Жанр: Детектив
Торговка
...му что с ходу спросила:
- Я вашего папу не очень напугала своими скандальными воплями, Машенька? Не
бойтесь, я не всегда такая...
Я думала, она начнет выспрашивать подробности великой битвы Русских с
Кабардинцами при Черной Икре, которая
произошла в моей лавке, но вовремя поняла, что Рагозина-старшая ничего об этом
не знает. Катерина ей сообщила, что
ночью мы устраивали капитальную приборку и учет товаров. Потому я ее и
задержала. Получалось, что Катька с матерью
почему-то вовсе не всем делится, а может быть, просто не хотела ее пугать. Во
всяком случае, мне надо прикусить язык. В
каждой избушке свои погремушки.
Мы прошли в уютную кухню, с белым, модным лет тридцать назад финским
гарнитуром, громоздким холодильником
ЗИЛ и коллекцией гжели на полке. Пирожные Нина Васильевна одобрила, винцо тоже,
но предложила, покуда дочь не
вернется, начать чайную церемонию с крыжовенного, малинового и иного варенья.
Правда, оно еще прошлогодней варки,
потому что в деревню Журчиху, где у них есть фамильная изба с огородом, в этом
году на ягоды она не ездила, только
весной они с Катькой посадили картошку. За избой, огородом и садом в отсутствие
москвичей присматривает некий
престарелый ветеран дед Миша, большой любитель поддать, но, тем не менее,
трудяга. Ему, конечно, приходится тащить из
Москвы напитки кристалловского разлива и соевые конфеты, до которых он большой
охотник.
Мы болтали вроде бы ни о чем, словно обнюхивая друг дружку. Рагозина-старшая
была крепенькая, очень живая,
ладненькая и какая-то уютная. Катька говорила, что мать уже пенсионерит, но для
стандартной пенсионерки Нина
Васильевна была, на мой взгляд, несколько молода, сумела сохранить довольно
аппетитную фигуру и, главное, почти
безупречную кожу. Конечно, кое-что уже подвисало, я заметила небольшие излишки в
районе ягодиц и предательски
дряблеющее горлышко, которое она даже дома прикрывала кокетливой маскировочной
бархоткой. В общем, ее нельзя было
бы отнести к винограду полной сочности, но и до усушенного изюма ей было еще
далеко.
Катька на нее была абсолютно не похожа. Ни в чем.
Нина Васильевна вдруг засуетилась, сказала, что нужно приготовить тосты к
чаю, нарезала батон и затолкала ломтики в
тостер. Тостер был старый, с облупленной эмалью, в нем что-то треснуло, повалил
дым, и хлеб мгновенно превратился в
угольки. Мне стало ясно, что мужчины в этом доме нету. У нас с Полиной без бати
тоже все постоянно замыкало и
перегорало, и мы чинились сами.
Рагозина сконфузилась и решила показать мне их квартиру. Некогда это был
ведомственный дом для работников
автобазы Совмина, и квартира была мощная - хотя и двухкомнатная, но рассчитанная
явно не на двоих, с дверями из
натурального дерева, а не из ДСП, с настоящими паркетными полами из бука или
даже дуба.
Хозяйка провела меня в свою комнату, где у окна стоял рабочий столик с
навесной лампой на кронштейне, громоздкой
старой пишущей машинкой конторского типа, стопками бумаги и какими-то папками.
Сказала, что подрабатывает к пенсии,
печатая на дому, но дело это теперь, с появлением компьютеров, принтеров и
ксероксов, тухлое.
Комната была здоровенная, метров двадцать пять, и казалась пустоватой. Но
когда я восхитилась огромным креслом из
янтарного цвета карельской березы, с обивкой из выцветшей, почти белой замши,
Рагозина, вздохнув, призналась, что
некогда тут стоял Целый антикварный гарнитур, оставшийся от ее родителя,
главного механика той же автобазы, который
они с Катькой вынуждены были продать. Похоже, просто проели. В те самые
достопамятные годы, когда я девчонкой
шустрила на лубянской барахолке. Тогда многие чуть ноги не протягивали и всеми
средствами старались выжить...
За высокой ширмой из бамбука и китайского черно-зеленого шелка с потрясными
рисованными желто-розовыми
журавлями у Рагозиной был спальный отсек, но туда я из деликатности нос совать
не стала.
Бросалось в глаза обилие книжных полок, забитых не столько популярными в моем
детстве макулатурными изданиями
вроде "Анжелики", сколько странными на вид пухлыми фолиантами из спецкартона,
истыканного дырочками алфавита
Брайля для незрячих. Оказалось, что Нина Васильевна прекрасно читает этот
специальный шрифт и даже очень быстро
пишет, то есть натыкивает шильцем буквы. Так сложилось, что в молодости ей
пришлось работать во Всероссийском
обществе слепых чтицей и секретарем у очень значительного лица в номенклатуре
общества, с которым Рагозина даже
выезжала за границу на международные симпозиумы слепых, и не только к
демократам, но и в капстраны. В Китае у
дружественных слепцов она тоже бывала и привезла из поездки эту очень редкую и
ценную ширму с птицами. И тот
дракоша, что стоит у меня на подзеркальнике, тоже, конечно, оттуда. Я тут же
решила, что надо узнать, когда у нее день
рождения. Чтобы вернуть вазу назад как подарок. С меня не убудет, в конце
концов, а для нее, кажется, эти штучки дороги...
В ВОСе было мощное издательство, куда позже перешла Рагозина и где издавали
не только книги по Брайлю, но и
обычные книги для зрячих. Нина Васильевна рассказала, что рядом с каждым слепым
и слабовидящим работали не меньше
десятка вполне нормальных тружеников и тружениц. Там она и служила до пенсии.
Как сотрудница она умудрилась, правда,
не совсем законно, оформить ее досрочно. Так что недаром она мне показалась
слишком уж моложавой.
Рагозина была словоохотлива и мила, так и лучилась приязнью, но я уже видела,
какой она может быть отчаянно-резкой и
беспощадно-грубой, и ее приветливость отнесла на счет того, что я для ее
Катеньки - начальница и работодательница.
Поэтому со мной необходимо дружить, хотя бы для того, чтобы я не пилила ее чадо.
Перед дверью в комнату Рагозиной-младшей она неуверенно потопталась:
- Вообще-то Катюша не очень любит, когда я на ее территорию без нее
вторгаюсь... Сердится, когда я что-нибудь
трогаю!
Я удивилась, что Катерина может на кого-то сердиться, но Нина Васильевна уже
толкнула дверь и отвела плотную
занавеску.
Ощущение было такое, что я попала в какой-то совершенно другой мир, абсолютно
не совпадающий с тем, что за
стенкой. Всему остальному соответствовало здесь только небольшое кабинетное
фортепиано Красного дерева, даже по виду
старинное; громадное, под потолок, зеркало в черной источенной жучком раме и
платяной шкаф типа стоячего бабушкиного
сундука. Все прочее было до опупения необычным - просто потому, что я никак не
ожидала увидеть такое здесь, у этих
затюканных и не очень удачливых особ. Низкая модерново-плоская и дорогая кровать
татами. Классные циновки под ногами
и мохнатые макраме на стенах разного плетения и цвета - явно иностранные. В
кресло брошено настоящее полосатое
мексиканское пончо, над постелью - здоровенная "под пергамент" сувенирная карта
Карибского моря с изображениями
палящих из бомбард пиратских галионов и фрегатов, якорей, черепов и тесаков.
Выше - несколько украшенных бисером и
перламутровыми раковинами масок каких-то не то африканских, не то азиатских
божков. А на стеклянных полках аккуратно
расставлено вообще черт знает что: от чучела омара, головы Нефертити в
натуральную величину из коричневой керамики и
немецких пивных кружек с валькириями до совершенно страховидной вырезанной из
сандалового дерева зверюги со
свиноподобным рылом, орлиными крыльями, львиным туловом и пастью крокодила. Эта
страшила величиной с цыпленка
вцепилась когтями в панцирь какой-то демонической черепахи и пыталась отломать
ей башку с рогом.
- Это такая священная птица Гаруда, - пояснила Рагозина. - Катенька с острова
Бали привезла... Туземцы на этот ужас
с клыками молятся, ну как наши на икону...
- А что она там делала, ваша Катенька? - наконец, придя в себя от полного
обалдения, тупо спросила я.
- Как что? Отдыхала!.. Наши туристы живут там в таких пальмовых бунгало,
золотые пески, аквапарк, катание на
дутиках, экскурсия на коралловые рифы с аквалангом...
Только теперь я увидела на шкафу пару вишневого цвета кожаных чемоданов в
авианаклейках и саквояж из той же
коллекции, видеокамеру на телевизоре и гантели на полу. И все это барахлишко не
какого-нибудь нехилого нового русского,
а именно ее, этой стеснительной полушкольницы. Так и не сумевшей выкарабкаться в
студентки.
- Понимаете, Маша, - не без гордости и удовольствия наблюдая за мной, сказала
Рагозина. - У нас с дочерью с
восьмого класса так повелось: год мы вкалываем... ("Ну, положим, вкалывает не
она, а ты!" - подумала я), экономим на
всем, откладываем. Потом выбираем, куда поедет Катя, договариваемся с
турфирмой... Если заранее заказ на поездку делать,
то обычно дается скидка. Ну а когда туго было, я продавала кое-что из
обстановки... ("Так вот на что карельскую березу
ухнули!" - догадалась я.) Но зато у Кати теперь настоящий кругозор... Целый мир
открывает! Что она со мной тут видела?
Стены эти? Я-то в командировках по службе хоть где-то побывала, теперь ее
очередь. Логично?
- А она мне говорила, что ей и пальтишко справить не на что... Потому и вазу
на продажу приволокла...
- Вообще-то мы не очень афишируем наш образ жизни, - усмехнулась Нина
Васильевна не без иронии. - Соседи
вообще меня полоумной считают. На картошке и капусте из Журчихи зимуем, зато
Катька как лето - то в Испанию, то в
Египет... А вазу эту я ее заставила продавать. У самой не получилось, я в
переходе с нею стояла... Нам именно в эту неделю
задаток внести надо было. Так поездка обойдется почти в два раза дешевле, если
сейчас авансировать Катьку на декабрь.
Спасибо, что вы нас выручили, Маша! Катя еще в Италии не бывала. Мы решили, что
она в Рим поедет на католическое
Рождество. Представляете, папа римский, молебны, елки со свечами возле собора
Святого Петра, Дева Мария... и все такое
прочее... Думаете, Катька где сейчас? Я в объявлении прочла, что по дешевке
продается краткий курс итальянского языка на
пластинках. Ну, она и поехала по адресу... Что ей, безъязыкой, по Риму блуждать?
Пусть хоть немного разговорный
подучит...
Я промолчала. Все еще никак не могла представить, что Катерина Рагозина - та,
которая в лавке, и владетельница всего
этого добра, живущая какой-то совершенно другой жизнью и не обмолвившаяся о ней
ни словом, - одна и та же серенькоскромная
пугливая тихоня. Так кто из нас актриса и темнила? А может, она
попросту развлекается тем, что я ей
снисходительно покровительствую и благодетельствую и в глубине души даже
посмеивается надо мной? Или нет? И я
злобствую оттого, что все это - не мое и не со мной? А она элементарно
воспитанная, замкнутая, серьезная девчушка,
которая бережет свое, заветное, и не распахивает душу нараспашку перед каждой
любопытствующей, потому что по-другому
не может?
Рагозина-старшая уже открыла стенной шкаф и показывала мне две полки, где
сидели куклы, от замусоленного
тряпичного урода с оторванной головой до вполне сохранившихся пупсов,
космонавтов и мальвин. Это были Катькины
игрушки, которые сохранила мать. Тут же лежали несколько толстенных альбомов с
фотолетописью жизни Катерины
Рагозиной - от момента выноса из роддома смешного свертка в кружевах, откуда
смотрело бессмысленное личико
величиной с кулачок, до тощей, как спичка, первоклашки с горбом ранца за спиной
и бантами величиной с лопасти
вертолета.
Слава богу, разглядывание снимков прервал звонок в наружную дверь, и мать
впустила Рагозину. Та вошла в переднюю с
пакетом грампластинок и какой-то книжкой в руках. Это была совершенно другая
Катя, со вкусом приодетая, строгая,
повелительная и небрежная, истинная хозяйка этих чертогов и всего, что в них.
Мать заученно подносила ей домашние
тапочки и помогала снять тонкий пыльник, когда она увидела, что я стою в дверях
ее комнаты. Лицо ее почти не изменилось,
дрогнуло лишь на мгновение, но я поняла, что она неприятно поражена тем, что
видит меня здесь, и не просто поражена, а с
трудом сдерживает всплеск досадливой злости и на меня, и на мать. Но она
немедленно взяла себя в руки, и в глубине ее глаз
будто опустилась непроницаемая, тускловато-безразличная, серая завеса.
- Ага, так вот кто у нас! Машенька! Какая радость! - вежливо воскликнула она.
- Купила?
- Конечно. Учебник "итальяно", пластинки почти что новые...
Я изобразила улыбочку.
Мы пили чай с пирожными, болтали о прошедшем дожде и видах на урожай яблок в
деревне Журчихе, пригубили винца,
и в этот раз Рагозина при мне не изображала недотрогу, а с пониманием
посмаковала и даже сказала, что почти такое же
пьют и в Малаге. Но мне уже стало так не по себе, так тоскливо и тошно, что я
быстренько собралась и унесла ноги.
Сидя в вечернем троллейбусе, я обругала себя последними словами. Не надо было
мне входить в этот дом.
Я все вспоминала, как поглядывает на свою дочечку Рагозина, - исподтишка и
очень быстро, будто горло этой женщины
постоянно перехватывает петля отчаянной, почти безумной любви, которую она
вынуждена прятать, чтобы ее девочка, поняв
свое всемогущество, не стала вытворять с матерью все, что вздумается. Наверное,
эта мышка была, есть и останется тем
единственным, ради чего Нина Васильевна все терпит, ради кого она существует. А
Катька, по-моему, это поняла уже
давным-давно и использует мать на всю катушку.
У меня так не было и уже никогда не будет. Конечно, я в любую минуту могу
снять телефонную трубку, и мой отчаянный
вопль о помощи пролетит через пол-Москвы, достигнет громадного высотного здания
на площади Восстания, вознесется на
двадцать этажей и достигнет Долорес Федоровны, моей Долли. Но только я этого
никогда не сделаю, что бы со мной ни
случилось.
Она меня не пожалела. Нет нас - батю тоже. Он проморгал момент, когда его
жена, преподавательница с кафедры основ
марксизма-ленинизма института связи, обаяла лауреата, конструктора какого-то
сверхмощного КБ, очень головастого и
очень засекреченного Ванюшина. В свободное от твердо- и жидкотопливного
ракетостроения время в виде хобби Ванюшин
конструировал какие-то особенные планирующие аэродинамические спортивные копья
для "Буревестника". А мать как раз
была кандидатом в мастера спорта по метанию копья. Где-то на спартакиаде
студентов и преподавателей они и пересеклись.
Загорелая, уже не юная, но еще прекрасная Долли и ее вдовеющий лысик.
Мне было шесть лет. И батя меня ей не отдал.
Она не настаивала.
- Мы же цивилизованные люди, Тоша, - передразнивала ее Полина. - Обойдемся
без этих пошлых обывательских
скандалов...
Скандалов и не было, если не считать тех, которые, по словам тетки,
устраивала я. Я наотрез отказалась ее видеть, орала
как резаная, когда мать пыталась меня забирать на выходные, расшибала головы
всем дареным куклам и как-то укусила ее за
руку и под коленкой, как злобный волчок.
Может быть, именно так я выражала свое несогласие по поводу того, что папамама
разбежались?
Из-за этого Долли быстро потеряла ко мне всякий интерес и только звонила на
дни рождения. У нее было кем заниматься,
поскольку от первой жены у Ванюшина остался сын, которого звали Велор. Это
сокращение от "Великая Октябрьская
революция". В этом Долорес, видимо, особенно была близка конструктору. Вера в
светлое будущее и непогрешимость
Учения из них обоих так и перла.
Конструктор Ванюшин волей божией помре лет десять назад от прободной язвы
желудка. Язва достала его неожиданно в
отпуске, на рыбалке в Карелии, в какой-то совершенно безлюдной тмутаракани с
водопадами и лососями. Чтобы доставить
Ванюшина до ближайшей больницы, подняли вертолет, но он не мог лететь из-за
грозы. Его повезли на лошадях, но не
довезли.
В последний раз я видела мать года три назад. Она позвонила мне совершенно
неожиданно, сказала, что перебирала
старые фотографии, нашла много снимков меня в младенчестве и хотела бы передать
их мне. Я обозлилась, заявила, что
мемуаров пока писать не собираюсь - еще не мумия, а на свое полусиротское
младенчество у меня есть собственная точка
зрения, и дорогая Долли Федоровна может катиться ко всем чертям. Она почему-то
даже не обиделась, рассмеялась
беззлобно:
- А ты злючка... Это полезно! - И повесила трубку.
Что-то меня встревожило, и вскоре после этого звонка я подкатила к высотке,
расположилась у стоянки автомашин для
жильцов и дождалась ее. Но подходить не стала. Покуривала в сторонке под
зонтиком и делала вид, что газеточку
почитываю.
Долли возилась, подняв капот, в закопченных потрохах древней "Волги",
оставшейся от покойного Ванюшина, и было
ясно, что это для нее дело привычное.
Она была очень сухая и длинная, ссутулившаяся от постоянного сидения за
книгами, как вопросительный знак. Больше
всего она походила на отощавшую птицу ворону: волосы были сильно крашенные, с
синевой на угольной черноте, жиденькая
причесочка венчала большую лобастую голову почти птичьим хохолком. Я ее и так
почти не помнила, а тут она мне
показалась абсолютно чужой и почти незнакомой.
В тот день Долорес Федоровна была затянута в линялую джинсу, надела разбитые
кроссовки и модненькую кепочку, и
даже мне стало ясно, что она отчаянно балансирует на невидимой грани между
пожилой, но допускающей еще некоторые
вольности в нарядах интеллигентной дамой и уже окончательно усохшей старухой.
Выцветшие до желтизны карие глаза ее были остры и холодновато-внимательны,
несколько раз она вскидывала голову и
недоуменно озиралась, словно чуяла мой взгляд.
Но я к ней так и не подошла.
...Какая-то тетка трогала меня за плечо и шептала, протягивая чистый носовой
платок:
- Девушка, что же вы плачете и плачете... У вас ресницы текут!
Я встряхнулась. Это был все тот же троллейбус, что вез меня от Рагозиных
домой.
Я выпрыгнула из троллейбуса и пошла пешком.
Мне просто выть хотелось от какой-то совершенно безысходной пустоты вокруг,
оттого что даже радостью поделиться и
то не с кем... Не отцу же рассказывать, что его единственная дочь врезалась,
втюрилась, въехала - словом, влюбилась в
первый раз в жизни, отчаянно, чумово и бесповоротно!
На следующее утро, когда мы готовили лавку к открытию, я не выдержала и
сказала Катерине:
- Значит, к папе римскому собираешься, девушка?
Она отложила в сторону тряпку, которой протирала витрину, очень внимательно
посмотрела на меня своими
непроницаемыми оловяшками:
- Куда я собираюсь - это к делу не относится... Вот ответь: первый день я
хорошо отработала?
- Замечаний не имею, - подумав, согласилась я.
- И дальше так будет... Когда надо, я все могу,- серьезно сообщила она. -
Сколько ты мне платить собираешься?
Только точно! Если в долларах?
- Ну сотни три... Больше не вытяну.
- В неделю?
- Еще чего! В месяц.
Она нахмурилась, что-то подсчитывая в уме. Потом кивнула.
- Ну что ж... Это меня устраивает. До декабря, если поджаться, свободных
сотен пять на поездку я наберу... На
итальяшек посмотреть хватит. Только учти, пожалуйста, я работаю до пятнадцатого
декабря. До начала рождественских
каникул у католиков. Так что подыскивай мне замену заранее. Хотя, конечно, еще
только август, но лучше все точки ставить
сразу. Так проще.
- Могу зимой отпуск дать... Недельки на две, - прикинула я. - Если ко мне
вернешься... Я перекручусь. Не впервой.
- Спасибо. Я подумаю, Корноухова.
- Была бы честь предложена, Рагозина.
С этого дня мы почти никогда друг друга по именам не называли. Только по
фамилиям, и не шутейно, а всерьез. Она меня
- Корноухова. Я ее - Рагозина. Наверное, это было смешно. Как две пацанки,
которые играют в классики, расчертили
асфальт, провели границы - сюда не наступать, это только мое. А в ответ: "А это
- мое".
Но пацанками мы все-таки уже не были. Да и на игру это тоже было похоже мало.
Потом я никогда не могла понять, почему не избавилась от нее сразу же.
Наверное, просто пожалела. Конечно, не Катьку.
Ее мать.
Впрочем, был и элементарный расчет: искать еще кого-то на подмену хлопотно. А
кто будет в лавке, когда пойдет
торговля, мне уже становилось почти все одно. Мне предстояло заниматься
совершенно другими делами.
Глава 11 ОХОТА НА ЕДИНОРОГА
Я почти устранилась от ярмарочных дел, все перевалив на Рагозину. Внешне все
выглядело так, будто я по-прежнему
рулю делами, усиленно добываю товары на перепродажу, но в действительности я
была занята только одним: потихонечку,
методично, шаг за шагом приступала к приручению Никиты Трофимова, очень
осторожно, так, чтобы он не догадался, к
чему я веду дело. Я уже кляла себя за то, что той ночью, перед тем как случилась
потасовка, вела себя с наглостью опытной
девы, которая заводит любого мужика с пол-оборота.
На таких не женятся. А он мне нужен был не на ночку-другую, а навсегда.
Я наведалась к Трофимовым и притащила шведские антибиотики, необходимые для
заживления раны, полученной героем
при защите моих интересов. Это был удобный предлог - в антибиотиках Никита вовсе
не нуждался, потому что зашитая
ладонь заживала и так. Он уже пробовал браться за баранку, наглухо забинтовав
руку и натянув сверху тугую перчатку.
Я много распространялась о его храбрости и мощи, но он относился к моим
восторгам индифферентно.
Пару раз я его подряжала на какие-то мелкие перевозки, но потом увидела, что
он еще морщится от боли в руке, и
прекратила это.
Исподволь я подвела к тому, что поскольку он потерпел из-за меня, то
потерянные по нетрудоспособности рабочие дни я
должна компенсировать лично.
- Это ты про деньги? Тогда это к бате... Он у нас Геращенко! Центробанк,
словом...
Иван Иваныч, несмотря на глухоту, сразу все понял и заявил, что всегда
приятно иметь дело с понимающей девицей,
которая разбирается в том, что трудовому народу нынче нелегко и каждый
потерянный рабочий день - сущее наказание. Он
принял какие-то не очень большие деньги и даже выдал мне расписку. Но при этом
прятал свои хитрющие зенки в мохнатых
бровях.
В конце августа Никита получил от трансагентства очень выгодный заказ на
сверхдальнюю ездку. К первому сентября
нужно было доставить новые учебники куда-то в Казахстан, вернее, на Рудный
Алтай, где еще оставались школы с
преподаванием не на казахском, а на русском языке. Из Москвы тронулся целый
караван машин, нагруженных тетрадями,
глобусами и книгами.
Отсутствие Никиты я использовала на всю катушку. При нем я все-таки
осторожничала и старалась не надоедать
Трофимовым слишком частыми визитами. Но теперь я врубила все свои возможности.
Без него мне предстояло стать
полностью своей в этом доме.
Мне казалось, что я абсолютно точно просчитала все, что мне нужно делать и
как поступать. Так что почти каждый раз,
переступая порог Трофимовых, я тащила с собой очередную коробку с тортом на
полпуда, который брала по знакомству в
кондитерской одного индивидуала на Ордынке. Юные отпрыски Трофимовых уже
привыкали ждать "нашу Машу" и,
поглощая сласти, вопили от восторга.
Я уговорила наконец тетю Аню, мучившуюся зубами, но страшно боявшуюся
дантистов, и лично свела ее к знакомому
стоматологу. Тот занялся ее челюстью с особой нежностью (втихую, конечно, мною
оплаченной). Раздобыла суперклассный
американский слуховой аппарат и притащила на пробу деду. Правда, Иван Иванович,
поносив миниатюрную штучку с денек,
отверг ее. "Слишком чувствительная хреновина! Я каждого таракана слышу, как он в
мусорнике усами шевелит... Заснуть не
могу и голова болит!" - заявил он. Но чмокнул меня растроганно в маковку и
одарил не гаснущей на ветру зажигалкой типа
австрийской "солдатской вдовы", которую сам смастерил за верстачком с тисочками,
что стоял прямо в его комнате.
Я совершенно забросила своего Антона Никанорыча, просто пропустила мимо ушей
его несколько сконфуженное
сообщение о том, что он пригласил Рагозину-старшую на бесплатный ветеранский
просмотр фильма "Чкалов" в музее
авиации и космонавтики. Для меня все это было совершенно несущественно.
Все на свете. Кроме Никиты.
Опасность прорезалась совсем не с той стороны, откуда я ожидала.
Как-то я задержалась у Трофимовых. Они играли в кухне в лото. Дед продул,
рассердился и ушел спать, остальные тоже
разошлись. Мы допивали с тетей Аней чай, она как-то неясно и задумчиво
поглядывала на меня, словно что-то взвешивала в
уме, потом вздохнула:
- Я гляжу, Никита наш тебя интересует, Маша?
- Еще чего? Я просто так...
- Все мы, дуры, поначалу просто так, - усмехнулась она. - Думаешь, тут до
тебя никто наших порогов не обтаптывал?
Особенно после того, как он из армии пришел? Только он у нас с бзиком... Видать,
все прынцессу ждет! Мало нам было
одной прынцессы... Еще и не поженились, а она нам тут команды командовала! Эту
комнату - нам, эту - вам! Плита будет
коричневая, ковры со стен уберем - это немодно, а вместо ванны поставим
гидравлический душ. Мозги нам тут
запудривала... Прибежит: "Ах, тетя Аня, почему Никита так редко мне пишет? Может
быть, в ихней десантуре и девушки
есть? Какие-нибудь полярные связистки! У меня предчувствия и сны снятся
нехорошие!". Сны-то снились, только не про его
честь... Он-то там в десант или куда еще, а она со своим фирмачом - в город
Сочи, где темные ночи! А потом вообще
смылась под крышу к своему карачаю червивому, продалась...
Привядшее, как яблочко, личико Никитиной матери нервно подрагивало, видно,
она давно ни перед кем из незнающих не
вываливала накопленное. Свои же и так в курсе.
Я благоразумно помалкивала, давала ей выговориться.
Вернувшись из армии, Никита целый год просто сходил с ума. Ему казалось, что
все смеются над ним из-за того, что его
невеста уже чужая жена. Потом вроде бы успокоился. Но ничего постоянного и даже
просто более или менее
долговременного у него с девушками не складывается.
Поджав бледные губки и глядя на меня со значением, Анна Семеновна вздохнула:
- С которой ни знакомится, мы уж знаем: пустой номер! Он же однолюб, вроде
Иван Иваныча...
С одной стороны, получалось так, что семейные тайны она открывает мне как бы
уже не чужой им, но, с другой стороны,
это и ясный намек: ни фига, мол, у тебя не получится! Это было для меня не
просто неожиданным, но и очень тревожным.
Если он до сих пор зациклен на той девице, не к психиатру же мне его везти? Или
экс
...Закладка в соц.сетях
