Жанр: Детектив
Торговка
...трасенсу? Избавлять от несчастной
любви. Одного такого мага я лично знала. Он кого хошь перепрограммирует на что
хошь. Только отслюнивай...
Как-то я вроде бы без особого интереса спросила о беглой невесте Трофимовазятя.
Он посмотрел на меня недоуменно и пожал плечами:
- Юлька Лыкова? На кой она вам? Да вы к ней и близко не подойдете. Этот
трухлявый старец, муж, сторожит ее, как
сберкассу!
Но все-таки я у него выяснила, где можно с этой Юлей пересечься. Я понимала,
что делаю что-то не то, но меня понесло,
и я не могла уже остановиться.
Не буду говорить, во что мне это обошлось, но достала я ее в модном бассейне,
куда вход был только по валютным
абонементам. Пришлось и самой суперкупальник покупать.
Если честно, я на ее фоне смотрелась, как занюханная шавка рядом с элитной
доберманшей. Она сидела в шезлонге,
заплетя свои бесконечно длиннющие ноги и посасывая какой-то коктейль, который
разносили холуи в белых куртках и в
плавках-шортиках. Я тоже подцепила плошку с ледяной вкуснотой и, отпивая,
приблизилась к ней.
Она не особенно удивилась, когда я заговорила с ней о Никите.
- А, Трофимов? Ну был такой... Можешь успокоиться. Мне он до большой
лампочки... Хотя чего скрывать? Когда он из
армии пришел, думала, воткну его в шофера-телохраны на "линкольн" к моему
благоверному. А там... - Она вдруг
рассмеялась. - Дура, конечно... Он мне по морде съездил! И - гуд-бай, Юлечка...
Так что ты учти, подруга, он страшно
бешеный! Неуправляемый! Или все, или ничего... А насчет меня - не боись! Я в
одну воду дважды не вхожу.
Мне она понравилась. И чего ее все Трофимовы осуждают? Ну, устроила себе
молодая баба жизнь с тугим кошелем, так
что ее за это - казнить?
Теперь, разобравшись с Юлией, я знала, что буду делать и как встречу Никиту
Трофимова, когда он вернется.
Через две недели из автоколонны пришла телеграмма, что они возвращаются.
Ночью, когда отец спал, я вскрыла паркет, забрала почти половину заначки, с
утра предупредила по телефону Рагозину,
что в лавке не буду, потому что отбываю по нашим торговым делишкам, и вышла из
дому.
В общем-то, лично на себя, а не на лавку я тратила не так уж много, и
единственное, в чем никогда не отказывала себе, -
это в фирменном бельишке, удобной обуви и косметике высокого класса. И еще
позволяла себе всяческие банно-ванные
радости с шампунями, гелями, солями и настоями. Но в этот день развернулась на
всю катушку.
У "Динамо" я поймала такси - "москвичка", договорилась с водилой, что беру
его на всю смену, и двинула по давно
продуманному маршруту - по тем салонам и бутикам, куда захаживала прежде как на
экскурсии. В этот раз во всех бутиках,
в галереях в Петровском пассаже, на Кузнецком Мосту и в ГУМе каждая шестерка в
форме продавца мгновенно угадывала,
что я явилась покупать, а не просто примеряться к недосягаемому, и я не могла
отказать себе в удовольствии
покапризничать. Презрительно морщась, наблюдала, как модельки, подрабатывавшие
на примерке, дефилируют передо
мной, демонстрируя то совершенно обалденный меховой шарф-хомут от Валентине, то
желтый жакетик от Кензо за семь
сотен, то кожаное платьишко от Фенди-Коти за тыщу восемьсот шестьдесят. Условных
единиц, естественно. Конечно, я ни в
коем разе не причисляла себя к всемогущим леди, всем этим дочерям, женам и
подругам персон VIР, за которыми следуют
фотографы из публичных изданий, но после кризиса и бутики живут не так роскошно,
как прежде, и цепляются за каждую
Матрену, забредшую поглазеть, чем прибарахляются российские миллионерши. Так
что, высокомерно развалясь в кресле,
смакуя нежный представительский кофе с обалденным ликером в микроскопической
рюмочке или небрежно ковыряясь
пальцем в поданных к чаю уже в другой точке трюфелях, покуривая дамские
сигареллы немыслимой пахучести и вкусноты, я
методично и неспешно преображала себя в ту роковую красавицу, к ногам которой в
ближайшее время должен рухнуть
субъект, имевший наглость относиться к Маше Корноуховой с прохладной
вежливостью.
"Москвич" все колесил по столице, шофер перестал читать на бесчисленных
стоянках фантастику с монстрами на
обложке и помогал продавцам загружать в багажник бесконечные картонки и
фирменные пакеты и сумки с покупками. Когда
я, не выдержав, все-таки переоделась в новое и вышла из очередного салона в
легком осеннем пальто от Барклая цвета
мердуа, то есть гусиного помета, в сапожках, дымчатых очках и в шляпке, похожей
на перевернутый котелок из благородной
меди, он даже присвистнул:
- Ну и запросики у вас, девушка... На весь ансамбль дамской песни и пляски
покупочки соображаете? Сколько вас там?
- Одна я. И заткнись, - весело ответила я. - Вперед, и пусть они сдохнут!
- Кто это?
- Мои враги!
Чес по бутикам и салонам был удачным. Добыча была впечатляющая, и за один
безумный заход на прибарахление я
оснастилась всем или почти всем, о чем давно мечтала. Впереди были еще кое-какие
лавочки, включая ювелирку, и
двухчасовой сеанс в очень закрытом салоне красоты.
Где-то далеко оставалась ярмарка с этой тихушницей Катькой Рагозиной, и я уже
с трудом вспоминала, о чем
договаривалась на днях на рыбной базе, куда-то отодвинулся отец с его нелепыми
сиротскими моделями, Терлецкий с
восьмого этажа, спец по гольфу, и как это ни удивительно, но даже и Никита
Трофимов тоже почти не существовал. Мне
становилось странно, что весь этот шухер именно из-за него. А может, он был и
впрямь ни при чем? И просто наступил тот
бездумный и отчаянный час, когда все кажется легким, все решаемо и все возможно.
Как будто прыгаешь с обрыва и летишь,
хохоча и вопя, еще не зная, что там внизу - спасительная глубина ласковых вод
или клыкастые каменюки.
Временами я будто просыпалась и почти трезво думала: "Господи! Что я делаю?
Что со мной такое? Может, это оттого,
что слишком давно в койку ни к кому не прыгала? А этот самый Никита не так уж и
нужен мне? Прорезался бы кто-нибудь
другой - все равно то же самое было бы? Лишь бы было?" Но разумное быстро
расплывалось, и снова возвращалось
чувство если не полного счастья, то, во всяком случае, праздника. Только женщина
знает, что это такое - новый наряд,
новые духи, новое колечко... Все это делает и тебя самою в чем-то новой и
неожиданной. И ты вдруг ясно чувствуешь, что
даже изученное досконально, знакомое до родинки и каждой складочки собственное
тело тоже становится неожиданным и,
кажется, готово к таким подвигам, о которых оно само еще вчера и не
подозревало...
Обвал начался с отца.
Поздним вечером шофер помог мне затащить все эти картонки, пакеты и упаковки
в квартиру. Мой Антон Никанорович
стоял в дверях своей комнаты и с каким-то хмурым интересом смотрел не на кульки
и свертки, а на меня. Но сначала его
состояния я не поняла, в общем, не обратила внимания, потому что в душе у меня
трубили победные трубы и ангелхранитель
отплясывал польку-бабочку.
Мне не терпелось еще раз примериться кое к чему из нового барахлишка, я
быстренько ополоснулась под душем,
заперлась у себя и начала облачаться с бельевого гарнитурчика "Дикая орхидея",
веселясь от того, что в самых секретных
местах и впрямь нежно-розово бахромилось нечто лепестковообразное, прозрачнокружевное
и скрывающее самое
многообещающее для того, кто узрит это чудо. Затем я надела супердлинное черное
платье на бретелечках, подобрала
туфельки из той полудюжины коробок, которые раскидала на тахте, нацепила
тоненькую золотую цепочку с изумрудиком в
виде магического ока, такие же сережки, взбила новую причесочку и, прихватив
фирменную коробку с настоящим
французским коньячком и прилагавшиеся к дорогой покупке два очень тонких
коньячных бокала, похожих на ламповые
стекла, пошла в кухню.
Ужин был, как всегда, на столе, согретый, но прикрытый тарелками, и я
крикнула:
- Пап, ты где там? Иди сюда...
Корноухов не откликнулся. Несколько удивленная, я заглянула в его комнату. Он
сидел за столом, нацепив на нос
сильные очки, и прочищал шомполом один из стволов своей любимой двустволки. Это
было хорошее тульское ружье. Не
конвейерной сборки, а сработанное мастером-персональщиком, личное клеймо
которого стояло на гравировке по стали,
изображавшей рысь на ветке. В ореховое полированное ложе была врезана именная
серебряная пластинка с надписью:
"Штурману А. Н. Корноухову, за мужество при выполнении воинского долга". И дата
- 1984. Как-то отец обмолвился, что
никакого особенного мужества не было, а был скучный меридиональный, то есть
через Северный и Южный полюсы, перелет
стандартного строевого бомбардировщика на дальность. С дополнительными баками с
авиакеросином, которые
отбрасывались, когда их высасывали движки, и с двумя дозаправками в воздухе с
авиатанкеров - над Африкой, в районе
алжирского оазиса Уаргла, где тогда была авиабаза с нашими советниками, и в
районе, прилегающем уже непосредственно к
Антарктиде. Вместе с экипажем летели спецы из армейского НИИ - испытывать какоето
оборудование в условиях
антарктических озоновых дыр и арктических полярных сияний. Но никаких пингвинов
или белых медведей мужественные
летчики не наблюдали, потому что перли на предельных высотах и скоростях. А сели
они там же, где и взлетали, - в степи
под Херсоном. Единственное, что было примечательного в том полете, так это то,
что экипаж слопал почти пуд украинского
сала с черным хлебом, потому что сало лучше любого шоколада обеспечивает
поступление калорий в организм пилота.
Сначала их хотели наградить орденами, но ордена прибрало к рукам командование, а
экипажу вручили ружья под День
советской авиации.
Ружье отец любил и холил. И сначала я решила, что он собирается на охоту. Но
меня это не волновало. Я прошлась перед
ним вихляющей походочкой от бедра, пустив волну от пятки до маковки, сделала
изящный поворот, поставила ногу на стул,
оперлась подбородком о ладошку и произнесла завлекательно:
- Как я вам, мон женераль? Похожа на настоящую леди?
- Не мешай, - зыркнул он из-под бровей.
- Не в духе, что ли, ваше превосходительство? Щас мы вас поправим!
Я метнулась в кухню, притащила "Курвуазье" с бокалами, ловко откупорила
бутылку и плеснула по капельке.
- Давай за мою красоту и удачу, пап! - бодро сказала я - Это пойло даже
всякие Луи не каждый день лакали!
Положено сначала в руках согреть. Потом вдохнуть аромат. И - по капельке!
Отец, не глядя, отодвинул свой бокал, покусал ус и спросил негромко:
- С каких таких капиталов развлекаемся, дочечка? Вчера еще ничего не было,
сегодня барахла выше крыши... И
королевские самогонки с медалями? Не положено мне такое дуть... Не по пенсии!
Забыла, что ли?
- Ты чего, пап? - На меня пахнуло не просто какой-то случайной обидой, а
отчуждением холодным и едким. - Да
брось ты! Можем мы хоть раз в году себе праздник устроить?... А ты куда - на
охоту собираешься? На птичку, по перу? С
первого сентября северная утка на пролет пошла, мужики на ярмарку уже первых
утей прут... Или по кабанчику, пап?
Он понял, что я подлизываюсь, усмехнулся с горечью:
- В Дмитрове Лаптев живет, оружейник полковой. Давно умолял продать фузею!
Почему бы и нет? На личный
приварок...
- Ничего не понимаю, полковник...
- Я тоже не понимаю, Маша, - покачал он головой. И вдруг брезгливо и почти
спокойно: - Ты уж прости меня, я
утром приборку затеял в твоей спаленке... Под ковром паркет ковырнул ненароком,
а там пакет такой, с бантиком... В старой
газете, еще пятилетней давности... Просто филиал швейцарского банка... От меня
прячешь, что ли?
- От себя, пап! Ну я же сама себя боюсь, пап! Раз-два - и профукаю все к
чертям! - Обомлев, я врала отчаянно и
нелепо: - Вот ты же ничего не знаешь, а когда все начиналось, свободная
торговлишка и все такое, монету лопатой черпать
можно было! Только поворачивайся... Никакого контроля, все что не запрещено -
можно! Я по тыще баксов в день
наваривала! Не на рыбе, конечно... На обуви! Вот тут рядом, возле "Динамо"...
Все сметали! Только подвози... Со всей
России бабы за сапогами перли! Тогда все казалось: вот-вот лафа опять кончится,
прихлопнут все базарчики! Да и доллар
был раз в шесть дешевле. Только успевай в валютке рублишки менять! Я думала,
машину куплю. Капиталку в доме засобачу!
Мебеля итальянские, джакузи с пеной...
Отец молчал, не поднимая головы, перебирал разложенные ружейные железки, и
руки его, в крупных веснушках,
дрожали.
Холодея от ужаса и отчаяния, понимала, что он чувствует. Наверное, днем,
когда он наткнулся на плохо припрятанную
второпях заначку, он впервые вдруг ясно увидел себя как бы со стороны. Мужик,
офицер, жизнь отпахал во благо Отечества,
а этих поганых зеленых бумажек, да еще в таком количестве, никогда даже в руках
не держал. А вот дочурка держит, и
кормит, и поит по-родственному папулечку, как какого-нибудь распоследнего
забулдыгу.
Я не сомневалась: не верит он мне. Впервые и всерьез в самом главном - не
верит. И что бы я ему ни плела, отец одно
знает: он копейки считал, на своей автостоянке при шлагбауме мерз, а я ему и
Полине раз в месяц отстегивала на хозяйство
одну такую бумажку и словом не обмолвилась, что деньги у нас с ним есть. Могла
же любимая дочурка избавить его не
столько от нищенских расчетов и экономии на всем, вплоть до приличного курева,
сколько от этого незабываемого
унижения, когда каждая босоголовая молодая скотина с "голдой" на шее,
заруливавшая на стоянку на своем "мерене" или
БМВ, была для него как спасение и он покорно ждал, пока ему свистнут и небрежно
сунут в карман на "чай".
Я не могла сказать ему всей правды. А отец ясно понимал, что я скрываю от
него что-то серьезное. И кажется, ему меня
просто жалко и даже смешно немного, потому что он всегда знает, когда я вру.
Я в ужасе видела, что непробиваемая стена уже выстроилась между нами,
произошло что-то такое, что делает нас почти
чужими, и именно я сдуру обрушила те мосточки взаимного доверия, любви и
бескорыстного служения друг другу, которые
только начинали выстраиваться.
- Да ты не нервничай, дочка, - усмехнулся он. - Все совершенно правильно... Я
рад, что ты такая везучая... А так что
ж... Каждому свое. Кому арбузная корочка, кому свиной хрящик! По трудам нашим...
Я ушла в спальню и улеглась на тахту. Курила, тупо уставившись в потолок,
украшенный идиотской лепниной с
авиавинтами и звездами, и плакала.
Когда-то в детстве, когда Долли только ушла от нас, отец сам купал меня,
кормил и, уложив в постельку, читал на ночь
сказки. Я любила про белого волшебного зверя-единорога. Мне очень нравилось, что
его никто не может поймать, кроме
юной принцессы, которая, набросив в темном лесу свой охотничий шарфик на его
витой златой рог, приводит это гордое
животное в свой замок. И тогда единорог немедленно расколдовывается и обращается
в прекрасного юношу, после чего,
естественно, идет свадебный пир горой...
Утром отца в доме не было. Он уехал, прихватив с собой не только ружье, но и
бритвенный прибор, теплый свитер, смену
белья, кое-что из походной посуды. И зачем-то забрал не только охотничью
амуницию с болотными сапогами, но и парадный
мундир.
Я поняла, что ушел он к этому самому дмитровскому оружейнику не на один день.
Глава 12 "В ПАРКЕ ЧАИР РАСПУСКАЮТСЯ РОЗЫ..."
Осень, как всегда, терпела, терпела, а потом обрушилась мощно и неостановимо.
Дней через пять после ухода
Никанорыча я вдруг увидела из окна, что деревья в Петровском парке - золотые, а
над кронами расплывается дым: это уже
жгут палую листву.
Я знала, что Никита уже вернулся, но у Трофимовых не бывала: выдерживала
положенную, хотя и мучительную, паузу.
Было томительно непривычно, что отца нет дома, даже завтраки мне приходится
готовить самой. Но нет худа без добра, и
я вдруг страшно обрадовалась, что все может получиться еще удачнее, чем я
планировала раньше: квартира оставалась
целиком в моем распоряжении, так что стесняться мне тут больше некого.
Предстоящий вечер и ночь должны были быть
мои. То есть мои и Никиты.
Я сменила постельное белье, накрыла тахту новым пушистым покрывалом,
поставила перед зеркалом две большие
красные свечи в стеклянных подсвечниках и выкрутила лампочки из люстры.
Представила, как скажу: "Ах, кажется, все
перегорело!" и - зажгу эти свечки, чтобы полумрак, в котором уже не надо будет
ничего стесняться. Беременеть с ходу
никак не входило в мои замыслы, с этим спешить не стоило. Ребенок, конечно,
будет в свое время. Когда и я, и, главное,
Никита встанем по-настояшему на ноги. А пока что я решила подстраховаться и
заранее прихватила на Тверской упаковку
презервативов, которую надлежало представить невзначай, когда наступит момент.
Хотя все это добро должно было быть и у
самого Трофимова, не сопляк же он, но никаких случайностей я решила не
допускать.
Я позвонила на Патриаршие пруды, где был очень симпатичный кабачок "Якорек",
в котором у меня был знакомый мэтр,
и заказала на вечер столик на двоих. Ресторанчик был клубного типа, днем работал
"для всех", но по вечерам, длящимся
далеко за полночь, проникнуть в него можно было лишь по именным карточкам. Кухня
там была классная, готовились любые
блюда, вплоть до суши и китайских выпендрежностей. Публика в "Якорьке" приличная
- захаживали даже депутаты
Госдумы, после вечерних спектаклей подтягивались актеры из близких к центру
театров, случались банковские и биржевые
мальчики. Так что расслабуха была цивилизованно-сдержанная, без разборок и
мордобоя. Впрочем, на этот случай в
гардеробной дежурили элегантные вышибалы.
Уже с утра я была готова и оснащена, как ракета на старте, - все цепи
проверены, предохранители сняты, напряжение
достигает могучего вольтажа, все подрагивает и напрягается, отсчет
предстартового времени пошел неумолимо, и уже ничто
не остановит команды: "Пуск!", после которой или все разлетается вдрызг, или
аппарат взлетает в звездные блаженные выси.
Об обвале, естественно, я и мысли не допускала. Но просто так взять Трофимова
Никиту за шкирку и затащить его в
койку было бы слишком грубо и как-то не по-людски. Вариант для меня был очень
серьезный, и в моих расчетах ближе к
Рождеству маячил и ЗАГС, и даже венчание в храме в чем-то белоснежном и
непорочном. Словом, часики моей судьбы
дотикали до главного, поворотного момента, и кто-то неведомый решил: "Пора,
девушка! Вчера было рано, завтра будет
поздно!"
Я вызвонила Никиту, сказала, чтобы он пригнал "Газель" к полудню к метро
"Динамо". Оттуда мы поедем в Лобню, где
на отстое стоят рефрижераторы и где я должна якобы провести переговоры. Я
решила, что все должно произойти для
Никиты как бы совершенно случайно, и если он не полный лопух и телок, то с
определенного момента должен будет взять
инициативу на себя, а мне придется лишь изображать некоторое стыдливое смущение
и, возможно, даже сопротивление, но
тут важно не переусердствовать, чтобы он сдуру не принял этого за чистую монету.
Я долго думала, во что одеться, чтобы Никита сразу не насторожился от моего
слишком вечерне-праздничного наряда. С
сожалением отложила длинное черное платье на тонюсеньких бретельках, которое мне
очень шло и делало загадочной и
томной, и остановилась на более скромном, но не менее волнующем варианте:
короткая ярко-красная юбка-стрейч,
эластично охватывающая бедра и попочку; белый трикотажный топ, державший грудки
в напряге и явно показывающий по
выпирающим сосочкам, что никаких лифчиков под ним нету; черная ажурная накидочка
с длинными расклешенными
рукавчиками сквозного плетения; невесомый, как дыхание ангела, красный шарфик из
шифона и темно-красные туфли с
удлиненными, тупо срезанными носами и без задников. Повертевшись перед зеркалом,
я решила, что это самое то: с одной
стороны, я полностью одета, но с другой - наряд недвусмысленно намекает на то,
что от него можно избавиться чуть ли не
одним движением. В то же время ничего особо экстравагантного и вызывающе наглого
в одежде как бы и нету. На всякий
случай сверху я накинула свой затрапезный пыльник и сумку взяла деловую, похожую
на папку с ручкой.
День был как на заказ, ветреный и солнечный, небо синело совсем не поосеннему,
и рыжие и алые кроны облетающих
деревьев в парке были похожи на разноцветные паруса каких-то веселых яхт.
У меня даже дыхание перехватило, когда я его увидела - загорелого и
обветренного после казахстанского круиза с
учебниками. Никита стоял рядом с "Газелью" и протирал и без того чистый ветровик
замшевой тряпочкой. Свой грузовичок
Трофимовы драили бесконечно и даже подкрашивали белилами барабаны колес, чтобы
было поаккуратней.
Я приостановилась, не без удовольствия разглядывая его издали. В тугих
джинсах, заправленных в короткие сапожки, и
черной водолазке, обтягивающей мощные плечи и грудь, с ручищами, которые
казались чуть коротковатыми от бицепсов,
очень ладный, литой, двигавшийся легко и как бы танцующе, он привлекал видимым
ореолом надежности и нетраченой
силы. После дальней поездки Никита обзавелся молодыми усишками и пробивающейся
бородкой неожиданно светлого,
почти янтарного колера, и это резко подчеркивало черноту его щетинистой короткой
стрижки.
В дороге мы трепались про все на свете: про то, что осень хорошая, про
казахские трассы, про то, как их почти неделю
держали на казахстанской таможне и не хотели пускать русские учебники на свою
территорию...
В Лобне меня никто не ждал, никаких дел у меня там не было, но не могла же я
просто так потащить Никиту в кабачок,
поэтому приходилось изображать активную коммерческо-трудовую деятельность.
Оставив его с грузовичком на въезде к
пакгаузам, я углубилась в переплетение железнодорожных путей и отправилась к
рефрижераторным белым вагонам на
отстое. Нужно было потянуть время, я потрепалась с путейскими тетками в
оранжевых жилетах, которые меняли рельсины,
ругаясь и покрикивая друг на дружку, потом, присев, покурила поодаль.
Вернулась к машине я часа через полтора. Никита от нечего делать листал
какой-то справочник по авторемонту. Я ему
соврала, что переговоры закончились неудачно и можно гнать в Москву.
На Садовом "вдруг" вспомнила, что предстоит еще одна деловая встреча, но
гораздо позже.
- Перекусим? - предложила я. - Здесь есть одно местечко...
Он пожал плечами.
Я указывала дорогу, и скоро мы, попетляв по переулкам, подъехали к "Якорьку".
Уже темнело, и чугунные фонари у входа в ресторанчик были включены. На
стоянке виднелось несколько легковушек.
- Ставь экипаж здесь, не сопрут! - сказала я.
- Слушай, я же неприбарахленный, а тут вроде настоящий ресторан. Небось без
галстука и не пустят?
- Со мной и без штанов пустят! - небрежно ответила я. - Веди даму! Как
положено!
Я с картинной слабостью повисла на его локте и засеменила к дверям, где уже
улыбался мне швейцар в идиотской,
похожей на адмиральскую форме с эполетами, якорями и галунами.
- Здравствуйте, Машенька! - сказал он. Никита впервые глянул на меня
попристальней, и глаза у него стали острыми.
- Ого! Да тебя здесь знают! - заметил он.
- Заруливаю по случаю! - беспечно произнесла я, скидывая на руки гардеробщику
мятый пыльник и открываясь перед
Трофимовым во всей красе.
Нас провели к столику в отдельной нише, и тут очень молоденький лощеный
официант в форменке под матроса сделал
первую глупость.
- Все, как вы по сервисному каналу заказывали... Подавать? - спросил он.
- Ударим по текиле, Трофимов? - поинтересовалась я.
- Мне минералку, я же за рулем!
- Не глупи, можно и тут оставить твой тарантас на отстой, ничего с ним тут не
сделается. Присмотрят!
Никита закурил, искоса глянув на меня, и я увидела, что в его кошачьих
коричневато-рыжих с прозеленью глазах светится
ирония.
- Только не говори, что мы здесь совершенно случайно, - сказал он медленно. -
Харчи и пойло уже заказаны, столик
персональный, холуи на цирлах носятся... По какому случаю гуляем, Мария
Антоновна?
-Ну, допустим, у меня день рождения.
- День рождения у тебя в мае. Сама говорила, что именно от этого всю жизнь
маешься! - хмыкнул он.
- Ну просто день такой. Настроение, - пожала я плечами.
Я начала понимать, что что-то складывается вовсе не так, как я просчитывала,
и насторожилась. Но эта мгновенная
тревога прошла, потому что Никита явно расслабился. Он сгонял в мужскую комнату
помыть руки и, видно, ополоснул лицо:
во вспушенных волосах блестели капельки влаги. От этого он стал похож на
веселого медведика. Или ежика. Такой уютный,
ладный и теплый. Он с интересом оглядел невеликий ресторанный зальчик, по стенам
которого были развешаны
декоративные сети, Андреевский флаг, полированный штурвал с медными рукоятками,
а возле двери стоял самый настоящий
нактоуз с флотским компасом и прочим. Из стенки в бассейн с рыбками, огороженный
якорными цепями, сочилась вода.
- Ну прямо виват российскому флоту! - ухмыльнулся Трофимов. - Только макарон
по-флотски с компотом из
сухофруктов и не хватает...
- Я знала, что тебе здесь понравится, - довольно кивнула я. - А кухня у
них... то есть как это по-морскому - камбуз?
Сплошной отпад!
- Тогда чего ждем, Антоновна? Свистни этого салагу! Пусть тащит все, что
положено. Я ведь, честно, трескать хочу до
писка...
Дальше все пошло вроде бы как надо. Мы выпили по большой рюмке золотой
текилы, и я поучала Никиту, что настоящие
мексиканцы употребляют эту кактусовую водку с ломтиком крохотного зеленого
лимончика и обязательно слизывают с руки
соль. Я была голодна, потому что с утра от волнения не могла проглотить ни
крошки, и текила неожиданно мощно и горячо
ударила в голову. Мне стало хорошо, страшно весело и смешливо. Но контроль над
собой я не теряла и игру вела четко, позадуманному.
Вкуснятины было много, и самой разной, и мне жутко нравилось, как Трофимов
ест, - аккуратненько, не жадно и как-то
вдумчиво. Будто случайно, смахивая некие невидимые крупинки, я осторожно
притрагивалась к его твердым заветренным
губам пальцем.
Ресторанчик постепенно заполнялся, верхний свет выключили, и горели только
настенные матовые бра, похожие на
стеклянные рыбацкие поплавки-кухтыли. За стойкой бара в дальнем углу возник
бармен в тельняшке и фуражке яхтсмена, и я
пару раз
...Закладка в соц.сетях
