Жанр: Детектив
Ловушка горше смерти
...— Московский, что ли? Картину торговать? Зря ноги бил.
— Поговорим, — сказал Марк. — Есть предмет. Где у вас тут свет?
— Погоди, — заворочался Малофеев, — там выключатель ломаный. Не зная —
саданет. Я сам.
Выдравшись из кучи ватного старья, безногий свистнул кожаным задом об
пол, нашарил палку и ткнул ею в простенок. Вспыхнула голая лампочка в
известковых потеках, освещая все тот же стол под липкой клеенкой. Картина была
на месте. Марк с неимоверным облегчением зажмурился и сел на табурет. Она была
еще лучше, чем ему показалось сразу.
Малофеев подкатился к тазу, плеснул в лицо и завозил по нему сырой
тряпкой. Затем обезьяньим движением бросил туловище на приземистое сиденье у
стола, покачался, усаживаясь плотно, и, уставившись на Марка из-под
взлохмаченных бровей, прохрипел:
— Ну? Я же сказал — не продаю. На хрен мне твои деньги?
— А я и не собираюсь покупать. — Марк уперся локтями в колени, теперь
его лицо было вровень с одутловатой физиономией инвалида. — Я предлагаю обмен.
— Какой еще обмен? Что ты мутишь?
— Обычный. Я беру картину, а вам оставляю вот это. — Марк бросил на
стол синюю корку техпаспорта и ключи. — Ознакомьтесь.
Прежде чем взяться за документ, Малофеев выковырял из пачки гнутую
беломорину
. Марк дал ему огня. Теперь оставалось одно — наблюдать за реакцией
безногого. Больше ничего предпринять он не мог.
Малофеев, откатив мясистую губу, дочитал до конца, потом вернулся к
началу, коротко взглянув на Марка из-под толстого века — другой глаз был
прищурен в дыму, — и наконец рыкнул:
— Покажь!
— Пошли, — сказал Марк. — Вам не помочь?
— Кинь колодки. В углу. — Тумбообразный обрубок заколыхался. — Иди
вперед, двери подержи.
Марк шагнул в коридор, позади застучало по полу. На улице хлестал
дождь, ветер укладывал его струи почти горизонтально, и зеленый
Запорожец
блестел, будто сейчас с конвейера. Безногий выставил себя на порог и, не
отрывая взгляда от машины, скомандовал:
— Иди открой. Я сяду.
Марк, пригибаясь, пробежал к
Запорожцу
, распахнул левую дверцу и
подождал, пока Малофеев проволочет себя по лужам, уцепится за баранку и
вскинется на сиденье. Грязная дождевая вода бежала с телогрейки безногого на
светлую обивку. Марк сел справа, вставил ключ в замок зажигания и молча
откинулся, слушая, как дождевая вода лупит по корпусу.
Малофеев завел — двигатель был еще теплый и взял с полуоборота, —
погазовал, трогая сцепление, и заглушил.
— Права понадобятся, — осторожно сказал Марк. — Придется сдавать. Я
помогу.
— Права!.. — Малофеев вдруг повалился вперед и захохотал, давясь и
захлебываясь. — Права!.. На хрен они старому танкисту?.. Дурак ты, парень. Я же
в пяти-шагах ни фига не вижу. Ни фи-га! — Его мотало от смеха так, что в
Запорожце
пищали амортизаторы. — У меня роговица в глазу сгорела, так что мне
никакие очки не помогают. Ну, московский, ох и достал же ты меня!.. Права...
Меняться захотел!.. — Он внезапно умолк, словно подавившись. — Ладно. Возьму я
твой лимузин. Склеилось. Посмотрим — может, куда и сгодится. А сейчас садись за
руль и заводи — за бутылкой сгоняем. Такое дело да не замочить!..
Так Марк стал обладателем фантастической картины, где на переднем плане
горделиво высился инвалид Малофеев, немного в глубине вершил свое правосудие
император Отгон Великий, а вдали стражники волокли на костер персонажа без
лица, синяя суконная спина которого выражала сплошное покаянное отчаяние. И все
это совершалось под позднеготическими аркадами, написанными с иллюзорной
отчетливостью, не хуже, чем у Вермера. Что это было, где — об этом Марк узнал
только годом позже, когда его семейству пришли бумаги на выезд и сестра по его
просьбе отправила из Вены запрос в Брюссель. Но и без этого он знал истинную
цену пихтовой доски девяносто на шестьдесят четыре, прожившей свои бурные пять
столетий как бы только для того, чтобы в конце концов оказаться у него в руках.
Теперь предстояло разобрать почту и посетить наиболее перспективных
корреспондентов, несмотря на то что вся эта затея как-то полиняла в его глазах.
Однако дело есть дело, и двумя неделями позже Марк покидал Прибалтику, имея на
руках около десятка хороших холстов и ящик антикварной бронзы, среди которой
попадались даже французские вещицы позапрошлого века.
Перед отъездом он еще раз посетил Малофеева и оставил немного денег —
столько, чтобы хватило на новую одежду, за что едва не поплатился, потому что
безногий пришел в ярость, послал его по-черному и, плача, запустил вслед
тяжелой колодкой, впрочем, промахнувшись.
В Москву Марк возвращался с заездом в Серпухов, поэтому на перрон
Курского он ступил, небрежно помахивая пестрым пакетиком с пузатым олимпийским
медведем, в котором болтались вчерашняя газета, пачка сигарет и два яблока, а
уже во второй половине дня, еще не заходя домой, имел покупателей на большую
часть того, что вывез из Калининграда. Картина неведомого нидерландца легла в
фонд, где ей и предстояло тихо дожидаться своего часа.
Уже вечером, на подходе к дому, рядом с метро
Новокузнецкая
хамоватый
дружинник с повязкой, явно навеселе, попросил у него сигарету, а прикурив,
вдруг паскудно подмигнул, ткнул Марка розовеющим кончиком
Кэмела
в щеку и
вдавил, гася жар в коже. От неожиданности Марк отпрянул, а затем коротко,
вложив в удар вес всего тела, ответил, целясь в переносье мерзавца. Под
разбитыми костяшками противно хрустнуло, дружинник повалился навзничь, глухо
стукнувшись затылком о ступень булочной. И сейчас же на него навалились, давя и
ломая, еще трое, а в глохлом вечернем воздухе залился трелью милицейский
свисток.
Спустя короткое время в изодранной рубахе, весь обляпанный кровью,
хлеставшей из рассеченной брови, Марк был доставлен в подрайон и от души
веселился, слушая, как лейтенант с подручными штатскими сочиняют липовый
протокол, подписывать который он ни при каких обстоятельствах не намеревался.
Ночь в камере прошла сносно, если не считать тараканов, рыжих и
совершенно плоских, сыпавшихся с потолка, да воплей невесть откуда взявшегося
пожилого морфиниста, у которого к утру пошла ломка.
Судя по тому, что вначале произошла дешевая провокация, а затем с ним
стали обращаться демонстративно вежливо, не забывая напоминать, что дружинник
вот-вот отдаст концы и тогда мотать ему. Марку, срок по самую завязку, все было
слеплено с совершенно определенной целью.
С утра им никто не интересовался, однако около десяти разрешили
позвонить родным, и он, накрутив на диске номер юридической консультации,
попросил секретаршу позвать Дмитрия Константиновича. Тот оказался на месте.
Марк сообщил, где находится, не вдаваясь в подробности — иначе отобрали бы
аппарат, — и стал ждать.
Дима явился в полдень с какой-то бумагой из прокуратуры, и Марка сейчас
же выпустили из камеры. Возвращая документы, заспанный лейтенант сказал:
— Считайте, что предупреждены. Рекомендую в двухнедельный срок
устроиться на работу. Мы проверим. И не забывайте — ответственность за
хулиганские действия сейчас особая. Не советую давать волю рукам. Пока —
свободны.
Марк рассовал вещички по карманам, недосчитавшись в бумажнике двух
сотен, но из-за них не стоило поднимать шум. Слава Богу, что случилось это не
следующей весной, когда столица энергично освобождалась перед Олимпиадой от
всяческого балласта и уличенных тунеядцев молча лишали прописки и вышвыривали
за сто первый километр вместе с бомжами и вокзальными шлюхами. Подхватив
адвоката под локоть, Марк покинул подрайон, по дороге обстоятельно изложив
приятелю-юристу суть вчерашнего происшествия, на что Дмитрий только крутил
головой и фыркал, а под конец стал использовать ненормативную лексику.
Марк, однако, не стал посвящать его в подробности, связанные с
коллекцией некой высокопоставленной особы, да ему и самому не вполне еще было
ясно, чего от него хотят. Только спустя два года окольными путями ему стало
известно, что вся эта ситуация была сфабрикована отлично ему знакомым генералом
милицейской службы Петром Алексеевичем Супруном, не раз прибегавшим к его
услугам. Ирония состояла в том, что Петр Алексеевич, выпроваживая гостя, всякий
раз, уже на пороге, произносил одну и ту же фразу:
Ваш должник, Марк. Если что
— обращайтесь
. Но это было уже в другой жизни, когда сестра и родители
благополучно достигли желанной Хайфы, а Марк, по-быстрому разделавшись с
квартирой в Вешняковском, перебрался на проспект Мира, в свой нетвердо стоящий
на ногах небоскреб.
Между прочим, его так ни о чем и не попросили. То ли он сам оказался
непонятлив, то ли чересчур независимо повел себя, но что рано или поздно
все-таки попросят, не вызывало никакого сомнения. И не стоило надеяться на
чью-то там забывчивость или безразличие к делу тех, кому было поручено
заниматься его особой. Лозунг
То, что партия наметила, — выполним!
не был
пустой пропагандистской побрякушкой, в особенности когда дело касалось
интересов руководства.
Среди неожиданностей, случившихся уже после переселения Марка на
проспект Мира, был звонок Риты. Памятуя прошлое и зная, в каком кругу эта
женщина продолжает вращаться, он, едва узнав ее голос в трубке, решил, что
звонок этот — продолжение того, что началось в Протвине и получило развитие
позднее. Поэтому в голосе его звучала настороженная ирония.
Занятый делом, в ту пору Марк вел почти монашескую жизнь. Он давно
обнаружил это в себе — если долго не думать о женщинах, не сосредоточиваться на
мелких телесных позывах, демон желания как бы задремывал, забывая о своих
обязанностях. Кроме того, ему никогда не была понятна тяга некоторых его
знакомых поддерживать множество летучих и ни к чему не обязывающих связей, хотя
бы потому, что это напоминало обыкновенное неразборчивое обжорство. В конце
концов, все женщины устроены совершенно одинаково, и разнообразие в этой
области существует только в головах мужчин. Утолять же голод первым, что
попадается под руку, было не в его привычках. С Ритой все складывалось еще
сложнее. Она явилась для него по-настоящему первой, и до сих пор он чувствовал
себя оскорбленным. Той изначальной, ослепительной и бессильной ярости, впрочем,
уже не существовало, и он мог отвечать ей вполне корректно.
— Я хотела бы увидеться с тобой, — сказала она как ни в чем не бывало,
словно они расстались только вчера, а не пять лет назад. — Это важно. Нам
следует кое-что обсудить.
— Вот как? — холодно удивился Марк. — Мне казалось, что у нас больше не
осталось общих проблем. О чем же ты хотела бы поговорить?
— Перестань! Это нелепое недоразумение не стоит того, чтобы о нем
вспоминать. Ты слишком болезненно отнесся к этому. Как мальчишка. Да ты и был
мальчишкой тогда. Не к лицу такому человеку, как ты, придавать чрезмерное
значение бабьей трепотне. Мы были добрыми друзьями, и, я надеюсь, ими и
остались. Ты можешь уделить мне немного времени?
Любопытство Марка взяло верх. Если Рита решила исполнить чье-то
поручение, то посмотреть на это небезынтересно. При всей демонстративности
характера, эта женщина временами бывала довольно тонкой актрисой. Заодно можно
будет внести соответствующие коррективы в свои планы, если удастся извлечь из
ее речей достоверную информацию.
— Хорошо, — сказал он. — Если тебе известен телефон, то ты знаешь и где
я живу. Буду ждать сегодня вечером с восьми до половины девятого.
Марк бросил трубку, прошел в кухню и включил кофеварку. До восьми
оставалось полтора часа. В черном экране выключенного телевизора мелькнуло его
лицо — оно показалось Марку чересчур напряженным и осунувшимся, и он поразился,
как глубоко сумела проникнуть Рита в его существо. Что ж, она сделала его
взрослым, тем самым навсегда закрепив за собой какое-то тайное право на него, и
теперь пыталась этим воспользоваться. Что ей понадобилось, если она так легко
махнула рукой на то, чего не простила бы никому другому, ведь Марк сам, без
всяких объяснений порвал с ней, жестоко уязвив ее женское самолюбие?
В самом начале девятого она позвонила, и Марк пошел открывать. Он не
поверил глазам — на пороге стояла почти юная женщина — тонкая, с длинными
стройными ногами, с блестящими, цвета благородного красного дерева волосами,
почти надменным изгибом узкой, как у форели, спины. Поразительная женщина —
полная невысказанного презрения и тайны. Разумеется, как и прежде, этому
виртуозно сделанному лицу не хватало движения, жизни, зато все остальное было
миллиметр в миллиметр — со вкусом, сдержанно и дорого. Духи могли показаться
тяжеловатыми, но как они гармонировали с темной шерстью жакета и бархатом
сумочки, с тусклым золотом украшений и горьковатой складкой чуть тронутых
помадой губ!
Марк отступил, взявшись за ручку раздвижной двери прихожей, Рита же,
слегка кивнув, на миг отвернулась к зеркалу, а затем, словно перестав замечать
хозяина дома, прошла на высоких прямых каблуках прямо на середину комнаты и
остановилась, скользя равнодушным и слегка брезгливым взглядом по стенам.
—- Недурно, — наконец проговорила она, поворачиваясь всем телом к
Марку. — Недурно ты тут устроился. У меня, собственно, к тебе один вопрос.
Точнее — предложение. Ты мог бы угостить меня чашкой кофе, если, конечно, не
намерен сразу же выставить за дверь? Марк Кричевский кое-кому известен своими
крутыми повадками, разве не так?
— Не стоит с ходу растрачивать себя, Рита, — усмехнулся Марк. —
Присядь, кофе и коньяк я сейчас принесу. Сигареты на столике.
Когда он вернулся, Рита курила, пощелкивая карминным ногтем по
китайской, фарфоровой с серебром, пепельнице. Теперь на ней была другая маска —
высокая шея женственно изогнулась, плечи опустились, став разом нервными и
хрупкими, бледные запястья, освободившись от рукавов жакета, воплощали
женственность и беззащитность. Непроницаемая холодность исчезла совершенно —
перед ним была особа романтичная и почти беспомощная, и если бы Марк не знал
достоверно, что Рита старше его едва ли не на десяток лет и много искушеннее,
то непременно был бы обманут. Однако он был толковым учеником.
— Итак? — Марк опустился в кресло и разлил коньяк. — Я почти
заинтригован. Говори же, Рита.
Женщина выпрямила спину, сделала осторожный глоток, не глядя на Марка,
и своим прекрасным, низким и теплым голосом, которому все же немного
недоставало точности интонаций, произнесла:
— Я хочу, чтобы ты, Марк, женился на мне. Или, если угодно, стал моим
мужем.
Марк почесал краем бокала переносицу и улыбнулся углом рта. Рита
подняла на него глаза и, выдержав паузу, спросила:
— Почему ты молчишь?
Марк кивнул, как бы обращаясь к третьему собеседнику, и раздельно
сказал:
— Потому что этого никогда не будет.
— Вот как? — Рита вскинула тщательно разглаженные, отливающие шёлком
брови. — Ты уже догадался. Я потому и выбрала тебя, что ты был очень неглуп для
своих лет. Очень. И все-таки продолжаешь казнить меня за то, что я наговорила в
тот раз... Жаль. Я врала тогда, сама не зная почему. Наверное, из зависти. Ты
был слишком хорош для меня. Но не забывай и о том, что ты кое-чем обязан мне.
Если бы я не свела тебя с серьезными людьми, весь твой бизнес лопнул бы через
неделю. Как мелкий перекупщик ты бы сел ненадолго, но после этого ходу бы тебе
не было никуда. Вот так-то, милый.
— Я понимаю, чего ты добиваешься, Рита. Но помочь не могу.
— Да, да! — Женщина ударила ладонью по крышке стола, расплескав кофе. —
Ты прав! Я хочу уехать отсюда. У меня нет, кроме тебя, никакого другого
варианта. Это понятно? Ведь ты едешь, почему же тогда...
— Я остаюсь. Я уже остался.
— Ты сошел с ума! Ведь это такой шанс! Еще полгода — и щель закроется.
Ты здесь никто, и зовут тебя никак. И ничего уже нельзя будет изменить...
— Оставим это, — сказал Марк. — Что сделано, то сделано. Не о чем
говорить.
— Но я не понимаю — почему?
— Потому что я никогда не ходил в стаде.
— А сейчас ты где?
— Сейчас я сам по себе. У меня своя игра. Я свободен выбирать, а когда
у меня есть эта свобода, я чувствую себя почти аристократом.
— Чепуха! — фыркнула Рита, глотком допивая коньяк и протягивая бокал
Марку. — Еще... У евреев нет и не было аристократов. Только богатые и бедные.
По моим сведениям, теперь ты почти богат, а значит, тебе здесь нечего делать. К
тому же деньги помогли бы тебе избавиться от унизительных процедур и волокиты.
Там совсем другой мир, где мы смогли бы...
— Что? Что смогли бы? Здесь все, что я люблю, — живопись, которую я
собрал за эти годы и с которой не намерен расставаться. Я не поддерживаю
отношений с людьми из посольств, потому что тогда у власти был бы совсем другой
подход ко мне и мне не удалось бы многое из задуманного. Именно поэтому у меня
нет канала, чтобы без помех вывезти то, без чего я не представляю свою жизнь.
Если же я попытаюсь действовать сам и меня поймают — десять лет мне
гарантированы. Риск слишком велик. Я говорю все как есть, независимо от того,
сама ли ты пришла или тебя кто-то прислал ко мне. Пусть знают. И пусть
попробуют взять мой фонд, если невтерпеж!
Все. Надменная уверенность, загадочная женственность, высокомерие и
печаль исчезли. Крылья тонкого носа Риты дрогнули, лицо свела гримаса, и она
некрасиво, по-бабьи заплакала, вздрагивая плечами и шумно сморкаясь. Марк
молчал, ожидая, пока она справится с собой.
— Где у тебя ванная? — наконец спросила Рита. — Мне нужно умыться и
привести себя в порядок.
Марк указал, и пока шумела вода и из-за двери доносились приглушенные
звуки, медленно пил, раскручивая после каждого глотка маслянистую жидкость в
бокале и нюхая незажженную сигарету. Курить он перестал сразу же после
инцидента с милицией, словно в нем сработал какой-то переключатель, но
инстинктивная тяга к сухому и чистому аромату хорошего табака осталась.
Рита вернулась. Теперь она дышала ровно, бледные губы были подобраны, а
лицо выражало как бы даже некое торжество.
— Я хочу еще коньяку, — сказала она, опускаясь в кресло. — И еще хочу
сказать тебе, что мне пришла в голову презабавная мысль. Если ты согласен, я в
четверть часа докажу тебе, что все, за что ты держишься, ничего не стоит. Нуль.
Весь твой фонд, вся твоя обожаемая живопись, эти пейзажики-портретики — шелуха,
годная только на то, чтобы быть обращенной в деньги, если кто-то еще согласен
платить за эти допотопные забавы. Вот здесь, — она щелкнула сумочкой, выбросив
на стол крохотный пластиковый пакетик с пухлым белым порошком, кристаллы
которого поблескивали, как бертолетова соль, — доказательство. Советую
попробовать. Я сделаю это вместе с тобой, чтобы ты не заподозрил, что я
намерена отравить тебя или повлиять с тайным умыслом на твою драгоценную
психику. Это действует не больше четверти часа, зато ты кое-что узнаешь.
— О чем? — Марк засмеялся, блестя зубами и откидывая голову. — Ты
всегда любила всяческую экзотику, но наркотики... — Он пожал плечами.
— Нет, ты должен понять, — требовательно проговорила Рита. — Это вовсе
не то, что ты думаешь. Эта штука... Называется довольно длинно, кое-кто наверху
очень увлекается сейчас ею... Диметилтриптамин — так, кажется. Синтетика. Уже
через минуту ты сможешь заглянуть... нет, не скажу. Ну неужели ты стал совсем
нелюбопытен? Это так не похоже на тебя. Марк отсмеялся и сказал:
— Твой кофе совсем остыл. Сварить новый? Рита тряхнула головой, глаза
ее сухо заблестели, напоминая сейчас надкрылья жуков.
— Не хочу. Тогда помоги мне, если сможешь. У тебя есть листок тонкой
бумаги?
— Разумеется.
— Дай.
Марк пошарил на полке и протянул. Точными, словно у сомнамбулы,
движениями Рита свернула листок в трубочку, отмерив в нее ровно половину
порошка. Тот оказался чрезвычайно легким, и все это время она отворачивала
лицо, стараясь дышать в сторону. Закончив, сказала:
— Ну вот. Теперь главное. Ты должен взять трубочку и вдуть порошок мне
в ноздри, чтобы он попал глубоко в бронхи. Только так достигается мгновенное
действие. Это совершенно безвредно и много раз проверено. И не пугайся, если
это напомнит тебе такой странноватый секс. В этом порошочке много всякого, и не
случайно его нельзя принять как следует в одиночку. Ну, давай же, чего ты
ждешь?
Марк склонился над нею и, слегка задыхаясь от тяжелого аромата духов,
сделал все, о чем его просили. В лице Риты ничего не изменилось. Она вздохнула,
затуманенно улыбнулась и пробормотала:
— Ты... Теперь — ты. Я умоляю тебя — сделай это, и ты не пожалеешь,
увидишь, что я... я была права. Необходимо попробовать это вместе, и тогда...
В руках у нее, сухо шелестя, свернулась трубочка, просыпался порошок. И
Марк, словно завороженный всем, что происходило у него на глазах, позволил ей
сделать то, чего она добивалась, потому что услышал в сбивчивых и
неубедительных словах Риты что-то, заставившее его остро забеспокоиться. Ничего
не случится, маленькая экскурсия, пустяки, сказал он себе, ощущая в легких
затрудненность, как если бы полной Фудью хватил морозного воздуха, и слабый
привкус канифоли на зубах, смешанный с химической горечью.
И сейчас же почувствовал, что один в комнате. Один, но не одинок. Все
было как прежде — книги, гладкие молочно-серые стены, акварельный набросок
Шагала на плохой бумаге, пейзаж маслом с облаками в черно-золотой раме,
холодное дерево подлокотника под ладонью. В теле на мгновение возникла
болезненная суета, словно оно сопротивлялось чему-то, и сейчас же невидимая
мембрана, отделявшая его существо от мира, беззвучно лопнула и в поле зрения
поплыл густой светящийся мазок голубизны. Сердце билось ровно, и все чувства
оставались ясными.
То, что Марк увидел дальше, оказалось гораздо более странным, чем он
мог представить. Осторожно и бережно чей-то жемчужный голос попробовал ноту — и
тут же рассыпался в воздухе цветными лепестками, затем собрался и потек, как
густеющий расплавленный металл. С невероятной простотой и достоверностью мир
превратился в сверкающий, запутанный, как вязь цветных арабесок, дворец, где
каждый изгиб мотива и завиток пространства захлестывали разум бессловесным
восторгом. В то же время Марк понимал, что все, открывшееся ему, — это он сам,
и реальность этой тайны, где одновременно сосуществовали в ином измерении его
детство, юность и сегодняшний день, оставляла ощущение чуда.
Он словно обнаружил в себе затерянный континент, и этот континент был
населен. Здесь было множество детей, он сразу догадался, что это дети, хотя эти
существа походили на земных детей не больше, чем живые цветы на их двухмерное
изображение. И они все время менялись, так что почти невозможно было уследить
за этой чередой образов. Что это было? Магическая проекция начала новой жизни
или весть из тех областей, которые мы в ослеплении своем наивно называем
смертью?
Он не знал, да и времени оставалось немного, — он уже видел вдали
выход, пустой проем, открывающийся в пустоту, полную серых звезд.
Голос позвал его, и он почувствовал, что больше не в силах
противостоять течению... В ту же секунду все кончилось.
Рита дремала напротив, уронив голову и разбросав острые колени. Ее юбка
вздернулась, обнажив измятые кружевца белья и жесткую, ранящую глаз белизну
внутренней стороны бедра. Марк невольно отвел взгляд и наткнулся на набросок
Шагала. Теперь он не был для него загадкой. Все его тело еще отзывалось смутным
гулом, словно через него продолжал течь поток неизвестной энергии.
Марк встал и распахнул окно, впуская ночь в дом. Теперь он знал
доподлинно, что было отнято у человека в Раю, но знал также, что это было
сделано справедливо.
Рита пошевелилась и слабо застонала.
— Ты в порядке? — спросил Марк. — Хочешь воды? Она покачала головой, с
трудом приподняв веки.
— Не надо было мне пить. Все в норме, только ужасная слабость. Если
позволишь, я останусь у тебя. Извини. Марк пожал плечами:
— Может быть, все-таки отвезти тебя домой?
— Там пусто, — сказала Рита. — И страшно. Не гони меня, Марк, если
можешь.
Они легли порознь, но перед рассветом она все-таки пришла к нему, и он
проделал с ней все, что казалось ей столь необходимым и важным, все время
ощущая грубую вещественность ее ухоженной кожи, тяжелый запах плотской влаги и
несвежесть дыхания этой
...Закладка в соц.сетях
