежнему в плаще. Крепкие ноги ее в простых темных чулках, обутые
в старые туфли, напоминали две выброшенные пустые бутылки — на бледно-розовом,
вчера только отглаженном марселевом покрывале.
Он замер в своем углу на диванчике.
Тихо было до невозможности. Мальчик боялся даже глубоко дышать. Но не
из страха, который исчез без следа, а скорее по привычке, образовавшейся в те
долгие времена, когда они жили вдвоем, никогда вечерами не мешать Манечке
засыпать. Ибо засыпала она трудно, и одним из условий их совместного
существования было — не мешать уснуть. Еще она задыхалась при быстрой ходьбе,
поэтому он усвоил, что не нужно прыгать, бегать и спешить куда-либо. А громко
говорить или смеяться мальчик как-то не привык, потому что при любом резком
звуке бабушка обмирала и бледнела.
Он хотел шепотом крикнуть матери, вошедшей бесшумной своей легкой
походкой в комнату:
Не буди, Маня заснула...
, но не успел, так как она уже
стояла у кровати.
— Что происходит, мама? Почему ты лежишь в постели одетая?
— Я умираю, — сказала Манечка совершенно отчетливо. — И мне страшно...
— Что за глупости? — Низкий голос молодой женщины прозвучал слегка
раздраженно. — Опять эта твоя мнительность! Сними плащ, вставай, пора обедать.
Манечка издала каркающий смешок.
— Дай руку, — сказала она, — сейчас расстегну... Не дергайся, Полина, я
не чумная. Все так просто — врач мне показал еще в прошлый раз. Вот здесь —
пробуй, не бойся — опухоль величиной с орех. А-а, в том-то и дело... И уже все
поздно...
— Нет, — сказала мама, и мальчик содрогнулся глубине отчаяния,
прозвучавшего в этом коротком слове. — Нет. Нет. Нет. Мы поедем в Москву, нам
поможет Валентин Александрович.
— Никто мне уже не поможет, — возразила Манечка так тихо, что мальчик
едва расслышал ее в своем углу. А то, что громко и отчетливо она произнесла
затем, он так и не понял тогда: — Живешь, мучаешься, надеешься, и в один миг —
ничего нет...
Бабушка умерла весной, но к тому времени в доме уже жил отец мальчика.
Появление этого человека несколько озадачило Ивана, потому что со словом
отец
он вначале связал другого мужчину, который посетил их подвал в январе, когда у
мальчика были первые каникулы и к Новому году Маня испекла последние в своей
жизни пироги.
Он, по обыкновению, сидел, поджав ноги в цветных шерстяных носках, на
своем диванчике, а на улице мело и слегка завывало. Бабушка жила теперь в
маминой комнате в конце узкого и высокого коридора, а здесь, в их комнате
побольше, прямо напротив кухни, ничего не изменилось, кроме места для сна. Маня
переехала вместе со своей периной, выкрашенной масляной краской кроватью с
чедными шарами, потертым ковром и тремя подушками, ею же набитыми пером, а мама
перетащила сюда свой жесткий и холодный диван.
Он хорошо помнил, как увидел на кухне зарезанных кур, которых привезла
из деревни в мешке Мария Владимировна. Ему было года три, и он с бесстрашным
любопытством глядел на их уродливо свернутые щей и подернутые фиолетовой
пленкой глаза на маленьких головках. Маня сидела на полу, на расстеленном
брезентовом полотнище, и ловкими быстрыми пальцами ощипывала неживых птиц. В
большой чугунной ванне, стоявшей у дальней стены, росла горка бледно-серого,
пахнущего теплым пометом куриного пера. Пух слегка разлетался от дыхания
Манечки, и позже его можно было обнаружить прилипшим к шершавым кирпичам, на
которых стояла ванна... Мальчик, брезгливо относившийся к чужеродным запахам,
так и не пересек порога кухни, где, напевая под нос и задыхаясь от пуха,
ворожила бабушка. Рядом с ним, с ужасом глядя на уже ощипанных, до неприличия
голых птиц, застыл кот Маркиз, живший с ними уже более года, но вскоре
исчезнувший неизвестно куда...
Все подушки в доме были набиты этим пером, так похожим на летящий с
неба снег, который именно сейчас шел за их наглухо зашторенным окном, уходящим
до половины в промерзлую землю. На одну из этих подушек он и попробовал улечься
с книжкой, когда в дверь позвонили.
Мама, взметнув в удивлении бровь, пошла открывать, потому что во второй
половине дня Манечка уже не вставала со своего
крейсера
— так она звала
кровать — до утра. Мальчик прислушался к скрипу невысокого заборчика под их
окном, отделявшего палисадник перед домом от пешеходной части улицы. Горел
только ночник над его софой, освещая плотные страницы большой синей книги о
дяде Степе, которую ему положила Манечка под елку; в третий раз он собирался
перечесть эти глупые стихи, чтобы понять, о чем там все-таки речь. Спросить
разъяснения у матери не рискнул — у нее был еще тот характер. Вот и сейчас она
сразу же, войдя в комнату и включив верхний неяркий свет, произнесла ужасные
слова. Лампочка замигала и голо замерла под далеким потолком. Мать сказала,
чтобы 6 он шел в комнату к бабушке.
— Можно я не пойду? — осторожно спросил мальчик, во все глаза
разглядывая большого мужчину за ее спиной.
На высоко подбритых висках мужчины истаивали последние снежинки.
— Ты сейчас же отправляешься в комнату к бабушке! — повысила голос
мама, беря сигарету со стола подрагивающей рукой.
— Значит, вот какой у нас мальчик! — произнес мужчина, с любопытством
разглядывая Ивана. — И ему уже семь лет, по-моему?
— Это мой сын, — раздраженно сказала мама. — Иван, ты что, не слышишь
меня?
—Линочка, — сказал мальчик, — позволь мне остаться, Маня спит и так
стонет. Там даже негде сесть, кроме ее кровати. — И примирительно добавил: — Я
не буду вам мешать.
Мать, как бы сразу потеряв ко всему интерес, села за стол, чиркнула
спичкой и, вздернув подбородок, взглядом пригласила мужчину расположиться
напротив. Мужчина мог поместиться за столом только спиной к мальчику, что он и
сделал, оглянувшись еще раз на угол, где за книгой виднелась огненно-рыжая
кудрявая макушка.
Мальчик читал, беззвучно шевеля губами, но голоса в комнате звучали
помимо его желания ничего не слышать.
— Ты ведь раньше не курила, Лина?
— Теперь курю.
— Я долго вас искал, вернее, Марию Владимировну. Мама без интонации
произнесла:
— Она вскоре уехала сюда, в Харьков.
— Почему?
— Ну, вы же знаете мою мать. С ее принципами и чувством стыда перед
всем человечеством... Какие-то давние Друзья помогли ей устроиться дворником и
получить жилье. В доме, где было несколько пустующих подвалов. Она выбрала
один, посуше, и, пока я не вернулась, соорудила вот эту квартиру из двух комнат
и кухни. Здесь есть еще одно помещение — при желании можно сделать и третью.
— А когда ты вернулась?
- Два года назад.
— Ты работаешь?
— Кому я нужна — сказала мама, — так, помогаю чем могу...
Мальчик с опаской выглянул из-за книги. Он видел край стола, покрытого
полотняной, в крупную клетку, уже несколько несвежей скатертью, тяжелую спину
мужчины в отлично скроенном твидовом пиджаке и ломкую фигуру матери, очерченную
тенью на противоположной стене. Сколько он себя помнил, в доме вечно что-то
двигалось, строилось, гремело, замирая лишь на короткое время, пока
окончательно не остановилось с приездом мамы. Но и потом Манечка была вечно
занята — она брала белье в стирку, и тогда часами на газовой плите что-то
кипело в огромной выварке, а ванна была до краев заполнена мокнущими
простынями...
Во дворе дома, куда можно было попасть через окно на кухне, он сторожил
выстиранное и развешанное белье, сидя у оштукатуренной
под шубу
стены на
низкой складной табуретке — когда было тепло; в непогоду же белье развешивалось
в доме, и тогда повсюду пахло серым мылом, едким отбеливателем, подвальной
сыростью и еще чем-то, что мальчик позже определил для себя как
чужую жизнь
.
У него не было сил и умения перетряхивать и растягивать крест-накрест шуршащее
белье, как делали Манечка и мама, но, преисполненный тайной значительности, он
относил стопки сложенного перед глажкой в комнату, громоздя их на стуле...
Мужчина обернулся и встретился с ним взглядом. Взгляд был внимательный
и печальный, и в мальчике шевельнулось слово
папа
. От немыслимой надежды, что
мать признает отцовство гостя, и опасения, что его самого она снова попытается
выгнать из комнаты, он спрятал лицо за книгой. Однако Лина ничего не
почувствовала и не заметила, как бы напрочь забыв о присутствии сына.
— Как вы нашли нас, Дмитрий Константинович?
— Это не важно. Лина, на кого похож Ванечка? По-моему...
— На бабушку Машу, — перебила мужчину мама. Мальчик в страхе сжался,
боясь, что теперь-то она обязательно обратит на него внимание и выставит вон.
Но мамин голос насмешливо продолжал: — Мой сын —вылитая моя мать: круглый,
пухлый, светловолосый и страшно упрямый. Она в нем души не чает...
— Да, — сказал Дмитрий Константинович, — на тебя-то он мало похож... Ну
что же, я, собственно, прибыл по делу и сегодня возвращаюсь в Москву. Ты всегда
была, как бы это поточнее выразиться, несколько угловата в общении, а теперь
особенно, так что разговора задушевного у нас не получается...
— А вы предполагали, что я вам на грудь с рыданиями брошусь?
— Упаси Господь, где уж нам на такое надеяться... Я просто полагал, что
по прошествии стольких лет, для тебя таких тяжелых, ты будешь помягче к своим
старым друзьям и пооткровеннее.
— К друзьям? Вы, Дмитрий Константинович, были моим адвокатом, а дружили
мы очень-очень давно, в прошлой жизни.
— Жизнь одна, Лина. Хорошо, пусть будет адвокат. Ты сама облегчаешь мне
задачу, ведь я был не только твоим адвокатом. Поэтому перейдем непосредственно
к делу. Я привез тебе деньги — пять тысяч долларов, которые ты получишь на
основании одного из документов, имеющихся в моем портфеле, дав взамен расписку
о получении. Ясно излагаю?
—Да.
— Второе. Мне нет дела, как ты распорядишься этими деньгами: они твои.
Но у меня имеется нечто, непосредственно касающееся твоего сына. Я обязан до
истечения восемнадцати лет с момента его рождения выплачивать тебе ежегодно по
тысяче долларов на его воспитание и образование...
— Мне не нужно этих денег, — сказала мать. Мужчина быстро оглянулся на
диванчик и, понизив голос, проговорил:
— А меня не интересует, как ты к этому относишься. Я связан, ты слышишь
— связан не только обязательствами, но и Другими, более сильными чувствами по
отношению к этому Ребенку. Поэтому ты откроешь счет в банке, я скажу в каком, и
сообщишь мне реквизиты. Туда тебе переведут еще семь тысяч, а затем ты будешь
получать в начале каждого года те деньги, которые по завещанию должны пойти на Часть вторая Марк
Марк никогда не боялся ночи. Еще подростком он испытал ее странное
обаяние. Пустынные проспекты, редкие машины, закрытое метро, одинокие прохожие,
нетвердо бредущие к остывающим семейным очагам... Лицо города словно очищалось,
и в тишине слышалось глухое подземное биение каменного сердца, смутный гул
тайной жизни. Тогда он мог часами бродить в сумраке переулков, бормоча под нос
что-то вроде обрывков стихотворных строк, полагаясь только на себя, на свою
силу, быстроту ног и мгновенную реакцию. Ему везло, как пьяному или
умалишенному: ни разу за все эти годы он не столкнулся со зверьем, которое
выползает в полуночные часы с окраин и тянется к центру, откуда сквозняк
доносит запашок добычи.
Так и сейчас, во втором часу ноябрьской ночи восемьдесят первого, он
неторопливо двигался из Медведкова в сторону ВДНХ, к дому, засидевшись сверх
всяких ожиданий у одной в прошлом весьма влиятельной старушенции, которую вот
уже месяц как посещал с совершенно определенной целью. Сегодня эта цель была
наконец достигнута. В сумке, висевшей на плече Марка, в плотной, обтянутой
холстом папке лежали четыре акварели Врубеля. Из них две — замечательные, никем
прежде не виданные
Сирени
. Кроме того, в папке имелись документы, пятьсот
шестьдесят долларов и тонкие 66 перчатки серой кожи, а во внутреннем кармане
его синей пуховой куртки покоилась в тепле замечательная телескопическая
дубинка, привезенная приятелем из Швеции и так ни разу и не пущенная в дело. А
между тем затемненный город первого постолимпийского года был куда опаснее
Москвы в конце шестидесятых. Лаково-черные лужи похрустывали ледком, морозец
выжег из воздуха осточертевшую сырость, и дышалось глубоко и спокойно, как во
сне.
Размышляя о причудах покойного супруга старушенции, собравшего обширную
коллекцию акварельной живописи, большую часть которой составлял сущий мусор,
рыночные поделки и ученические листы, Марк обогнул ступени, ведшие к массивным
дверям подъезда пятиэтажного, сталинской постройки, но сильно запущенного дома
с гранитными пилястрами по фасаду. Над тяжелой дверью мутно тлел слабый плафон.
Когда, обходя лужи, Марк спрыгнул с бордюра на мостовую и ускорил шаги,
дверь позади него с визгом распахнулась и невнятный, мятый какой-то голос
окликнул:
— Эй, эй! Остановитесь! Прошу вас, постойте минуту! Помогите! Да
остановитесь же вы!
Вопреки раз и навсегда взятому правилу Марк круто развернулся и оглядел
звавшего. Им оказался молодой человек в телогрейке и сапогах, белобрысый,
взъерошенный, с серым, как оберточная бумага, лицом. Совершая нелепые
телодвижения, молодой человек пытался сказать что-то еще, но губы его прыгали,
словно не находя друг друга, и ничего членораздельного не выходило.
— Отойдите от двери, — сказал Марк. — Спуститесь. Молодой человек
оторвался от створки и, оскальзываясь на ступенях, торопливо приблизился. Марк
почувствовал затхлый дух погреба, пыли, прелых овощей и — слабее — алкоголя.
— В чем дело?
Молодой человек с силой обхватил себя руками под грудью, просунув
ладони под мышки, и качнулся назад. Марк чуть отступил, сдерживая дыхание.
— Там у меня... несчастье!
— Успокойтесь, — сказал Марк. — Быстро — что случилось?
Обоняние его не подвело. Минутой позже выяснилось, что парень в ватнике
и его пожилой отец, отправившись с утра в деревню под Балабаново, где жили
родственники, за картошкой, только к ночи нашли машину и в Москве оказались в
двенадцатом часу. Водитель свалил мешки у подъезда, и им ничего не оставалось,
как начать таскать их в подвал, где жильцы дома выгородили себе индивидуальные
клетушки погребов по квартирам. Сил не было, но бросить добро без присмотра
казалось немыслимым. Они уже сделали по три ходки, когда старший, прямо на
лестнице, ведущей в подвал, глухо ухнул под мешком, дернулся, словно
вывертываясь из-под ноши, и рухнул вниз. Когда сын, перепуганно окликая, сбежал
к нему, тот уже не дышал. Дослушав, Марк поднял брови и спросил:
— Пульса совсем нет?
Молодой человек еще крепче обнял себя и отчаянно замотал головой. Тогда
Марк сказал:
— Ну,
скорую
, что ли, вызовите... Приедут, констатируют факт. Что
еще?
Молодой человек замотал головой еще отчаяннее:
— Нет, нет! При чем тут
скорая
! Зачем они здесь? Умоляю вас...
— А я-то что же? — перебил его задыхающееся бормотание Марк. — Что я
тут могу сделать? А?
— Умоляю, умоляю, помогите мне! Я должен отнести его наверх, в дом. Я
не могу позвать мать, она не выдержит этого, у нее слабое сердце. Как человека
прошу, я заплачу вам, заплачу...
— Да какая же разница? Вызовите
скорую
хоть из автомата, они приедут
и все сделают.
— Нет-нет, вы опять не понимаете! Ну что вам стоит, в конце концов!
Марк хмыкнул, страдальчески сморщил нос, а затем, мысленно прокляв
себя, двинулся вслед за молодым человеком к двери. Впрочем, об осторожности он
помнил при любых обстоятельствах, поэтому, пропустив парня вперед и держа дверь
полуоткрытой, выждал паузу и только затем шагнул в тусклую муть теплого и
вонючего подъезда.
Его спутник уже спешил вниз, где у открытого входа в подвал,
освещенного какой-то страшной, обросшей космами жирной пыли лампочкой,
действительно лежал ничком человек, обхватив полный картошки джутовый мешок.
Лица не было видно, но под щекой на грубой ворсистой ткани расплывалось влажное
пятно. На бетоне пола валялась затоптанная диагоналевая кепка-восьмиклинка с
пуговкой.
— Вот, — сказал молодой человек, останавливаясь. — Это он.
Сапоги его тупо заскребли по бетону. Марк склонился и расцепил руки
трупа. Тело ватно отвалилось навзничь, испустив свистящий вздох, отчего парень
испуганно спрятал руки в карманы ватника.
Марк приподнял покойника за лацканы старого драпового пальто и,
удерживая в полусидячем положении, обхватил со спины. Тело было еще тепловатым
и страшно тяжелым, хотя этот пожилой человек вовсе не был грузен.
— Ноги! — сказал Марк. — Берите ноги — и вперед. Парень сломался
пополам, зашарил, наконец выпрямился, и они двинулись вверх, тяжело шаркая и
отдуваясь, так что в пролете отзывалось эхо.
Через десять ступеней сын покойного уронил ботинки отца и обернулся.
Марк покорно остановился, ожидая, пока тот управится, но еще до конца второго
марша то же произошло дважды.
— Стоп, — сказал Марк. — Так не пойдет. Я сам. Поднимайтесь наверх,
позвоните, предупредите мать. Кто еще есть в доме?
— Сестра... — Молодой человек уже топотал вверх по лестнице,
разбрасывая полы ватника.
Оставшись наедине с мертвецом, Марк немного постоял, успокаивая
дыхание. Передвинул на грудь сумку, болтавшуюся на плече. Затем, перебросив
руку покойного через себя, подсел, резко выдохнул и выпрямился, принимая вес на
плечо и спину, — и сейчас же почувствовал, что брюки старика мокры насквозь.
Теперь он стоял на площадке, прямо перед ним находилась какая-то дверь,
в нос бил удушливый запах смертной мочи. Положение было идиотское — убегая,
парень не назвал ни этажа, ни номера квартиры. Ясно, что идти следует наверх,
но куда?
— К-кретин!.. — выдохнул Марк, поворачиваясь так, чтобы голова
покойного не задела стену. От тяжести шаги выходили короткие, приходилось
ставить обе ноги на каждую ступень и время от времени останавливаться.
На четвертом этаже он услышал голоса за дверью, выкрашенной в серое, и
толкнул ее коленом. Дверь отворилась в темную, пропахшую нафталином прихожую, в
уши ударил короткий и сиплый женский вой.
— Куда? — громко спросил Марк в густые потемки, неуклюже ворочаясь в
проеме со своей ношей.
— Налево по коридору, — раздался вдруг прямо у уха голос молодого
человека, как-то вдруг разом окрепший. — На диван кладите, сюда...
Марк протопал по шатучему паркету к обитому коричневым дерматином
продавленному дивану, рухнул на него и отпустил тело старика, давая ему
свободно сползти с себя.
Как только тяжесть исчезла, он, не оборачиваясь, поднялся и направился
к ближайшей двери, однако, идя с ношей, не успел сориентироваться и,
разумеется, ошибся. Перед ним возникло полупустое помещение, где в центре
находился стол с остатками ужина, а всю остальную мебель составляли гостиничная
койка и фанерный, сороковых еще годов, шкаф с овальным зеркалом в дверце. Возле
стола стояла на коленях женщина, упершись лбом в клеенку и подвывая. Теплый
платок сбился с плеч и закрывал ее лицо и волосы, так что нельзя было разобрать
возраст. На полу валялось что-то разбитое.
Марка тронули за рукав.
— Это не здесь. — Молодой человек робко мял его локоть. — Послушайте,
может быть, вы еще немного останетесь? Недолго?
Марк стремительно обернулся, перехватив взгляд парня. Глаза у того
были, как у собаки, попавшей под трамвай. Из-за его плеча был виден умерший:
нога съехала с дивана, длинный шнурок чернел на паркете.
Женщина содрогнулась, посуда на столе задребезжала.
Сделав движение отстранить с дороги молодого человека, Марк неожиданно
для себя с силой толкнул его в грудь. Тот, не меняя взгляда, попятился.
— Вы с ума сошли! — жестко проговорил Марк, ощущая отчаяние и внезапную
тупую злобу. — Я? Это я должен остаться? Здесь?
Через минуту он уже был на улице. Чистый холодный воздух резал легкие,
но Марк почти бежал, стараясь как можно быстрее оставить позади этот дом,
населенный призраками. Однако чем больше кварталов оставалось позади, тем
сильнее становились запахи подгнившего картофеля, пыли, дезинфекции, на левом
плече все еще было мокро, и нестерпимо хотелось курить.
— Дьявол, дьявол, — бормотал Марк сквозь сжатые зубы. — Как они живут,
как могут они жить так? Почему молчат? Почему они молчат?
Ему вспомнились слова сестры, когда, уезжая и увозя родителей, она
назвала его дураком, вернее, трижды дураком и добавила:
Трижды — это потому,
что ты, Марк, хитрый. И тем более удивительно, что ты решил остаться, потому
что, как бы ты ни крутился, они поймают тебя и сожрут. Это совершенно
безнадежная страна, у нее нет никакого будущего. Все, что здесь происходит,
только к худшему, и все их великие победы — это страшные поражения. Подумай сам
— им пришлось загнать в лагеря двадцать миллионов, чтобы заставить их работать,
им пришлось восстановить крепостное право, чтобы сделать то же с деревней!
Альтернативы нет, Марк. Полная беспомощность всех и каждого, и ничего впереди,
кроме хаоса. Этим они и сильны, их козырь — или тот порядок, который есть, или
полный распад. Такой вот баланс
.
До того как подать заявление, сестра работала экономистом в
стройуправлении.
Марк засмеялся:
— Какое им до меня дело? Кое-кому я даже полезен.
— Вот это и хуже всего! — Сестра почти кричала. — У тебя никаких
шансов!
— Ну-ну, — примирительно сказал Марк. — Посмотри на отца и мать. Разве
не на их горбу они въехали в рай? Евреи слишком ценят порядок, пусть самый
паршивый и несправедливый, потому что хорошо знают, что в любой смуте станут
первой жертвой. И всякий правитель это знает и умеет пользо
...Закладка в соц.сетях
