Жанр: Детектив
Потайной ход
Дункан Кайл
Потайной ход
"Exit" 1993, перевод Л. Старцевой
Во второй половине дня прохладный Фриманский бриз, который дует с моря и
умеряет зной на улицах Перта, разгулялся вовсю. Волны Индийского океана
подбрасывали нас на белопенных барашках и бились о борт лодки. День выдался
чудесный. Мы до отвала наелись свежеподжаренных лангустов, выловленных у рифов
вблизи острова Роттнест, напились белого "Шардоне" и пребывали в прекрасном
расположении духа. Небо на западе запестрело бирюзовым и оранжево-розовым,
солнце готовилось окунуться в море, и Боб Коллис направил лодку к югу от Роус-Хэд,
прямиком в гавань. Бобу шестьдесят с небольшим, но он выглядит моложе своих лет и
держится отлично. В большом городе пристроить лодку на стоянку втрое хлопотнее,
чем припарковать машину. Но не для Боба, он ловкий человек. И мы мгновенно
вытащили его судно с нелепым названием "Вечерний мародер" из воды и привязали у
пристани. А через пять минут я уже сидел в своем стареньком "рейнджровере" и ехал в
южную часть города к себе домой.
Войдя в квартиру, я выпил стакан холодной воды и включил автоответчик. Я не
люблю иметь дело с автоответчиком и испытываю некоторую неловкость от того, что
сам им обзавелся. Но на нем, возможно, содержалась нужная мне информация с
предложением работы. Это было важно для меня, потому что если вы начинающий
юрист, не так давно открывший свою крохотную конторку и повесивший на дверь
медную табличку, то надо хвататься за любую работу, которую вам навязывают.
Я прослушал пленку. Был только один звонок. Незнакомый голос произнес: "Джон,
это Джим. Для тебя есть новость. Позвони мне". Я не понял, кто говорил. Когда люди
не называют себя, я начинаю злиться. А если учесть привычку австралийцев вообще
обходиться без фамилий, то все может запутаться с такой скоростью, с какой и
лабораторные мыши не плодятся. И я должен вспомнить всех своих знакомых
Джимов. Пришлось прокрутить запись еще несколько раз и основательно порыться в
памяти в поисках владельца голоса с таким тембром, высотой звука и возрастной
окраской, этих трех определяющих, при помощи которых я могу найти своего
абонента. Конечно, все это не очень серьезная проблема. В конце концов, сегодня
вечером или завтра Джим позвонит снова.
Но какой-то неугомонный чертик внутри подзуживал меня выяснить все немедля.
Я принялся проверять номера. Вот уже пять Джимов позади, а загадка не решена.
Когда я пытался отыскать в своей телефонной книжке еще какого-либо Джима,
раздался звонок, тот самый, которого я ждал. Я бы ни в жизнь не догадался, что звонил
Макквин. Он доктор из Олбани, города к югу от Перта, и его пациенты - отъявленные
преступники, заточенные в лучшую местную тюрьму с самой совершенной системой
охраны.
- Извини, что побеспокоил тебя в воскресенье вечером... - начал он.
Я знаю его ровно настолько, чтобы ограничиться фразой: "Привет, Джим", поэтому
я сказал:
- Мне очень приятно, Джим, я тебя слушаю.
И стал ждать, что будет дальше. Он может покупать дом, разводиться с женой,
составлять завещание... Я готов заняться всем, что бы он ни предложил.
- Я о Питеркине, - сказал Макквин.
- Что с ним?
- Он мертв.
У меня засосало под ложечкой, как обычно бывает, когда приходят дурные вести.
Ибо речь шла о человеке, который был самим воплощением жизненной энергии.
- Как это произошло?
- Дознание проведут утром, тогда и получим точные сведения. Похоже, с
лестницы.
- То есть умер так, как обычно гибнут заключенные в тюрьмах, когда им в этом
помогают? - спросил я.
- Не надо об этом думать. Во всяком случае, не теперь. Я решил, что тебя следует
поставить в известность. Он был твоим подзащитным.
- Кто производит вскрытие?
- Правительственный патологоанатом. Ты приедешь на дознание?
Я задумался. Олбани в пятистах километрах от моего обиталища, а сейчас восемь
вечера. Сидя с трубкой в руках, я живо представил себе пять часов езды по темному
безмолвному шоссе, по бокам которого мелькают большие кенгуру, внезапно
выскакивающие на середину дороги и замирающие в лучах автомобильных фар.
Только попробуй наехать на крупного самца! Он пробьет лобовое стекло и в агонии
искромсает вас на куски. А я вообще не люблю так просто, мимоходом убивать
животных.
- Попробую успеть. Во сколько мне надо быть?
- В десять, но могу попросить и подождать.
- О'кей, раз у тебя есть такая возможность. Я выеду рано, постараюсь не опоздать.
Дай мне знать, если что, хорошо, Джим?
После этого я приготовил себе виски с содовой, уселся в кресло и вскоре поймал
себя на том, что думаю о Питеркине...
Само имя какое-то дьявольское у этого человека. До него я знал только одного
Питеркина, мальчика из "Кораллового острова". Но этот Питеркин не имел ничего
общего с юным героем Р.-М. Бэллентайна. Это вам не маленький мальчик. Мой
Питеркин - настоящий гигант. Вернее, был им. Что-то около одного метра девяноста
сантиметров. Прочный как гвоздь, крепкий как дуб, косая сажень в плечах - все эти
избитые выражения вполне к нему применимы. Для тех, с кем он хотел подружиться,
на его лице появлялась широкая улыбка, но она сияла не часто, потому что Питеркин
был человеком замкнутым.
Должен сказать, его стремление к уединению совсем не такое, как у нас, когда мы,
добропорядочные граждане, включаем телевизор, запираем дверь и не открываем
никому, ибо не желаем, чтобы нас трогали. Нет, замкнутость Питеркина была
совершенно другой. Он порой нуждался в тишине и стремился к уединению. Однако
хамом он не был, и если посягали на его жизненное пространство, Питеркин просто
извинялся и уходил, причем далеко - порой за сотни километров.
Я дважды защищал его в суде. Мою визитную карточку ему дал Боб Коллис,
бывший полицейский, суперинтендент в отставке и мой дальний родственник. Он
разбрасывает мои карточки, словно конфетти, всякий раз, как приходит в управление
навестить старых друзей. В первый раз Питеркин был осужден за уличную драку. Трое
подвыпивших юнцов набросились на него, чтобы отобрать деньги и на них купить
пива, но Питеркин отбился. На беду, один из них умер, и Питеркина обвинили в
убийстве.
- Обвиняемый мог просто избить парня, - сказал мне прокурор, - а он
предпочел свернуть ему шею.
- Несчастный случай, - парировал я. - Он не хотел этого.
- Да вы посмотрите на него. Этот молодец отлично знает, что делает.
Мне нечего было возразить. В этом большом человеке чувствовалась какая-то
внутренняя твердость. Казалось, он многое знает и понимает по-своему. Я тогда
подолгу разговаривал с ним и каждый раз все больше убеждался, что за кажущейся
мягкостью характера моего Питеркина скрывается сильная воля, и этот человек не
совершит необдуманного поступка. Несомненно, только мертвецки пьяному взбрело
бы в голову связаться с ним.
Он получил три месяца. Выйдя из тюрьмы, Питеркин уехал. Куда - точно не
знаю, но он всегда зарабатывал себе на жизнь тяжелым физическим трудом: был
ловцом жемчуга в Бруме, грузил руду в Хедленде, валил лес на юго-западе. Он
перепробовал все, что приносит хороший заработок настоящим мужчинам. Я лишь
никак не мог понять, почему он выбирает именно такую работу. Он не был глупцом и
не относился к тем, кто в жизни полагается только на физическую силу. В его глазах
светился ум, это было видно сразу.
Положим, в первый раз он попал в тюрьму по недоразумению. Положим, я плохо
его защищал. Во второй раз все обстояло иначе. Начнем с того, что я считал его
честным человеком.
- Я устал от работы, - говорил мне Питеркин. Он так и не избавился от своего
акцента. - Хочу снова увидеть свою страну.
- Где она, твоя страна?
- Это Черногория.
Значит, он югослав, как и многие новоиспеченные австралийцы.
- Ты потому и сделал это? Чтобы оплатить проезд?
Улыбнувшись, он вежливо кивнул.
- Расскажи.
- В прошлый раз в тюрьме я встретил мужчину. Он говорил, что, если нужны
деньги, он знает, как достать.
- Продолжай.
Питеркину было смешно; ему светил год или три тюрьмы, а он веселился.
- Золото, - ответил он с улыбкой. - Вы разбираетесь в золоте?
- Все западные австралийцы разбираются в золоте, Питеркин. Ты это знаешь.
- О'кей. Одна унция песка стоит три - пять долларов США. А самородок в
унцию?
- Намного больше.
- В два раза. В три раза. Тот человек назвал мне цену.
А еще тот человек рассказал ему, как соорудить печь. Это давний, с большой седой
бородой трюк. Вы покупаете немного золотого песка, достаточно одной или двух
унций. Где-нибудь в тихом месте разводите огонь. Пока ваша печурка раскаляется
градусов до трехсот, чтобы мог расплавиться песок, роете в земле небольшую ямку и
кладете туда несколько кристаллов кварца и, может быть, для большей достоверности,
чуть-чуть серебра. Его можно соскрести с ручки тетушкиной ложечки для соли. Когда
золото в тигле расплавится, берете его щипцами и выливаете содержимое в ямку.
Потом подбрасываете туда еще немного пустой породы, чтобы получился сплав,
напоминающий неправильной формой естественный самородок.
Затем можно сесть и покурить, пока "самородок" не остынет и не перестанет
обжигать руки. А когда он готов, вытаскивайте его и отправляйтесь искать какого-либо
простофилю.
Питеркин спорил с полицией и со мной, что его поступок вовсе не был нечестным.
Он утверждал: сама мать-природа создавала свои самородки точно таким способом.
Значит, покупая золото у Питеркина, вы все равно приобретали настоящий самородок.
Разницы нет никакой.
А разница в том, заявил судья, что подобные действия называются
мошенничеством. И Питеркин, так и не перестававший улыбаться, был препровожден
в тюрьму Олбани на три года за незаконную продажу богатому американскому туристу
"самородка" весом в двадцать унций за пятьдесят тысяч долларов. Тот страшно
обрадовался, и все вышло бы гладко, если бы Питеркин добросовестнее сработал свой
товар, а тут в поверхность камня вплавился кусочек от шляпки ржавого гвоздя. Совсем
крохотный. Но американец приехал с женой, которая всюду возила в сумочке
ювелирную лупу. Дамочка тут же примчалась в полицейский участок.
Но в это время Питеркин был уже на борту летящего в Югославию самолета. Его
арестовали лишь по возвращении.
Инцидент был вроде бы полностью исчерпан, но остался один вопрос:
действительно ли Питеркин потратил все эти пятьдесят тысяч американских долларов
во время весьма короткой поездки в Черногорию? Такое казалось маловероятным, но
на сей счет Питеркин хранил гробовое молчание.
Значит, эти деньги были где-то спрятаны. И я подумал, что наверняка найдутся
люди, особенно в тюрьме строгого режима, которым очень хотелось бы выяснить, где
именно.
Формально у меня не было ни прав, ни обязанностей по отношению к Питеркину,
и уж тем более я не мог выступать в суде. Сидел просто как зритель, а слушание дела
длилось всего десять минут. Питеркин и вправду упал с железной лестницы. В тот
момент поблизости никого не оказалось. Сердце у него было здоровым. Но
патологоанатом предполагал инсульт, который иногда случается с людьми его возраста
и комплекции.
Словом, какая-то загадочная история. Питеркин ляжет в могилу для бедняков, а его
дело - на стол адвоката, назначенного правительством. Никто не знал, оставил ли он
завещание.
После суда я решил поговорить с Макквином.
- Я работаю по воскресеньям, а у тюремного врача выходной, - сказал он. -
Когда Питеркин упал, вызвали меня, и я вспомнил, что он твой клиент.
- Ты раньше обследовал его?
- Да.
- Он был здоров?
- Абсолютно. Однако удар - коварная штука. Может даже такого парня в любой
момент свалить ни с того ни с сего.
- Думаешь, так все и было?
Макквин пожал плечами:
- Кто знает. Что-то случилось. Какой-то сбой внутри, и прощай, Питеркин.
- Это действительно был удар? Или просто всех очень устраивает такое
объяснение?
Он опять пожал плечами:
- Может быть, он потерял равновесие. С каждым бывает. Положим, ударился
головой, когда катился по ступенькам, и это вызвало кровоизлияние.
- Да, но умереть можно смертью естественной и смертью насильственной, -
ответил я и рассказал Макквину о деньгах.
- А-а... - задумчиво протянул он. И добавил: - Я был с помощником
коменданта, когда принесли его пожитки: четыре доллара мелочью, тюремная одежда,
плейер и открытка. Носовой платок в кармане. Больше ничего. Питеркин
путешествовал налегке.
- От кого открытка? Ты посмотрел?
- Да. На картинке вид морской гавани Сингапура. И текст: "Я приеду, и мы очень
скоро увидимся". Подпись: Ник. Пишется: эн-и-ка.
Ну вот, опять только имя, без фамилии.
- Мужчина или женщина?
- Имеешь в виду почерк? Довольно четкий. Прямой. Думаю, это мужчина.
Я испытывал странное чувство оттого, что мы осмелились приподнять жесткий
панцирь, закрывающий внутренний мир Питеркина. В жизни такого мужчины
наверняка были женщины, но я никогда не видел и не слышал о них. В тюрьме его
тоже никто не навешал. Это я знал точно, потому что специально спрашивал об этом.
- Что ж, теперь он наконец полностью огражден от внешнего мира, - заметил я.
В тот момент, когда мы с Макквином пожимали друг другу руки, подошел
помощник коменданта тюрьмы и сообщил, что, согласно желанию Питеркина при
заключении в тюрьму, похороны состоятся в Джералдтоне. Деньги на церемонию
внесены. Кем? Самим покойным.
- Джералдтон? - удивился я. - Это же черт знает где!
- Он купил там землю под могилу.
Я шумно вздохнул и сказал:
- Интересно, будет ли на похоронах еще кто-нибудь...
Через три дня за пятьсот миль я стоял под палящим солнцем, слушая заупокойную
молитву, и смотрел, как четверо крепких могильщиков опускали в землю гроб с телом
Питеркина.
Я был там не один. Немного спустя после того, как я вошел в церковь, послышался
звонкий стук каблуков. Я обернулся и увидел, что какая-то женщина в черном села на
заднюю скамью. Ее лицо было закрыто вуалью, и в тот момент я не смог ее разглядеть.
Позднее, когда Питеркина уже похоронили, мне все-таки удалось рассмотреть ее. Я
заметил чуть раскосые глаза и широкие скулы: азиатка, около тридцати лет,
привлекательная.
Она проходила мимо меня, и я спросил:
- Вас зовут Ник?
Ответа я не получил. Она тотчас уехала в сверкающем голубом "холдене", каких
вокруг тысячи. Подошел священник, сказал:
- Торопится.
- Знаете, кто она?
Он покачал головой.
- Вы хорошо знали Питеркина?
- Ни разу с ним не встречался. Землю под могилу он купил здесь тридцать лет
назад. Не пойму, почему именно в Джералдтоне. Его с этими краями вроде бы ничего
не связывало.
- Странно.
- Вообще-то я здесь новенький. Может быть, он когда-то жил здесь.
Я сказал, что, по-моему, Питеркин одно время занимался ловлей лангустов.
Священник рассеянно кивнул.
- Он все приготовил. Купил могилу. И даже заказал себе надгробную плиту.
- Когда он это сделал?
- Понятия не имею. Думаю, довольно давно. Она у нас на складе.
- Я хотел бы взглянуть на нее.
- Пожалуйста, пойдемте.
Мы собрались уходить, я заметил, что за нами наблюдает какой-то парень в темной
шляпе. Он уже некоторое время стоял метрах в ста от нас.
Плита, завернутая в гофрированную бумагу и перевязанная бечевкой, была
прислонена к асбестовой стене.
- Их нечасто готовят заранее, - заметил священник. - Люди ведь не знают,
когда умрут. Да, по-моему, и не хотят знать.
Он перерезал бечевку перочинным ножом, убрал бумагу, и мы принялись
разглядывать плиту. Обычно на надгробиях красуются довольно многословные
надписи: "Горячо любимый супруг Элизабет Мэри и отец Альберта, Генри, Джейн,
Элизы" и так далее плюс даты рождения и смерти. На этой же было выведено лишь
одно слово "Питеркин" и рисунок - древесный листок, высеченный так же грубо, как
и само имя.
Смело. Понятно, что он сделал это собственноручно.
Через несколько минут я уже ехал обратно на юг. Ничего не поделаешь.
К моменту возвращения в Перт спидометр накрутил внушительную цифру, а
выяснить в этой поездке так ничего и не удалось.
Но вот наступило утро и пришла почта.
Среди всяческих сообщений о компьютерных принтерах, шкафах для хранения
файлов или системе страхования жизни оказался пакет, упакованный настолько
тщательно, что вскрыть его удалось только при помощи ножа и ножниц. Внутри
оказался еще один пакет, белого цвета, тоже добросовестно заклеенный. Когда я
вспорол и его, в моих руках оказалась пачка долларов.
Очень много денег, это было видно невооруженным глазом. Я сидел довольно
долго, уставившись на купюры, по-моему, даже открыв рот. В конце концов я все-таки
пересчитал их. Это были американские банкноты, пятьдесят пять штук по тысяче
долларов. И еще купюра достоинством в один доллар, обычный доллар, за
исключением того, что на нем был изображен знак в виде древесного листа.
"Хорошо, - сказал я себе, пытаясь рассуждать логично, как полицейский. - Ни
тебе проблем, ни тайн. Эти деньги пришли от Питеркина. Очевидно, послал их не он
сам, поскольку был уже мертв в тот момент, когда бандероль пустилась
путешествовать по неторопливым, но надежным каналам австралийской почты".
И тут меня озарила новая мысль: мне присланы те самые пропавшие деньги, и
теперь они возвращены официальному представителю правосудия, каковым я как
адвокат являюсь. И организовать это не так уж сложно. "Послушай, приятель, подержи
у себя мой конверт и, если я вдруг умру, брось его в почтовый ящик". Все-таки
Питеркин оказался честным человеком, хоть прежде и грешил по малости. У меня
было какое-то отрадное чувство: круг замкнулся самым достойным образом.
Я думал о Питеркине, о его жертвах-американцах и той неумолимой леди, жене
туриста - не дай Бог встретиться с подобной дамой! - и о пятидесяти тысячах
долларов, которые, как уверяла эта парочка, они отдали Питеркину.
Пятьдесят тысяч. Раздобыв такие деньги, парень на радостях махнул к себе на
родину в Черногорию отдохнуть, встретиться со старыми друзьями и попить
сливовицы. Я раньше задавал себе вопрос: сколько же он потратил на свою милую
поездку? Теперь стало ясно, что нисколько и даже где-то заработал еще пять тысяч.
Очень толково.
Передо мной лежали манящие банкноты, и я продолжал логически рассуждать. Да,
он получил некоторую прибыль. Ведь он мог вложить деньги, например, в
строительную компанию. В конце концов это всего десять процентов, но с тех пор, как
за Питеркином захлопнулись тюремные ворота, на бирже Перта можно было получить
за акции намного больше. Может, он хотел вернуть эти деньги туристу и даме с лупой?
Пусть так. Тогда зачем посылать их лично мне, Джону Клоузу, бывшему
многообещающему сотруднику процветающей пертской фирмы, а теперь одинокому
игроку на большом игровом поле закона? Ведь Питеркин об этом прекрасно знал.
Джон Клоуз может запросто прикарманить деньги. И Джон Клоуз вправду чувствовал,
как велик соблазн. "Никто не узнает, - нашептывал ему сатана, - что тебе прислали
деньги. Они не зарегистрированы". Вот такие мыслишки меня одолевали.
Не думаю, что я в самом деле втихую присвоил бы их. Но все же сразу подавил в
зародыше свои криминальные мысли, ибо меня вдруг осенило: все продумано заранее!
Продумано кем-то, вероятно Питеркином, который на камне высек один лист и
нарисовал другой, рассчитывая, что я уловлю тайную связь между ними. Я пришел к
выводу: разрабатывая такой сложный план, он наверняка предусмотрел какой-нибудь
ход, чтобы вороватый судейский не смог хапнуть крупную сумму.
А почему, собственно, план? Вряд ли он намеревался адресовать это послание,
снабдив таким причудливым знаком, именно мне. Да и любой адрес на конверте
можно запросто переписать на другое имя. Возможно, так оно и было. Я проверил
каждую банкноту, внимательно разглядев ее со всех сторон.
Только на долларовом счете был нарисован древесный лист. И больше нигде.
Я взглянул на обрывки белой упаковки. Ничего. А на твердом темно-коричневом
пакете была наклеена пертская почтовая марка, проштемпелеванная вчерашним днем,
и на нем почерком, показавшимся до странности знакомым, выведены мое имя и адрес.
Буквы слишком квадратные и слишком закругленные, совершенно неестественные, я
такие уже где-то видел. И тут до меня дошло: тот, кто писал адрес, пользовался
пластмассовым буквенным трафаретом из готовальни.
Я вспомнил замечательную фразу Черчилля о загадке, скрытой в глубине секрета,
окутанного еще большей тайной. Некто затеял игру, но человек, позволяющий себе
швыряться суммой в пятьдесят тысяч долларов, вряд ли играет по мелочам.
Попробуем порассуждать иначе. Питеркин не мог предугадать, что я приеду на
похороны, а свою контору я открыл всего несколько месяцев назад. Значит, лист
означает что-то важное, иначе он не изобразил бы его дважды.
Короче говоря, деньги нужны были для какой-то цели, в этом я не сомневался.
Питеркин не из тех, кто делает что-либо просто так. Но для какой цели?
На следующий день мне надлежало явиться в суд. В те времена я был в положении
человека, который хватается за любую работу и старается сделать ее хорошо, чтобы
получить новую. Вел одно дело, мне подкинули другое. В результате я первое выиграл,
а второе проиграл. И когда наконец сел выпить чашечку кофе, меня хлопнул по плечу
Остин Стир.
- Вижу, вы потеряли клиента.
- Какого клиента? - спросил я, обернувшись.
- Того парня со смешным именем. Который подделывал золотые самородки. Я
был обвинителем на процессе. Как его звали?..
- Питеркин, - ответил я.
- Убийство, потом подделка самородков, - продолжил Стир. - Так что мне
пришлось...
- Он был хорошим парнем. Незачем было отправлять его в тюрьму, - перебил я
его.
Стир протестующе поднял руку:
- Скажите это судье. Я просто констатирую факты. Но мне было интересно,
поехали ли вы?
- Куда?
- На его похороны.
- Почему вы спрашиваете?
- А, все-таки вы забыли! Я чувствовал, что забудете. Помните, об этом
говорилось в его заявлении в полицию...
Он вопросительно посмотрел на меня, и тут я вспомнил:
- Да, речь шла о цветах...
- ...на могилах, - закончил Стир. - Это было, когда разбиралось его первое дело
об убийстве. Питеркин тогда сказал: "У меня на родине есть поговорка. - Стир
умышленно сделал паузу и улыбнулся. - Твой друг тот, кто приносит цветы на твою
могилу, и у меня есть такой друг - мой адвокат".
Я тоже улыбнулся и ответил:
- Да, теперь припоминаю.
- Вы положили ему цветы?
- Нет, но принесу обязательно.
- А вы полагаете, это нормально, - задумчиво произнес Стир, - когда твой
лучший друг - адвокат?
- Смотря какой он человек, этот адвокат.
"Вот и еще одно подтверждение того, что покойный не делал ничего просто так",
- думал я, уходя из суда. Впервые Питеркин был привлечен к ответственности пять
лет назад и уже тогда готовил свой план, незаметно подбрасывая мне соответствующие
идеи. Задолго до своей смерти он прекрасно знал, что я поеду на его похороны.
Действительно странно. Почему он, крепкий парень с богатырским здоровьем,
мрачно размышлял о погребальных венках и смерти? И почему он выбрал именно
меня? Ведь не только потому, что я защищал его бесплатно? Послание со знаком
листа, огромная сумма денег - все это забавно. И не просто забавно. Забавно до
странности.
Вернувшись в свою контору, я открыл сейф и снова вытащил банкноты. На этот
раз внимательно изучил каждую в отдельности, просматривая их на свет. Ничего
нового ни на одной из пятидесяти пяти тысячедолларовых купюр я не нашел. А вот на
бланке мне вдруг привиделся еще какой-то знак. Но, повертев бумажку и так и сяк, я не
смог ничего толком определить.
И тогда я решил, что одному не справиться. Нужен совет эксперта, благо получить
его не трудно.
Я позвонил Бобу Коллису, который попросил меня быть кратким, поскольку он
сейчас очень занят: возделывает свой ширазский виноград, а это дело тонкое и
деликатное.
- Расскажи мне все о водяных знаках, - попросил я.
- Защитная мера, - ответил он. - Никаких иных целей. Их проставляют во
время самого процесса изготовления бумаги. Ими пользуются правительства, банки,
страховые компании и другие друзья человечества, а также производители бумаги и
канцтоваров. Подделать их очень трудно, но можно, если мне не изменяет память, при
помощи специального масла или жира.
- Спасибо, - сказал я.
- Не за что, сынок.
- А ты не хочешь меня спросить?..
- Зачем тебе это надо? Нет.
- О'кей!
- В последний раз, когда я с тобой связывался, все обернулось довольно скверно.
- Ты прав.
- Теперь я стал старше и предпочитаю спокойную работу на свежем воздухе.
- Да свидания, Боб.
- Но у меня осталась парочка друзей в полицейской лаборатории на случай, если
тебе понадобится экспертиза.
- Спасибо.
- Значит, я звоню, а ты делаешь свое дело, о'кей?
Молчаливый лысеющий сержант в белом халате побрызгал каким-то веществом на
мой долларовый счет, слегка встряхнул его и дунул. Небольшое облачко порошка
взлетело в воздух. Но кое-что все же осталось на бумаге.
- Советую снять фотокопию, - сказал сержант.
Я поблагодарил его, он кивнул в ответ и добавил:
- Там за дверью у нас благотворительная касса.
Я уплатил и снял фотокопию, стараясь сделать ее поконтрастнее. Формально я,
конечно, совершил преступление, переснимая американскую банкноту.
Знак представлял собой четыре буквы, которые складывались в замысловатый
небессмысленный рисунок. Он не был похож на слово, во всяком случае я не знал
такого, но несомненно, это буквы для кого-то что-то означали. И в первую очередь для
Питеркина, иначе он вряд ли так аккуратно нанес бы их тайнописью на бланк счета.
Почему он был уверен, что я все-таки найду его водяную метку? Или попытаюсь
выяснить, что это такое?
Потому что постарался изучить меня. Казалось, он знал меня не хуже, чем я сам, и
от этой мысли мне стало несколько неуютно.
- Вы сами видите: надпись довольно четкая, - сказал я девушке за стойкой
Государственной справочной библиотеки.
Она одарила меня милой, но равнодушной улыбкой. Де
...Закладка в соц.сетях
