Опасность

страница №5

...чаявшись, я набрал последний оставшийся номер - главного редактора,
господина Боровицкого Станислава Леонидовича.

Трубку неожиданно подняли.

- Боровицкий, - сказал невыразительный голос. Я поздоровался, представился и
назвал ведомство, в котором работаю.

- А-а, ГБ... - все так же безо всякого выражения протянул голос Боровицкого. - Выто
что от нас сегодня хотите?

- Только справочку, - предупредительно сказал я. - Мы хотим узнать, когда в
вашей газете выйдет первый очерк Марии Бурмистровой из цикла "Русский атом".

На другом конце трубки повисло молчание. Мне даже показалось, что связь
прервалась.

- Алло! - произнес я в трубку. - Алло! Станислав Леонидович...

- Слышу, - невыразительным тоном проговорил Боровицкий. Мне почудилось вдруг,
что там, на другом конце провода что-то булькает.

- Так мы хотим узнать, - терпеливо повторил я, - когда...

- Никогда, - вяло и как-то буднично произнес Боровицкий. - Никогда не выйдет.
Маша умерла.

РЕТРОСПЕКТИВА-2

12 октября 1921 года

Берлин

Заскрипели половицы в коридоре, все ближе, ближе. Наконец, в дверь деликатно
постучали.

Отто отложил перо, досадливо взглянул на недописанную страницу, потом со вздохом
сказал:

- Да-да, фрау Бюхнер! Заходите.

Фрау Бюхнер осторожно приоткрыла дверь, просунула голову и, с почтением
посмотрев на рабочий стол, заставленный пробирками, прошептала:

- Герр профессор, я иду на рынок...

- Ну, так в чем же дело? - нетерпеливо спросил Отто, искоса поглядывая на свой
наполовину исписанный листок. Темно-синяя клякса, слетевшая с кончика пера,
угодила прямо в середину написанной строки. Клякса напоминала голову сэра
Вильяма Рамзая в профиль: аристократический нос, надменно поджатые губы,
бетховенская копна седых волос. Сэр Вильям всегда называл его "мой мальчик".
"Мой мальчик, ты опять разбил спектральную трубку? - Да, сэр, но университетский
стеклодув... - Ладно, не огорчайся. Стекло бьется к удаче. Завтра повторим опыт".
Отто аккуратно промокнул кляксу, отчего шевелюра сэра Вильяма сделалась еще
более пышной. "Ну вот я и не мальчик, - подумал Отто. - Мне сорок два года, я
ординарный профессор Берлинского университета... И что же?"

Фрау Бюхнер возле двери осторожно кашлянула.

- Деньги кончились, герр профессор, - трагическим шепотом проговорила она. - Вы
вчера изволили попросить спаржу, а зеленщик со вчерашнего дня перестал отпускать
в долг. И молочник сказал мне, что в стране инфляция и даже для постоянных
клиентов он вынужден отменить кредит. Я знаю место, где все дешевле и можно
поторговаться, но там требуют наличные...

Отто в последний раз тоскливо взглянул на формулу оборванную на середине, на
бледную кляксу рядом с формулой и затем поднялся из-за стола. Утро было потеряно
для работы, хотя экономка была тут совершенно ни при чем. Легко было поставить
эксперимент и даже получить впечатляющий результат. Но чтобы согласовать этот
результат с аксиомами теоретической физики... Майн готт! Проще пересмотреть
аксиомы.

- Всем нужны наличные, фрау Бюхнер, - ворчливо заметил он, подходя к конторке. -
Только в нашем университете почему-то считают, будто физики настолько
невежественны во всех остальных областях науки, что не знают ничего про
инфляцию. Поэтому ассистент на кафедре германской филологии получает в три раза
больше, чем у нас. Конечно, у него тяжелая работа: он переставляет манускрипты с
места на место. А у нас ассистент всего лишь балуется с изотопами.

- Безобразие! - немедленно поддакнула экономка. Она смутно разбиралась в научных
тонкостях и едва ли бы, наверное, смогла отличить физика от филолога. Но в
правоту герра Отто она верила неукоснительно.

Отто старательно пересчитал кредитки и протянул толстую пачку фрау Бюхнер. Та с
готовностью подставила свою потертую зеленую сумку, с которой ходила за
покупками. В кошельке нынешние деньги давно уже не помещались.

- Здесь пять тысяч, - объявил профессор экономке. - На сегодня хватит, как вы
думаете?

Фрау Бюхнер добросовестно зашевелила губами, производя сложные расчеты. Лоб ее
покрылся складками.

- Маргарин - шестьсот марок, - забормотала она, уставившись куда-то в потолок. -
Хлеб - двести, спаржа - триста семьдесят с учетом долга... И еще мяснику, и купить
картофеля на рынке...

- Не забудьте про столовое вино, - напомнил Отго.

- Одну бутылку?

- Одну. Нет, лучше две.

Фрау Бюхнер закончила все подсчеты и удовлетворенно кивнула:

- Пяти тысяч, пожалуй, хватит. А вино, герр профессор, я с вашего позволения
возьму в лавочке у Кранаха. Он нам всегда делает скидку из уважения к вашей
физике.

Профессор хмыкнул про себя. Какое там уважение!

Кранах-младший, губошлеп Людвиг, был весьма нерадивым студентом на его
факультете. И только папашино вино, отпускаемое в пользу университета, примиряло
герра ректора с бесконечными Людвиговыми неудами. При этом Людвиг не был
тупицей, вовсе нет. Просто веселым оболтусом и большим любителем выпить и
подраться. Когда же он был трезв и приходил на лекции, то задавал герру
профессору вполне дельные вопросы...

- Я приду через полчаса, - сообщила экономка и, крепко сжав сумочку с деньгами,
притворила за собой дверь. Через несколько секунд скрип половиц стих.

Отто вернулся к столу, сел, вновь придвинул к себе листок, обмакнул перо в
чернильницу и задумался. Клякса-Рамзай подмигнула ему из середины формулы. Это
был явный и безнадежный тупик. Недаром Лиза, узнав первой о результате опыта,
только сочувственно улыбнулась. "Ты превзошел самого себя, - сказала она, бегло
перелистав его рабочие записи. - Ты уже почти ответил на вопрос "как?". Осталось
ответить на пустяковый вопрос "почему?"." В самом деле - пустяк. Десяток-другой
новых седых волос на его голове, язва, нервный тик - и ты у цели. Наука требует
жертв. Цум тойфель! Перо в руке подпрыгнуло, и новая жирная клякса легла в двух
сантиметрах от первой. Вторая походила на Резерфордову модель атома... Нет, так и
свихнуться недолго. Начнем-ка все заново.

Решительным росчерком пера Отто перечеркнул весь предыдущий абзац вместе с
незаконченной формулой и двумя кляксами и начал быстро писать, стараясь не
упустить мысль: "Теперь нетрудно предположить, что благодаря разработанному нами
методу радиоактивной отдачи..."

В дверь деликатно постучали.

- Я занят, фрау Бюхнер! - раздраженно крикнул Отю. - Если денег не хватает,
можете не брать маргарина... и вина... и вообще ничего!

- Простите, герр профессор, - раздался из-за двери виноватый голос экономки. - К
вам тут посетитель. Я уже собиралась уходить и сказала ему, что герр Отто
работает, но он так просил, так настаивал...

Острие пера споткнулось о какое-то бумажное волоконце, ученый попытался
высвободить перо, и в результате лист пересекла рваная царапина. Профессор
сосредоточенно сложил лист вчетверо, разорвал, сунул обрывки в тигель и с
наслаждением поджег. И только тогда немного успокоился.

- Пусть войдет! - громко произнес герр Отто. - Но предупредите его, что
профессор сможет уделить ему только пятнадцать минут. - Кто бы он ни был, -
добавил он про себя. - Хоть сам ректор. Хоть бургомистр... Хоть дьявол.

Через несколько секунд раздался скрип половиц, дверь в комнату распахнулась, и
на пороге показался посетитель. Профессор с недовольством оглядел пришельца. Это
был не дьявол и даже не бургомистр. Какой-то незнакомый гауптман в мундире
рейхсвера. Судя по тому, что мундир был основательно потрепан, а его владелец -
еще более основательно небрит, гость уже давно расстался с армией и только
донашивает форму. Бывший гауптман бывшей армии опирался на грязноватую трость, в
другой руке у него была картонная папка.

- Вы - профессор Отто Ган? - с порога поинтересовался гость. Несмотря на
солидную комплекцию, голос пришельца оказался неожиданно тонким и визгливым.

Профессор встал из-за стола и сделал шаг навстречу гостю.

- Да, вы не ошиблись, - холодно произнес он. - Простите, с кем имею
удовольствие...

Бывший гауптман коротко представился. Фамилия ученому решительно ничего не
говорила. По всей вероятности, бывший вояка надеялся найти работу на факультете
и желал получить совет или протекцию.

Вакансия лаборанта - последняя из оставшихся - была заполнена две недели назад.
К тому же герр Отто сомневался, что пришелец с тростью согласился бы мыть
пробирки и готовить к опытам лабораторный стол.

- Если вы пришли насчет вакансии... - начал было ученый.

- Нет, - бесцеремонно перебил его гость. - Я интересуюсь наукой и пришел
поговорить с вами о вашем радии. Вы ведь занимаетесь радием, не так ли?

- Торием, а не радием, - печально поправил Отто Ган хромого гауптмана,
интересующегося наукой. Он уже понял, какого сорта будет разговор, и в очередной
раз за это утро почувствовал тоску. Гость был, без сомнения, безумцем. Одним из
сотен и сотен ветеранов войны, которым четыре года на передовой окончательно
свернули мозги набекрень. Все они читали газеты, были очень бедны, очень
деятельны и имели в запасе массу гениальных прожектов. "Бьюсь об заклад, -
подумал профессор Ган, - что он сейчас предъявит мне газетную вырезку..."

- Торием, радием... Какая разница! - отмахнулся пришелец. Широко шагая, он
приблизился к профессорскому столу, небрежно отодвинул в сторону бумагу,
чернильницу, лабораторную посуду. После чего развязал тесемки своей папки и
высыпал на стол целый ворох газетных вырезок. Здесь были статьи из солидных
еженедельников - и одновременно с этим из бульварных газетенок и журнальчиков,
чуть ли не из "Люстиге Блеттер". Бумажную пирамиду увенчала та самая глупая
заметка из "Берлине Тагеблатт", которая в свое время так развеселила коллег по
физическому факультету. При виде этой вырезки тоска профессора Гана усилилась.
Тем более что, как он успел заметить, статья была вся исчеркана красным
карандашом.

- Если вы пришли по поводу этой заметки, - поспешно проговорил ученый, - то к
измышлениям корреспондента я абсолютно не причастен. Он переврал все, что можно
было переврать. То, что он сообщил якобы от моего имени о природе изотопного
обмена, - полная бессмыслица.

Гауптман, не слушая хозяина кабинета, приставил свою трость к столу и принялся
ворошить свои вырезки. В конце концов он нашел то, что хотел, и деловито сказал:

- В вашей физике я не очень-то разбираюсь. "Прекрасное начало разговора, -
подумал Отто Ган. - Многообещающее".

- Во время войны я был простым летчиком. Бомбил позиции русских и
лягушатников, - между тем продолжил визитер. - Совершенно дурацкое занятие,
доложу я вам.

"Да он пацифист! - удивился про себя профессор. - А по виду никогда не скажешь..."
Следующие слова гостя тут же показали, что герр Отто Ган несколько поторопился с
выводами.

- М-да, в высшей степени дурацкое! - повысив голос, повторил гость. - Поражающие
качества наших бомб были омерзительными. С таким же успехом можно было метать
вниз мешки с овсом. Даже прицельное бомбометание почти не давало эффекта. Дюжина
оторванных рук - и это в лучшем случае. В лучшем!

"Маньяк, как я и предполагал, - поставил мысленный диагноз ученый. - Как бы его
выпроводить отсюда, пока он не разбушевался и не переколотил своей тростью всю
стеклянную посуду?"

- Вы ошиблись адресом, милейший, - проговорил Отто, стараясь, чтобы его голос
прозвучал как можно мягче. - Я не химик. Я не занимаюсь взрывчатыми веществами...

- А чем же вы, по-вашему, занимаетесь? - бесцеремонно оборвал его небритый
гауптман. - Вот вы сами сказали корреспонденту, - гость ткнул пальцем с
обкусанным ногтем в злополучную газетную заметку, - если удастся высвободить
энергию, которую таят в себе радиоактивные элементы, ее тротиловый эквивалент
составил бы...

Отто Ган застонал про себя. Ну почему он сразу не подал на газету в суд? Или, по
крайней мере, почему не вызвал редактора на дуэль? В молодости студент-физик
Отто, помнится, неплохо фехтовал.

- Ничего подобного я не говорил и сказать не мог, - устало произнес профессор. -
Эта безграмотная фраза - целиком на совести репортера "Берлине Тагеблатт".
Тротиловый эквивалент здесь абсолютно ни к чему...

- Но позвольте! - упрямо сказал гауптман, таращась то на Гана, то на свои
вырезки. - Я веду учет вашей физике. Вот... В 1903 году фрау Кюри открыла радий... В
1909 году герр Содди открыл распад радиоактивного атома... В том же году вы,
профессор, вместе с фройляйн Мейтнер открыли...

Отто Ган издал глубокий вздох.

- Драгоценный мой гауптман, - чуть ли не простонал он. - Я ценю вашу
самоотверженность. Но все, о чем вы толкуете, не имеет ни малейшего отношения к
бомбардировкам русских или французских позиций. И к бывшим, и к будущим.
Проблема энергии атомного ядра представляет сугубо теоретический интерес. И
притом, извините, только для узких специалистов вроде меня или Лизы Мейтнер. Я
ведь не берусь толковать с вами о бипланах и цеппелинах, верно?

Гость пристально посмотрел в глаза профессору.

- Тогда почему же, - недоверчиво проговорил он, - во время битвы на Марне ваша
фрау Кюри, я читал, перевезла свой запас радия из Парижа в Бордо, подальше от
линии фронта? Чего она боялась?

Отто Ган постарался взять себя в руки. Если он сейчас же не выпроводит гостя,
этот бессмысленный разговор может продлиться бог знает сколько времени.

- Одна десятая грамма чистой соли радия стоит сегодня пятнадцать тысяч
долларов, - медленно, с нажимом произнес он. - Использование в военном деле
такого дорогого элемента - даже если бы его и можно было как-то использовать в
бомбах! - разорило бы даже богатую страну вроде Североамериканских Соединенных
Штатов. Прошу вас, выкиньте из головы мысль о радиевой бомбе. Это чушь, бред,
выдумка безграмотных газетчиков... Вы меня понимаете?

К счастью, внушительная сумма в долларах произвела на гауптмана впечатление.

- Пятнадцать тысяч, - забормотал он. - Это, если перевести в марки по
сегодняшнему курсу...

- Именно, - подтвердил профессор Ган, радуясь своей сообразительности. - Дешевле
делать бомбы из золота.

С этим словами он быстро собрал гауптмановы вырезки обратно в папку, сунул ее в
руку гостю, подал ему трость и осторожно начал подталкивать к двери. Теперь
гауптман не сопротивлялся, больше не спорил и позволил физику дать выпроводить
себя на улицу.

Когда фрау Бюхнер, нагруженная свертками, вернулась с базара, она застала герра
профессора в бодром расположении духа. Лист бумаги, лежащий на столе перед ним,
был исписан почти до конца. Раздражение, вызванное нелепым спором с хромоногим
гауптманом, неожиданно принесло свои плоды: формулировка, которая так долго не
давалась в руки, теперь возникла в голове будто бы сама собой. Явление ядерной
изомерии - вот как это будет называться. Да, именно так. "Лизе наверняка
понравится, - подумал Отто Ган. - Она обожает четкость формулировок".

- Ваш посетитель уже ушел? - поинтересовалась фрау Бюхнер.

- Да, мне довольно быстро удалось его выставить, - не без гордости ответил
ученый. - Псих, разумеется. Помешался на бомбах. Некто Гейринк... или Геринг.
Точно, Геринг. Если еще когда-нибудь придет, скажите ему, что меня нет дома.

Глава третья

МИНУС ОДИН, МИНУС ДВА, МИНУС ТРИ...

Машу Бурмистрову убили еще вчера вечером, в половине одиннадцатого. Зарезали в
подъезде ее дома на Рублевке, между вторым и третьим этажами. Маша жила на
третьем, а потому никогда не пользовалась лифтом: чего там - пробежать несколько
лестничных пролетов вверх. К тому же лифт был дряхлым, дребезжащим, вечно
застревал, и молодые обитатели особняка вообще предпочитали обходиться без
помощи этого Дедушки отечественного Лифтостроя. Сам же особняк, неопрятный серокоричневый
дом, выстроенный в позднесталинском стиле, раньше был общежитиеммалосемейкой
Текстильного института. Пару лет назад институт обеднел, сократил
прием, текстильщицы, успевшие получить образование и не пожелавшие возвращаться
в свой город невест под общим названием Женек, как-то неуловимо рассредоточились
по Москве и окрестностям. Освободилось десятка три комнат, полдюжины из которых
сумел выбить в свое пользование "Московский листок" - для перспективных кадров,
по разным причинам жилплощади в Москве не имеющих, а денег для покупки квартиры
- тем более. Маша была одним из тех самых кадров. Родилась она в городе Можайске
и, вместо того чтобы после школы продолжить семейную династию, поступить на
швейную фабрику, выйти замуж за положительного парня из депо и нарожать
детишек, - рванула прямо на журфак МГУ и взяла его с боем с первого же раза.
Далее была учеба, практика в "Московском листке", откуда Стас Боровицкий ее уже
никуда не отпустил...

- Она была хорошей журналисткой? - осторожно спросил я Боровицкого. Чувствовал я
себя при этом прескверно: такой абсолютно бессердечной гэбэшной дубиной,
посыпающей грубой солью свежие раны. Ходить и задавать вопросы именно тогда,
когда надлежит молчать в тряпочку и не расплескивать чужое горе, - вот самая
поганая особенность нашей профессии. Пока я мотался по местам партизанских
взрывов и, когда удавалось, тихо допекал пострадавших своими вопросиками, я
успел наслушаться о себе самого разного. Я уже знал, что я гэбэшная гнида,
дармоед, стервятник, что лучше бы мне землю пахать или торговать в ларьке, чем
лезть с разговорами к людям, которым и без меня, гниды, тошно.

Стас Боровицкий поглядел на меня сквозь свои линзы, вдетые в ажурную японскую
оправу. Глаза его за очками тоже казались абсолютно стеклянными.

- Она была хорошей, - тоскливо проговорил он, уставившись куда-то мимо меня, в
какое-то запредельное пространство. - Она была очень хорошей... Она была самой
лучшей из нас... Понимаешь ты, Лубянка, черт тебя возьми...

Если судить по количеству пустых водочных бутылок, в беспорядке расставленных
слева от тумбы редакторского стола, главный редактор "Московского листка"
Станислав Леонидович Боровицкий пил с самого утра. Пил и все никак не мог понастоящему
напиться - чтобы отключиться, вырубиться, забыться хоть на пару
часов. Чтобы отделаться от мысли про черную ленточку, торопливо повязанную на
уголок портрета в редакционном коридоре. Маша Бурмистрова не была красавицей,
однако было в ее лице нечто неуловимо притягательное. То ли детская челочка, то
ли вздернутый носик, то ли пухлые губы... Теперь все это осталось только на фото.

- Станислав Леонидович, - начал я, стараясь говорить как можно мягче. Хотя,
конечно, сейчас любая моя мягкость показалась бы скрежетанием железа о стекло. -
Скажите мне, были ли у нее враги? Как вы думаете?

Вопрос мой так поразил Боровицкого, что он смог, наконец, сфокусировать на мне
свой взгляд.

- Враги? - с ужасом пробормотал он. - Что ты такое несешь, Лубянка? Какие у нее
могли быть враги?! Да не было у нас в редакции ни одного человека, кто бы
Машеньку не любил. Я ей всегда говорю... вернее, говорил... о, черт!

Редактор отодвинул стакан так, что он чуть совсем не улетел со стола, и мне лишь
с трудом удалось его подхватить и вернуть на место.

- И все-таки, - сказал я. - Может, кто-нибудь за пределами редакции. Кто-нибудь
из тех, о ком она писала...

Боровицкий поглядел на меня, как на сумасшедшего. Как на такого надоедливого
психа, что мотается по присутственным местам, метет коридоры тесемками от
кальсон и бормочет всякий вздор.

- Шел бы ты, Лубянка, отсюда, - просящим тоном произнес он. - Ну какие, к
дьяволу, еще враги за пределами? Она ведь не Женька Кулебякин, она ведь наукой у
нас ведала, а не жульем... - Боровицкий снова коснулся рукой стакана.
Чувствовалось, что пить он уже больше не может. И не пить - не может. Самое
лучшее, самое порядочное, самое правильное, о я просто обязан был бы сейчас
сделать, - это на цыпочках выйти из редакторского кабинета и раньше завтрашнего
дня здесь вовсе не показываться...

Но я остался.

Потому что я не верил в совпадения. И я не мог удовлетвориться версией об
обычном, рядовом ограблении, которую уже успели выдвинуть коллеги майора Окуня,
эти умники из МУРа.

- Черт бы побрал... - застонал Боровицкий. Он опять смотрел мимо меня, куда-то в
угол кабинета. - Черт бы побрал эти проклятые сережки... Но ей их так хотелось,
так хотелось...

Я сразу сообразил, о чем это он. Убийца снял с Машиного пальца золотое колечко и
вырвал из Машиных ушей действительно очень дорогие сережки с изумрудами -
коллективный подарок редакции по случаю двадцатипятилетия. Кроме того, с места
происшествия исчезла еще и Машина кожаная сумочка, в которой - кроме губной
помады, зеркальца и ручки с блокнотом - было всего тысяч пятьдесят денег. Наших
деревянных тысяч и никаких иных...

Дзы-н-н-нь!

Я вздрогнул. Главный редактор "Московского листка" все же смахнул со стола
стакан, и тот со звоном разбился о паркет. Боровицкий медленно выполз из-за
стола, присел на корточки и машинально стал сгребать осколки ладонью, тут же
порезавшись в кровь. Последние несколько глотков водки наконец-то оказали на
него желаемое воздействие. Хотя и все равно недостаточное: взгляд его хотя и
затуманился слегка, но выключиться Станиславу Леонидовичу по-прежнему никак не
удавалось. Я осторожно освободил ладонь Боровицкого от стеклянных осколков,
выбросил их в ведерко, после чего обильно полил глубокий порез водкой и залепил
подвернувшимся скотчем.

Тут только Боровицкий вновь обратил на меня внимание.

- Ты еще не ушел, Лубянка? - спросил он тихо-тихо. - Тебе интересно, что ли? Ну
уйди, пожалуйста... Я бы тебе дал в морду... - Он попробовал поднять руку, но та
бессильно упала. Тогда он попробовал встать - с тем же результатом. Я бережно
приподнял его и усадил в редакторское кресло; Станислав Леонидович оказался
легким и к тому же не стал сопротивляться. Или уже не мог. Только мучительно
кривил губы и смотрел на меня из-под очков, как жертва на палача. В такие минуты
ощущаешь себя такой непроходимой сволочью, что так и тянет себе надавать оплеух.

- Я сейчас уйду, Станислав Леонидович, - твердо пообещал я. - Только помогите
мне. Вспомните последние несколько дней перед этим... Маше, может быть, кто-то
угрожал? Может быть, ее что-то беспокоило?

Видимо, Боровицкому очень хотелось, чтобы я поскорее ушел. Поэтому он не стал
больше спорить и объяснять, насколько глупы мои вопросы.

- Нет, - произнес он почти трезвым голосом. - Никто... и ничего...

Я понимал, кем меня считает главный редактор "Московского листка". Тупым,
безжалостным тихарем, да что там тупым - просто непроходимым кретином. Обычный
грабеж в подъезде не предполагает никаких прелюдий: он может и должен быть
внезапным. Шла по лестнице Маша Бурмистрова - зарезали и ограбили Машу, был бы
на ее месте кто-то другой в колечке и в сережках - было бы то же самое.
Станислава Леонидовича, похоже, МУРовская версия убедила. Но вот меня - нет.
Потому что даже самый недотепистый грабитель едва ли станет убивать девчонку изза
пары сережек: он их просто отнимет - и дело с концом. Такая публика носит
ножи не для того, чтобы ими пользоваться, а только для того, чтобы пугать.
Мокрое - совсем иная статья, которая охотнику за сережками, колечками и
сумочками совершенно без надобности. И еще. Только уж самый неопытный грабительлюбитель
станет высматривать себе добычу в этом доме на Рублевке. Поскольку в
особнячке том, как всем известно, проживают граждане не слишком большого, мягко
говоря, достатка. То есть взять с них особенно нечего. Но как раз версия с
убийцей-дилетантом никакой критики не выдерживает: перед тем, как отправиться в
редакцию "Листка", я успел созвониться с Сережей Некрасовым. Тот уже знал про
это дело и уверен был в одном: любителем здесь и не пахнет.

Убивал знаток своего дела, мясник с хорошо поставленным ударом...

Так что, вполне вероятно, ограбление - просто умелая маскировка. А это значит... Я
вспомнил газетку с последним Машиным анонсом, которая лежала в моем бардачке.
Как там она называлась? Ну да: "Русский атом". И вот теперь автора нет в живых,
и одного из героев - тоже. И судьба тех, что на фотографии, - абсолютно не ясна...
Веселенькие дела.

- Хорошо, - сказал я Боровицкому, всем своим видом показывая, что вот-вот
направляюсь к выходу, - я вас понял. Нет, никто и ничего. Ну так скажите хотя бы
про этот будущий цикл Машиных статей. Вы хоть что-нибудь про них знаете?

Станислав Леонидович страдальчески поглядел на упрямого гэбэшного осла,
задающего вопросы то бестактные, то безмозглые.

- Да оставьте все вы меня в покое, - пробормотал он в пространство. - Что ты
заладил... Машенька не любила показывать недоделанные работы, у нас это вообще не
принято. Идею я одобрил, в принципе. И редколлегия была за. Бурмистрова
пообещала... - На этом месте Боровицкий тяжело закашлялся и сквозь кашель произнес
странную фразу, от которой мне стало не по себе. Ни с того ни с сего вспомнился
Партизан со всеми его фокусами... Да нет. Чушь, бред, наваждение...

Редактор "Московского листка", несмотря на все выпитое, заметил, как я напрягся,
услышав эту последнюю фразу.

- Это такое профессиональное выражение, - объяснил он. - Никакого криминала,
Лубянка. - Губы Боровицкого на мгновение искривила полуулыбка-полугримаса. - Ну,
гвоздь номера, сенсация... понятно?

- Понятно, - ответил я, хотя абсолютной ясности у меня все равно не было. Только
слабые намеки на нее.

- Теперь уйдешь, наконец? - спросил Боровицкий. - Ты... ведь... - Взгляд его снова
заскользил по кабинету, глаза за очками окончательно сделались стеклянными и
бессмысленными. Кайф наконец-то пришел, а вместе с ним - и забытье.

- Ухожу, - сказал я и в самом деле вышел за дверь. Станислав Леонидович уже
никак не прореагировал на мой уход.

В приемной зареванная секретарша ворошила какие-то бумаги, раскладывая их по
многочисленным яшикам стола. Когда я входил в приемную двадцать минут назад, она
куда-то отлучалась и была убеждена, что редактор в кабинете один. Поэтому теперь
она разглядывала меня, словно космического пришельца. Даже перестала на время
хлюпать носом.

- Искренне соболезную, - проговорил я, обращаясь к секретарше.

- Вы тоже из милиции? - она все-таки догадалась, что я не призрак и н...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• ...
• 25
• 26
• 27

Закладка в соц.сетях