Жанр: Детектив
След хищника
...ал Алисии и Попси:
— Идемте пройдемся.
Когда они встали, я сказал Доминику:
— Расцелуй свою маму. Она все время плакала, когда эти ужасные люди
забрали тебя. Ее нужно как следует расцеловать.
Я подумал, что ей нужно было бы, чтобы ее расцеловал муж, который отказал
ей в этом. Ей нужна была поддержка сильного взрослого мужчины. Ей
придется найти в себе силы, чтобы продержаться вместе с Домиником в одиночку,
и выдержит она или сломается — это еще бабушка надвое сказала. Мы с
Попси и Алисией неторопливо подошли к родному из учебных препятствий и остановились
там поговорить.
— Думаешь, правильно было напоминать ему про дыру в полу? — спросила
Попси.
— Занозы нужно извлекать,--сказал я.
— Или рана загноится?
— Да.
— Откуда ты знаешь, как с ним обращались?
— Не знаю. Я просто догадался. Очень похоже, правда? Дыра в полу там
была. Он плакал. "Заткнись, сопляк, или мы тебя туда бросим".
Попси заморгала. Алисия сглотнула.
— Скажи Миранде, — обратился я к ней, — для того, чтобы пережить
такую страшную вещь, как похищение, требуется время. Пусть не беспокоится,
если Доминик станет писаться в постель или будет цепляться за нее. Расскажи,
каково было тебе. Какой беззащитной ты себя чувствовала. Пусть она будет
терпелива с Домиником, как только первая радость от его возвращения
уляжется.
— Хорошо, я скажу.
Попси перевела взгляд с меня на Алисию и обратно, но ничего не сказала.
Алисия слегка улыбнулась и высказала то, о чем думала Попси.
— Я тоже цеплялась за тебя, — сказала она, глянув на Миранду. --
Когда тебя здесь нет, а я впадаю в панику, я думаю о тебе, и это меня поддерживает.
Я и об этом расскажу Миранде. Ей самой надо бы за кого-то цепляться.
Бедная девочка.
— Тебя послушать, так Эндрю что-то вроде решетки для вьющихся растений,
— пробурчала Попси. Мы снова пошли, дошли до следующего препятствия и
остановились, оглядывая холмы. Вокруг солнца листьями папоротника тянулись
высокие перистые облака — знак того, что погода испортится. Мы никогда не
нашли бы Доминика, подумают я, если бы на следующий день после его похищения
пошел дожди и на берегу не было бы маленького строителя каналов и его
бабушки.
— Знаешь, — внезапно сказала Алисия, — пора мне вернуться к скачкам.
Это прозвучало так, словно слова вырвались сами по себе и удивили ее
самое.
— Милая моя! — возопила Попси. — Правда?
— Думаю, сейчас — да, — помедлив, ответила Алисия и нервно улыбнулась.
— Кто знает, о чем я подумаю утром?
Все мы, однако, поняли, что это был первый ручеек, пробившийся сквозь
плотину. Я обнял Алисию и поцеловал ее. Сейчас это было не просто поздравление,
а нечто более горячее, совершенно иное. Я ощутил, как она вспыхнула
в ответ и снова потухла. Я отстранился от нее, подумав, что удар пришелся
точно. Я улыбнулся. пожал плечами и ничего не сказал.
— Ты нарочно? — твердо спросила Алисия.
— Не совсем, — ответил я. — Это получилось неожиданно.
— Я уверена, что нарочно. — Она испытующе окинула меня взглядом и
пошла прочь не оглядываясь.
— Ты оторвал ее от решетки, — весело сказала Попси. — Доктор целует
пациентку — как непрофессионально!
— Я бы и Доминика поцеловал, если бы ему от этого стало лучше.
Она взяла меня за руку, и мы вдвоем зашагали, как старые друзья, назад
к "Лендроверу" и коврику. Миранда лежала на спине и дремала, а Доминик
развалился у нее на животе. Его глаза тоже были закрыты, круглая привлекательная
мордашка расслаблена.
— Бедный малыш, — прошептала Попси. — Так жаль его поднимать.
Миранду разбудила вернувшаяся Алисия. Доминик все еще спал, когда мы
короткой дорогой отправились домой. На одной из кочек машину тряхнуло, и
он, видимо, проснулся, поскольку я увидел, как он сел на руках у Миранды, а
затем снова лег, а Миранда склонилась к нему, будто слушая.
Алисия метнула на меня безумный взгляд и тоже наклонилась послушать,
но за шумом мотора я ничего не слышал, да к тому же я не видел, чтобы губы
Доминика пошевелились.
— Останови, — сказала Алисия Попси, и та, заслышав в ее голосе требовательность,
послушалась. Доминик напевал мелодию.
Несколько секунд я слушают тихое мычание. Поначалу мне подумалось,
что он мурлычет что-то непонятное, хотя уж точно не на одной ноте.
— Знаешь, что это? — ошеломленно сказала Алисия, когда мальчик замолчал.
— Просто не могу поверить.
— Так что? — спросил я.
Вместо ответа она снова пропела музыкальную фразу, в точности как Доминик.
Он сел на коленях у Миранды и посмотрел на нее, явно заинтересовавшись.
— Он знает ее! — воскликнула Алисия. — Доминик ее слышал!
— Да, дорогуша, — спокойно сказала Попси. — Мы видим. Теперь мы
можем ехать?
— Ты не понимаешь, — едва дыша сказала Алисия. — Это же из "Трубадура"!
Хор солдат.
Я уставился ей в лицо.
— Ты хочешь сказать... — начал было я.
Она кивнула.
— Я шесть недель слушала его по пять раз на дню.
— О чем вы? — спросила Миранда. — Доминик не знает никаких опер.
Ни я, ни Джон не любим оперу. Доминик знает только детские песенки. Он
мгновенно их схватывает. Я ставлю их ему на кассетах.
— Господи, — с трепетом сказал я. — Попси, поезжай домой. Все в
порядке.
Попси добродушно пожала плечами, завела машину и отвезла нас домой. Я
сразу же пошел к своей машине за кейсом и принес его в кухню.
— Миранда, — сказал я, — я хочу, чтобы Доминик посмотрел на одну
картинку.
Она встревожилась, но препятствовать не стала Она сидела за кухонным
столом с Домиником на коленях, а я вынул один из фотороботов Джузеппе и положил
фотографию лицом кверху на стол. Миранда с волнением ждала, что Доминик
испугается, но ничего не случилось. Он некоторое время спокойно смотрел
на портрет, затем отвернулся, прижался к Миранде, уткнувшись носом ей в
шею.
Слегка вздохнув, я убрал фоторобот в кейс и кивнул в ответ на предложенную
Попси вечную чашку кофе.
--Чао, бамбино,--сказал Доминик. Мы с Алисией резко обернулись, словно
нас дерну ли за ниточку.
— Что ты сказал? — спросила его Алисия, и Доминик еще глубже зарылся
в волосы Миранды.
— Он сказал "чао, бамбино", — ответил я.
— Да... я так и думала...
— Он понимает по-итальянски? — спросил я Миранду.
— Да нет, конечно же.
— "Пока, малыш", — сказала Попси. — Разве он не так сказал?
Я снова вынул фоторобот Джузеппе и положил его на стол.
— Доминик, милый мой малыш, — сказал я, — как зовут этого человека?
Большущие глазищи стрельнули в мою сторону, но он не сказал ни слова.
— Его зовут... Майкл? — спросил я.
Доминик покачал головой — еле заметно, но явно отрицательно.
— Может, Дэвид?
То же самое.
— Джузеппе?
Доминик даже не сморгнул. Покачал головой. Я немного поразмыслил.
— Его зовут Питер?
Доминик просто смотрел на меня.
— А может, Доминик?
Малыш чуть ли не улыбался. Покачал головой.
--Джон?
Снова отрицание.
— Может, Питер?
Доминик довольно долго молчал, затем медленно, едва заметно кивнул.
— Кто этот Питер? — спросила Алисия.
— Тот, кто забрал его в лодку.
Доминик протянул руку, коротко ткнул в нарисованное лицо пальчиком и
тут же отдернул.
— Чао, бамбино. — снова сказал он и прижался к Миранде.
Хотя бы одно стало совершенно ясно, подумал я. Пугал Доминика не Джузеппе-Питер.
Малышу, как и Алисии, он нравился.
— Думаю, мальчик не заговорит, — сказал Иглер. — Суперинтендант
Райтсворт сказал мне, что он пытался разговорить мальчика, но тот был в шоке,
да и мать противилась.
— М-м, — сказал я. — Все-таки это было вчера. Сегодня Доминик явно
опознал человека на фотороботе как одного из похитителей, известного ему
под именем Питер.
— Насколько, по-вашему, можно полагаться на показания ребенка?
— Они весьма достоверны. Он явно его знает.
— Отлично. А этот Питер — я думаю, что это один из бандитов, чей
голос записан на пленку, — он итальянец?
— Да. Доминик усвоил от него два слова — "чао, бамбино".
— Ах ты, лапочка, — загадочно протянул Иглер.
— Сдается еще, — сказал я, — что этот Джузеппе-Питер большой поклонник
Верди. Алисия Ченчи говорила, что ее похитители постоянно крутили ей
три оперы Верди. Доминик напевал хор солдат из "Трубадура" — одной из этих
опер; Вы, случаем, не находили в том доме кассетник?
— Да. — Он говорил так, будто его уже ничто не могло удивить. --
Наверху, в той комнате, где держали мальчика. Там было только две кассеты.
Одна с поп-музыкой, вторая, парни, с оперой Верди. Да-да, "Трубадур".
— Убедительно, не такли? — спросил я. — Мы имеем дело с практиком.
— С кем?
— С практиком. Извините, мы в "Либерти Маркет" называем так человека,
который регулярно занимается похищениями. Как взломщик сейфов или мошенник.
Его работа.
— Да, — согласился Иглер. — У нас есть практик, и у нас есть вы.
Интересно, знает ли этот Джузеппе-Питер о существовании "Либерти Маркет"?
— Его постоянного противника, — сказал я.
Иглер чуть ли не захихикал.
— Смею предположить, что из-за вас ему в Италии стало жарковато,
когда кругом появилось полным-полно его портретов. Это прямо ирония судьбы
— перебраться в Англию, чтобы снова напороться на вас. Он бы обалдел, если
бы узнал;
— Смею предположить, что он узнает, — сказал я. — Существование
"Либерти Маркет" — не тайна, хотя мы и не рекламируем себя. Любой опытный
похититель когда-нибудь да слышал о нас. Возможно, вскоре мы столкнемся наряду
с требованием выкупа с условием не привлекать полицию и "Либерти Маркет".
— Я имею в виду персонально тебя, парень.
— Ого! — Я помолчал. — Нет, это он вряд ли узнает. Он только раз
видел меня в Италии, но не здесь. Он не знал тогда, на кого я работаю. Даже
не знал, что я англичанин.
— У него припадок будет, когда он найдет свой фоторобот еще и тут, в
Англии. — Иглер самодовольно усмехнулся. — Даже если мы его не поймаем,
мы быстро загоним его туда, откуда он явился.
— Понимаете, — осторожно сказал я,--вы с Пучинелли оба могли бы
распространить эти снимки среди людей, близких к скачкам, а не только по
полицейским участкам. Ведь многие проходимцы с виду кажутся вполне порядочными
гражданами. Оба похищения, которые мы уверенно можем отнести на его
счет, связаны со скачками. Там есть люди, которые должны знать его. Кто-нибудь
где-нибудь да знает. Может, напечатать его портрет в газетах, посвященных
скачкам?
— Жаль, что я не могу обменяться замечаниями с твоим приятелем Пучинелли,
— сказал Иглер. — Иногда мне кажется, что полицейские процедуры
скорее препятствуют обмену информацией, чем способствуют ее распространению.
Даже в Англии какомунибудь графству довольно трудно выбить информацию
из другого графства, чего уж говорить о полицейских из разных стран в Европе.
— Не вижу, почему бы и нет. Я могу набрать его номер. По крайней мере,
у вас тут будет переводчик.
— Позвонить в Италию? Это дороговато, парень.
— А-а. — Я уловил в его голосе нежелание большинства англичан звонить
на континент — как будто само по себе это было опасным и трудным делом,
а не просто кнопки нажимать.
— Если я захочу узнать какие-нибудь подробности, — сказал Иглер, --
я попрошу тебя переговорить с ним. То, что я узнал от тебя, проходит под
заголовком "информация, полученная из неустановленного источника".
— Я весьма рад.
Он хихикнул.
— Сегодня утром тех трех бандитов будут судить. Под стражей они сидят
уже неделю. По-прежнему ничего не говорят. Я дал им отлежаться, пока
слушал все записи, но сегодня, после того, что ты мне рассказал, я им задам
жару.
ГЛАВА 15
Иглер таки вскрыл свои устрицы, но жемчуга там не оказалось. Он, как
и Пучинелли, сделали вывод, что никто из арестованных не знал Джузеппе-Питера
до того, как тот завербовал их в пабе.
— Джузеппе-Питер говорит по-английски? — спросил я.
— Да, похоже на то. Достаточно, чтобы общаться. Хьюлитт неплохо его
понимал.
— Кто такой Хыолитт?
— Бандит. Голос на той пленке с требованием выкупа. У Хьюлитта список
преступлений длиной с руку — но все грабежи, ничего общего с похищением.
Остальные двое такого же типа — взламывали дома, крали серебро и антиквариат.
В конце концов они назвали свои имена, как только поняли, что мы
взялись за них всерьез. Теперь они занимаются тем, что валят все на Питера,
но они мало о нем знают.
— Им хоть что-то заплатили? — спросил я.
— Говорят, что нет, но врут. У них есть что-то на счету, просто обязано
быть. Это ж и ежу понятно.
— Догадываюсь, что этот Джузеппе-Питер в дом в Итченоре не звонил.
Иглер молчал как партизан. Я понял, что он смущен.
— Он позвонил, — предположил я, — и напоролся на полицейского?
— Ну... тут звонил кто-то неизвестный.
— Но вы хоть записали?
— Все, что он сказал, — покорно ответил Иглер, — было "привет".
Мой молодой сотрудник подумал, что это кто-то из участка, и ответил соответственно.
Тот, конечно же, повесил трубку.
— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал я.
— Да.
— Хьюлитт сказал, как Джузеппе-Питер вышел на него? Ведь не подойдешь
же к любому в английском пабе и не предложишь ему совершить похищение.
— В этом смысле Хьюлитт молчит буквально как камень. Из него никоим
образом не вытянешь, кто подтолкнул его к этому. Кое-чего, парень, уже никак
не раскопать. Скажем только, что в Лондоне, там, где живет Хьюлитт,
много итальянцев, но вряд ли он ткнет пальцем хоть в одного из них.
— М-м,-- сказал я. — Это понятно.
Я позвонил Алисии, чтобы справиться о ее здоровье. Ее тревожили две
вещи: собственные планы насчет возвращения на скачки и та ситуация, в которой
оказались Миранда и Доминик.
— Миранда в таком отчаянии, а я и не знаю, как ей помочь, — говорила
она. — Джон Неррити стал совершенно невменяем, и теперь они с Мирандой
спят в разных комнатах, поскольку он не хочет, чтобы Доминик спал с ними в
комнате, а тот не хочет спать один.
— Проблема, однако, — согласился я.
— Понимаешь, это трудно для них обоих. Доминик просыпается с плачем
по пять раз за ночь и не засыпает, пока Миранда не погладит его и не поговорит
с ним. Она совершенно вымоталась из-за этого, а Джон все талдычит о
том, что Доминика надо отправить в больницу. — Она замолчала. — Я не могу
просить Попси приютить ее. Просто не знаю, что делать.
— Хмм... Насколько ты дружна с Мирандой?
— Она очень мне нравится. Честно говоря, больше, чем я ожидала.
— А Доминик?
— Он такая лапочка! Особенно эти потрясающие глаза. Я люблю его.
Я замолчал, задумавшись.
— О чем ты думаешь"? — спросила она. — Что нужно сделать Миранде?
— Мать еще при ней?
— Нет. Она работает, и от нее мало помощи.
— У Миранды есть какие-нибудь деньги, кроме тех, что дает ей Джон?
— Не знаю. Но она была его секретаршей.
— Так. Хорошо... Миранде надо отвезти Доминика к моему знакомому
доктору, а затем она должна пожить с недельку у когонибудь, на кого она может
опереться, вроде тебя, с кем она могла бы находиться рядом каждый день
почти все время. Не знаю, что из этого возможно выполнить.
— Постараюсь, — просто ответила Алисия. Я улыбнулся. Она говорила
так уверенно. За бедами Доминика она забыла о собственных проблемах.
— Не позволяй Миранде упоминать мое имя при муже в связи с ее планами,
— сказал я.--Я у него не в чести, и, если он узнает, что я что-то ей
предложил, он упрется.
— Но ты же привез Доминика назад!
— Чтобы смутить его. За два дня до того он отказался от наших услуг.
Она рассмеялась.
— Хорошо. Как зовут доктора?
Я назвал его имя и сказал, что сам ему позвоню, чтобы объяснить всю
подоплеку и проверить, что нужно Доминику.
— Ты просто лапочка, — сказала Алисия.
— Да уж. Что ты там говорила насчет скачек?
— Я сегодня и вчера ездила с группой и не могу понять, почему я не
взялась за это раньше. Завтра я буду работать у Майка Ноланда, и он сказал,
что, если я буду в форме, он выпустит меня на следующий неделе в Солсбери.
— Скачки в Солсбери? — спросил я.
— Да, конечно.
— А... гм... тебе не нужны зрители?
— Нужны.
— Будут.
Она радостно попрощалась со мной и вечером перезвонила мне домой.
— Все устроено, — сказала она. — Миранда сказала, что с твоим доктором
очень приятно разговаривать и что первым делом она завтра утром отвезет
туда Доминика. Затем поедет прямо в Ламборн. Я сняла ей комнату в коттедже
у ушедшей на пенсию няни. Я ходила к ней, и идея пришлась той очень
по вкусу. Джон не возражал, напротив, он все оплатил.
— Ничего себе, — с восхищением проговорил я.
— Попси хочет, чтобы ты снова приехал. Миранда тоже. И я.
— Сдаюсь. Когда?
— Как можно быстрее.
Я приезжал к ним на следующий день и еще два раза на следующей неделе.
Доминик спал уже лучше благодаря мягкому снотворному, которое подливали
ему в ночную бутылочку молока. Теперь он уже ел шоколадные драже, а чуть
позже стал есть и банановое пюре. Бывшая няня терпеливо убирала отвергнутый
омлет и так тряслась над Мирандой, что у меня нервы не выдержали бы, но эта
лишенная любви девочка была благодарна ей и очень к ней привязалась.
Алисия ежедневно проводила с ними много времени — ходила на прогулки,
за покупками в деревню. По большей части они завтракали у Попси, загорая
в садике у коттеджа.
— Ты по-умному ее загрузил, — сказала мне Попси во время моего
третьего посещения.
— То есть?
— Ты нашел Алисии стоящее дело.
— Честно говоря, это вышло случайно.
— И очень многообещающе.
Я усмехнулся.
— Она прекрасно выглядит, правда?
— Великолепно. Я все думаю о тех первых днях, когда она была такой
ужасно бледной, вся тряслась. А сейчас она почти прежняя.
— Она куда-нибудь ездила самостоятельно?
— Нет, — глянула на меня Попси. — Пока нет.
— Когда-нибудь она это сделает.
— И что тогда?
— Тогда она... улетит.
Я услышал в собственном голосе то, чего не хотел или не ожидал в нем
услышать — острое чувство утраты. Приятно лечить птице сломанное крыло --
но она. может унести с собой твое сердце, когда ты выпустишь ее на волю.
Как только буря в ее душе уляжется, я стану ей не нужен, я всегда это
знал. Я мог бы попытаться, наверное, превратить ее зависимость от меня в
любовь, но это было бы глупо — жестоко по отношению к ней, да и я сам не
нашел бы в этом удовлетворения. Ей нужно было вновь обрести независимость,
а мне — найти сильного и равного партнера. Если цепляться за что-то мертвой
хваткой, то это долго не продержится.
Все мы в то мгновение стояли во дворе у Попси. Алисия медленно прохаживалась
вместе с Мирандой и рассказывала ей о каждой лошади, к которой они
подходили. Доминик уже достаточно пришел в себя, чтобы стоять на земле, хотя
все время держался за Мирандину юбку и при приближении любого чужака норовил
залезть ей на руки. Он по-прежнему ничего не говорил, но день ото
дня, по мере того как страх медленно покидал его, все более похоже было,
что он вот-вот заговорит.
Мы с Попси шагали следом за девушками. Повинуясь внезапному порыву, я
сел на корточки рядом с Домиником и спросил:
— Хочешь на мне покататься?
Миранда ободряюще подняла Доминика и посадила его мне на плечи верхом.
— Держись за волосы Эндрю, — велела Алисия, и я почувствовал, как
маленькие пальчики сжали мои пряди. Я выпрямился. Я не видел лица Доминика,
но все остальные улыбались, потому я просто медленно пошел вдоль денников,
чтобы он мог видеть их обитателей.
— Хорошие лошадки, — сказала Миранда с некой тревогой в голосе. --
Большие лошадки, посмотри, милый.
Мы завершили круг по двору, и, когда я поднял Доминика, чтобы поставить
его на землю, он протянул ручки, просясь на мои плечи снова. Я посадил
его на левую руку. Мое лицо находилось на одном уровне с его.
— Ты хороший мальчик.
Он уткнулся мне в шею, как Миранде, и прошептал мне на ухо одно-единственное
тихое слово:
— Эндрю.
— Верно, — сказал я, показывая на Миранду. — А это кто?
— Мама, — еле слышный шепот, хотя и четкий.
— А это?
— Лисия.
— А это?
— Попси.
— Очень хорошо. — Я на несколько шагов отошел с ним на руках от остальных.
Он не беспокоился. Я спросил обычным голосом: — Что бы ты хотел к
чаю?
После довольно долгой паузы он ответил все так же спокойно:
— Шоколадку.
— Хорошо. Получишь. Ты очень хороший мальчик.
Я еще немного отошел. Он оглянулся только раза два, чтобы проверить,
тут ли Миранда, и я понял, что самое худшее миновало. Он еще будет видеть
кошмары, у него еще будут приступы отчаянной беззащитности, но первый шаг
сделан, и моя работа здесь была почти окончена.
— Тебе сколько лет, Доминик? --спросил я.
Он немного подумал.
— Три, — уже более громко ответил он.
— А с чем бы ты хотел поиграть?
Молчание.
— С машинкой.
— С какой?
— Ди-ду, ди-ду, ди-ду, — звонко пробибикал он мне на ухо две ноты,
явно подражая полицейской сирене. Я засмеялся и обнял его.
— Она у тебя будет, — сказал я.
Возвращение Алисии к скачкам оказалось нерадостным. Она закончила
дистанцию последней и вернулась бледная-бледная.
Сама скачка — пять фарлонгов для двухлеток — промелькнула для меня
в мгновение ока. Едва-едва она выехала на старт — припавшая к шее лошади
фигурка в ярко-красном камзоле, — как через секунду все восемнадцать лошадей
стартовали, и вот они уже бегут. На миг мелькнул красный камзол и,
словно сбитый радужной волной, остался позади. Алисия выпрямилась в седле,
миновав финишный столб, придержала коня, переведя его на шаг.
Я пошел туда, где спешивались все, кроме четырех первых. Там угрюмые
хозяева лошадей и тренеры выслушивали бесстрастные рассказы жокеев, уже устремленных
мыслью в будущее, о преследовавших их неприятностях и неудачах.
Я краем уха слышал обрывки их разговоров, ожидая Алисию.
— Не пошел, когда я стал подгонять его...
— Не мог работать на ходу...
— Ушибся... зажали... вытеснили...
— Еще жеребенок...
— Подался влево...
Майк Ноланд стоял один, без владельцев, и бесстрастно смотрел на
приближающуюся Алисию. Затем погладил лошадь по загривку и критически осмотрел
ее ноги. Алисия возилась с застежками на ремнях, которые Ноланд в
конце концов помог ей расстегнуть.
— Спасибо... Извините... — все, что она сказала ему. Он кивнул и
похлопал ее по плечу — вроде бы так. Алисия не заметила меня и поспешила в
весовую. Прошло добрых двадцать минут, прежде чем она вернулась. Она была
по-прежнему бледна. Худенькая, сжавшаяся, дрожащая и жалкая.
— Привет, — сказал я.
Она повернула голову и остановилась. Выдавила улыбку.
— Здравствуй.
— В чем дело? — спросил я.
— Ты же видел.
— Я видел, что лошадь была недостаточно быстрой.
— Ты видел, что все мое былое мастерство пропало.
Я покачал головой.
— Нельзя ожидать от прима-балерины, чтобы она устроила галавыступление
после того, как три месяца не была на сцене.
— Это совсем другое.
— Нет. Ты слишком многого хочешь. Не будь такой... такой жестокой к
себе.
Она несколько мгновений смотрела на меня в упор, затем отвела взгляд,
ища другое лицо.
— Ты не видел тут где-нибудь Майка Ноланда?
— Сразу после скачки видел, потом — нет.
— Он будет взбешен, — несчастным голосом сказала она. — Он никогда
не даст мне другого шанса.
— А он ожидал, что его лошадь выиграет? — спросил я. — На нее ставили
примерно двадцать к одному. Даже и близко не лежало к фавориту.
Она снова посмотрела на меня. По лицу ее скользнула улыбка.
— Я и не знала, что ты играешь на скачках.
— Я и не играл. Просто ради интереса глянул на букмекерские доски.
Она приехала из Ламборна с Майком Ноландом, а я — из Лондона. Когда
я разговаривал с ней перед заездом, она была вся в напряженном ожидании --
глаза широко распахнуты, щеки пылают, лицо живое, по губам то и дело скользит
улыбка. Ожидание чуда.
— Мне стало плохо на парадном кругу, — сказала она. — Никогда
прежде со мной так не бывало.
— Но тебя же не стошнило...
— Ну да.
— Как насчет того, чтобы выпить? — предложил я.--Или съесть большой
сандвич?
— От этого толстеют, — автоматически ответила она, я кивнул и взял
ее за руку.
— Жокеи, потерявшие мастерство, могут есть столько сандвичей, сколько
захотят.
Она вырвала у меня руку и раздраженно сказала:
— Ты... ты всегда заставляешь людей смотреть на вещи прямо. Все правильно.
Я согласна. Нет и намека на то, что я утратила мастерство. Просто
зрелище было жалкое. Хорошо, идем и съедим по маленькому сандвичу... если
хочешь.
За едой ее меланхолия немного рассеялась, но не до конца, а я слишком
мало знал о скачках, чтобы судить о том, верно ли она оценивает себя. На
мой взгляд, она выглядела хорошо, но ведь так почти любой выглядел бы, если
может стоять в стременах, пока полтонны породистого мяса с грохотом несутся
вперед со скоростью тридцать миль в час.
— По дороге сюда Майк сказал, что даст мне заезд в Сандауне на следующей
неделе, если сегодня все будет в порядке. Теперь, думаю, он мне откажет.
— Это тебе так важно?
— Да, конечно, — горячо сказала она. — Конечно, важно!
Мы оба услышали в ее голосе и резкость, и уверенность. Она утихла,
глаза ее стали более спокойными, и когда она заговорила снова, голос ее уже
не был таким надрывным.
— Да, для меня это важно. И это значит, что я по-прежнему больше
всего на свете хочу быть жокеем. Значит, я должна работать упорнее, чтобы
вернуться к прежнему уровню. Это значит, что я должна забыть эти три месяца
и продолжать жить. — Она доела не слишком вкусный сандвич с цыпленком,
выпрямилась и улыбнулась мне. — Если ты приедешь в Сандаун, я буду скакать
лучше.
В конце концов мы отправились искать Майка Ноланда, чтобы, как сказала
Алисия, услышать его честный ответ. Майк Ноланд с откровенной прямотой
профессионала сказал ей:
— Нет, ты скакала плохо. Хуже некуда. Все время болталась в седле,
как мешок. Но ч
...Закладка в соц.сетях
