Жанр: Детектив
След хищника
...ать. Я встал. Я мог обойти
вокруг дерева.
Я так и сделал. Со всех сторон была одна и та же зелень.
Ветви деревца простирались как раз над моей головой — узкие крепкие
веточки, заканчивающиеся более мелкими побегами и ответвлениями. Довольно
много золотистых листочков все еще цеплялось за них. Я попытался стрясти
их, но мои усилия едва пошевелили ветки, и листочки упрямо продолжали висеть.
Я снова сел и стал думать. Мыслей было много, и все неприятные. Главное
— что в "Либерти Маркет" я никогда не стану рассказывать об этом
дне... если доживу до того, чтобы рассказать. Дать себя похитить... как же
глупо. Как же мерзко...
Я снова погрузился в размышления. Если бы до Пучинелли было легче
добраться, я бы узнал о семействе Гольдони раньше и уехал бы из отеля "Шериатт"
задолго до того, как туда приехала "Интернэшнл раг компани" со своим
ковром. Если бы я не пошел забрать свои вещи... Если бы. Сплошные "если
бы". Я подумал о ДжузеппеПитере-Пьетро Гольдони. С каким лицом он вошел в
мою дверь — собранный, решительный, как солдат в бою, своей быстротой и
точностью напомнив мне Тони Вэйна. Он сам забрал Доминика с пляжа и сам в
маске похитил Алисию. Возможно предположить, что именно он назвался шофером,
когда приехал за Морганом Фримантлом, и если так, то сам акт успешного
похищения был для него таким же огромным удовольствием, как и получение денег.
Если я правильно его понимаю, подумал я, поможет ли это мне? Прежде я
никогда не говорило похитителем лицом к лицу — всегда через посредника.
Акт принудительной торговли за выкуп, учебное пособие "Либерти Маркет",
глава шесть. Очень трудно принуждать, когда находишься в таком невыгодном
положении.
Шло время. Над головой время от времени пролетали самолеты, прилетела
птичья чета посмотреть, что это за чужак залез тут на их территорию. Я сидел
не то чтобы очень неудобно, пытаясь собраться с мыслями и прикидывая,
сколько я тут еще смогу просидеть. Пошел дождь.
Дерево мало спасало, но я не особо тревожился. Капли падали сквозь
листву, словно мягкий душ, свежим и непривычным ощущением лаская кожу. Я
прежде никогда не бывал под дождем нагишом, насколько я помнил. Я поднял
лицо, открыл рот и стал глотать капли, падавшие мне на лицо.
Вскоре дождь прекратился, стало темно. Придется тут всю ночь просидеть,
подумал я.
Всю ночь так всю ночь. Прими. Смирись. Не так уж это и тяжело.
Я был силен и здоров, обладал врожденной выносливостью, пределов которой
никто никогда не испытывал. Хотя руки и были скованы, но не туго и
вполне терпимо. Я мог долго здесь просидеть без особых страданий. Я догадывался,
что сидеть-то как раз и придется.
Хуже всего был холод, к чему прибавилось по приближении ночи еще желание
съесть горячий ужин. Я пытался отрешиться от этих мыслей.
Я попытался активно скрести дерево наручниками, чтобы посмотреть, не
смогу ли я перепилить ими дерево, как пилой. В результате я лишь слегка
ободрал поверхность ствола и еще сильнее кожу рук с внутренней стороны.
Пусть деревце было молодым, но ствол его был плотным и очень твердым.
Я то и дело засыпал, довольно глубоко, раз повалился на бок и проснулся,
уткнувшись носом в листву и потянув до боли плечо. Я попытался
.улечься поудобнее, но все получалось не Бог весть что — сидеть было лучше.
Я ждал, дрожа, рассвета, и впервые в голову мне закралась мысль — а
вдруг он решил меня вот так здесь оставить умирать?
Он не убил меня в отеле. Укол в бедро, от которого я потерял сознание,
мог точно так же оказаться смертельным, если он хотел бы меня убить. В
ковре можно было свободно вынести как человека без сознания, так и труп.
Если он просто хотел меня убить, то почему я все еще здесь?
Но если он хотел отомстить... то это другое дело. Я уверенно говорил
Кенту Вагнеру, что Джузеппе-Питер не станет медленно убивать... возможно, я
ошибался.
Ладно, сурово сказал я сам себе, поживем — увидим. Настал день. Серый
день с еще более низкими облаками, ветреный, ничего хорошего не обещавший.
А где же Верди? — подумал я. Я бы не отказался от оркестра. Верди...
Джузеппе Верди. Ну да. Джузеппе... Это имеет смысл. Пьетро было его собственным
именем, Питер — по-английски.
Кофе не помешал бы, подумал я. Позвони и закажи в номер. Первые двадцать
четыре часа для жертвы самые тяжелые, гласило учебное пособие "Либерти
Маркет", глава первая. Теперь я в этом сомневался. Когда, судя по свету
(если не считать облаков), настал день, он пришел меня проведать.
Я не слышал, как он подошел, он просто вдруг возник несколько позади
меня. Вышел из лавровых кустов. Джузеппе-Питер-Пьетро Гольдони, в своем коричневом
кожаном пиджаке с золотыми застежками на манжетах.
Мне показалось, будто я знал его всегда, и все же он был совершенно
чужим. В его появлении, в том, как он двигался, в осанке была какая-то неумолимость,
немая жестокость, потаенная надменность. Он не скрывал торжества,
так что у меня невольно волосы на затылке встали дыбом.
Он встал передо мной и посмотрел на меня сверху вниз.
— Ты — Эндрю Дуглас, — сказал он по-английски. Говорил он с явным
акцентом, и, как и всем итальянцам, ему трудно было с непроизносимыми шотландскими
звуками, но смысл я понимал.
Я посмотрел ему прямо в лицо и не произнес ни слова.
Он ответил мне бесстрастным, но упорным взглядом, и я начал понимать,
что он относится ко мне так же, как я к нему. С обеих сторон чисто профессиональное
любопытство.
— Ты сделаешь для меня запись на пленку, — сказал он наконец.
— Хорошо.
У него брови поползли вверх — он не ожидал, что я так легко соглашусь.
— Ты не спрашиваешь... кто я?
— Ты человек, который похитил меня из отеля, — ответил я.
— А как меня зовут? — спросил он.
— Не знаю, — сказал я.
— Меня зовут Питер.
— Питер. — Я наклонил голову, выражая признательность за представление.
— Почему я здесь?
— Чтобы сделать запись.
Он мрачно посмотрел на меня. Черная на фоне неба круглая голова, давно
знакомые по фотороботу черты лица. Я почти верно его запомнил, подумал
я. Ошибся, может быть, только в линии бровей — у висков он были прямее.
Он ушел где-то на час, затем вернулся с коричневой дорожной сумкой на
плече. Похоже, сумка была и тонкой кожи с золотыми замками. Все подобрано.
Из пиджака он достал большой лист бумаги и развернул его передо мной, чтобы
я мог прочесть.
— Это ты наговоришь на пленку, — сказал он. Я прочел послание, которое
было старательно написано заглавными буквами. Писал американец, не
сам Джузеппе-Питер. Послание гласило:
"Я Эндрю Дуглас, тайный агент полиции. Вы там, в сраном жокейском
клубе, слушайте внимательно. Вы платите десять миллионов английских фунтов,
как вам было сказано, подписанные чеки должны быть готовы ко вторнику.
Отошлете на номерной счет 26327/42806, "кредит Гельвеция", Цюрих, Швейцария.
Когда деньги с чека будут сняты, получите Фримантла назад. Ни пенсом
меньше.
Затем сидите тихо. Если в дело будет замешан хоть один коп, сделки не
будет. Если все пройдет нормально и выкуп будет как надо, вы узнаете, где
меня найти. Если кто-то попытается заблокировать сделку после освобождения
Фримантла, меня убьют."
Он засунул бумагу во внутренний карман пиджака и начал вытаскивать из
сумки магнитофон.
--Я не стану этого читать, — бесстрастно сказал я.
Он замер на середине движения.
— У тебя нет выбора. Не будешь читать, я тебя убью.
Я ничего не сказал, просто спокойно, без вызова посмотрел на него,
стараясь не выказывать волнения.
— Я тебя убью, — повторил он. Да, подумал я, Убьешь, но не за это.
— Это плохой английский, — сказал я. — Лучше бы ты сам написал.
Он отпустил магнитофон, и тот упал в сумку.
— Ты что, хочешь мне сказать, --недоверчиво проговорил он, — что не
будешь этого читать из-за литературного стиля?
— Да, из-за литературного стиля, — ответил я. Он на некоторое время
отвернулся, потом снова повернулся ко мне.
— Я изменю слова, — сказал он, — но ты будешь диктовать только то,
что я скажу. Понял? Никаких... — Он поискал слова, но наконец сказал
по-итальянски: — Никаких кодовых слов. Никаких тайных знаков.
Я подумал, что, если я заставлю его говорить по-английски, это может
хотя бы немного уменьшить его преимущество, потому спросил:
— Что ты сказал? Я не понял.
Его глаза слегка сузились.
— Ты говоришь по-испански. Горничная в отеле сказала, что ты испанец.
Думаю, что ты и по-итальянски говоришь.
— Очень плохо.
Он вынул бумагу из кармана, взял ручку и, положив ее на сумку, начал
писать на обратной стороне листа новую версию послания. Закончив, он показал
его мне, держа так, чтобы я мог прочесть.
Теперь написанное изящным почерком, послание гласило следующее:
"Я Эндрю Дуглас. Жокейский клуб, соберите десять миллионов английских
фунтов. Во вторник отошлите заверенный банковский чек на номерной счет
26327/42806, "кредит Гельвеция", Цюрих, Швейцария. Когда банк оплатит чек,
Морган Фримантл вернется. После ждите. Полиция не должна вмешиваться. Если
все будет спокойно, я буду свободен. Если деньги из швейцарского банка получить
будет невозможно, я буду убит."
— Хорошо, — сказал я. — Гораздо лучше.
Он снова потянулся за магнитофоном.
— Они не заплатят десять миллионов.
Его рука снова замерла.
— Я знаю.
— Да. Я уверен, что ты знаешь. — Мне хотелось почесать нос. — При
нормальном ходе дел на твой счет в швейцарском банке пришло бы письмо от
Жокейского клуба с более реалистическими предложениями.
Он бесстрастно слушал, переводя слова на итальянский и осознавая их.
— Да, — ответил он.
— Они могли бы предложить тебе сто тысяч фунтов, — сказал я.
— Чушь.
— Может, еще пятьдесят тысяч для покрытия твоих расходов.
— Все равно чушь.
Мы оценивающе посмотрели друг на друга. При нормальном ходе дел переговоры
о выкупе велись бы не так. С другой стороны, что могло помешать?
— Пять миллионов, — сказал он. Я ничего не ответил. — Пять, не
меньше.
— У Жокейского клуба нет денег. Эта организация работает на общественных
началах. Богатых людей в клубе нет. Они не могут выплатить пять
миллионов. У них просто столько нет.
Он спокойно, без гнева покачал головой.
— Они богаты. У них точно есть пять миллионов. Я знаю.
— Откуда? — спросил я. Он слегка моргнул, но снова повторил: --
Пять миллионов.
— Двести тысяч. И больше точно не будет.
— Чушь.
Он зашагал прочь и исчез в лавровых зарослях. Я понял, что он хочет
подумать в одиночестве. Номерной счет в швейцарском банке — это очень интересно.
Он явно собирался почти сразу же перевести деньги на другой счет,
в другой банк, и хотел быть уверенным, что Жокейский клуб не собирается замораживать
его счет, или выслеживать его, или устраивать ему ловушку. Поскольку
членами клуба могли оказаться некоторые из ведущих банковских умов
Англии, то его предосторожности очень даже имели смысл. Одну жертву вернут
за выкуп. Вторую — когда выкуп исчезнет неведомо куда. Моргана Фримантла
--за деньги, Эндрю Дугласа — за время.
Нельзя будет засунуть "маячок" в кейс с выкупом, как сделали возбужденные
карабинеры, не будет кучи грязных — и зафотографированных-- банкнот.
Только номера, сохраненные в электронном виде, сложные и безопасные.
Вычистить счета джентльменов из Жокейского клуба и всю сумму отослать телексом
в Швейцарию.
Имея деньги в Цюрихе, сам Джузеппе-Питер мог затеряться в Южной Америке,
обезопасившись от влияния местной повальной инфляции. Швейцарский
франк переживет любую бурю.
Думаю, выкуп за Алисию сразу же перекочевал в Швейцарию, превратившись
во франки. Они уже прошли отмывку. То же самое с полученным ранее выкупом
за владельца ипподрома. Хотя операция с Домиником привела к тяжелой
потере, Джузеппе-Питер наверняка уже имел в кармане миллион английских фунтов.
Интересно, на какой сумме он остановится? Может, похищение — это своеобразная
наркомания? В его случае он все продолжал и продолжал.
Я поймал себя на том, что по-прежнему думаю о нем как о Джузеппе-Питере.
Пьетро Гольдони звучало как-то незнакомо.
Наконец он вернулся и встал передо мной, глядя на меня сверху вниз.
— Я деловой человек, — сказал он.
— Да.
— Встань, когда говоришь со мной.
Я подавил первый порыв к неповиновению. Никогда не зли своего похитителя
— урок номер два для жертвы. Пусть он будет доволен тобой, понравься
ему — ему будет не так хотеться тебя убить.
Да пошло это учебное пособие, саркастически подумал я и встал.
— Это уже лучше, — сказал он. — Каждый раз, когда я буду приходить,
вставай.
— Хорошо.
— Ты наговоришь на пленку. Ты понимаешь, что я хочу сказать. И скажешь.
— Он на мгновение замолчал. — Если мне не понравится то, что ты говоришь,
мы начнем снова.
Я кивнул.
Он вынул из кожаной сумки магнитофон и включил его. Затем вытащил из
кармана листок с указаниями, встряхнул его и протянул мне свою собственную
версию послания. Знаком приказал мне начинать. Я прокашлялся и, как мог
бесстрастно, начал:
— Это Эндрю Дуглас. Выкуп за Моргана Фримантла теперь снижен до пяти
миллионов фунтов...
Он выключил запись.
— Этого я не просил тебя говорить, — подчеркнул он.
— Нет, — скромно кивнул я. — Но это сэкономит время.
Он поджал губы, подумал, велел мне снова начинать и нажал кнопку. Я
продолжал:
— Это Эндрю Дуглас. Выкуп за Моргана Фримантла снижен до пяти миллионов
фунтов. Эти деньги должны быть высланы заверенным чеком в "Кредит
Гельвеция", Цюрих, Швейцария и положены на номерной счет 26327/42806. Когда
деньги поступят на счет, Морган Фримантл будет освобожден. После этого не
должно быть никакого вмешательства со стороны полиции. Если вмешательства
не будет, если деньги поступят в швейцарский банк без ограничений и их можно
будет без задержки перевести на другой счет, меня освободят.
Я остановился. Он нажал кнопку и сказал:
— Ты не закончил. Я посмотрел на него.
— Ты скажешь, что в противном случае тебя убьют.
Его темные глаза впились в мои. Он сейчас сидел, и наши головы были
на одном уровне. Я видел, что это не простая угроза. Он снова нажал на
кнопку.
— Мне сказали, — холодно добавил я, — что в противном случае меня
убьют.
Он коротко кивнул и выключил магнитофон. Засунул его в одно отделение
сумки и полез в другое за чем-то еще. У меня в животе зашевелился дикий
страх, и лишь огромным усилием воли я подавил его. Но это был не пистолет и
не нож, а бутылка из-под кока-колы с какой-то молочно-белой жидкостью.
Но я отреагировал на это почти так же плохо. Несмотря на прохладу,
меня прошиб пот.
Он вроде бы не заметил. Отвернул крышечку и порылся в сумке, вытащив
толстую пластиковую трубочку с веселыми полосками.
— Бульон, — сказал он. Сунул трубочку в бутылку и поднес ее к моему
рту.
Я втянул немного. Это был куриный бульон, холодный, очень густой. Я
быстро выпил все, опасаясь, что он отнимет.
Он смотрел, не говоря ни слова. Когда я закончил, он бросил трубочку
на землю, завернул крышечку и сунул бутылку в сумку. Затем снова окинул меня
долгим, задумчивым, упорным взглядом и тут же ушел прочь.
Я сидел на глинистой земле и чувствовал себя таким жалким и слабым.
Черт побери, подумал я. Черт все это побери... Все дело во мне, думал
я. В каждой жертве. Безнадежное чувство унижения, мучительное чувство вины
за то, что я дал себя похитить.
В плену, голый, одинокий. Жизнь зависит от того, принесет враг еду
или нет... Классические признаки синдрома надлома жертвы. Я вновь вспомнил
учебное руководство. Пускай по чужому опыту я и знал, как что бывает, это
не слишком-то помогало мне пережить нынешнее потрясение.
В будущем я запомню все, что мне говорили, не только головой, но каждой
клеточкой тела. Если у меня будет это будущее.
Снова начался дождь. Сначала отдельные тяжелые капли, шлепались на
мертвые листья, затем хлынул ливень. Я поднялся и стоял под дождем, как под
душем. Вода намочила мне волосы, холодными струйками потекла по телу. Это
было странно приятно.
Я снова немного попил, глотая воду не захлебываясь. Наверное, я очень
экстравагантно смотрелся, стоя среди намокающей лужайки.
Мои древние шотландские предки шли в битву нагими, с одним только щитом
и мечом, с гиканьем и ревом сбегая вниз с вересковых холмов, поражая
души врагов страхом. Если эти древние горцы могли сражаться такими, как
сотворила их природа, то и я смогу стойко выдержать этот день.
Интересно, а горцы, прежде чем идти на битву, не укрепляли ли дух ячменным
самогоном? Думаю, это придавало им больше отваги, чем куриный бульон.
Дождь зарядил надолго, лил без перерыва. Только когда снова начало
темнеть, он немного ослаб, но к тому времени земля вокруг дерева стала такой
мокрой, что сидеть на ней было бы все равно что в грязевой ванне. И все
же, простояв целый день, я сел. Если и завтра будет дождь, с мрачной насмешкой
подумал я, то грязь смоет.
Снова наступила долгая холодная ночь, однако до гипотермии было еще
далеко. Когда дождь кончился, моя кожа высохла. Наконец, несмотря ни на
что, я снова уснул. Мокрый рассвет и еще пару часов после я провел в мрачных
размышлениях, придет ли снова Джузеппе-Питер, — я умирало голоду. Он
пришел. Как и прежде, появился неслышно, уверенно прошел сквозь лавровые
заросли, в том же пиджаке, с той же сумкой.
Я встал при его приходе. Он ничего не сказал, Просто кивнул. На его
прилизанных волосах лежала водяная пыль — влажность была процентов сто,
хотя мелким дождем это нельзя было назвать. Он шел осторожно, выбирая путь
среди луж. Сегодня вторник, подумал я.
Он опять принес бутылку бульона, на сей раз теплого, красновато-коричневого,
с привкусом говядины. Я выпил его медленнее, чем вчера, более-менее
уверенный, что и на сей раз он не отнимет бутылку. Он подождал,
пока я закончу, выбросил трубочку, завернул крышку, как и в прошлый раз.
— Ты будешь на улице; — сказал он неожиданно, — пока я не приготовлю
место в доме. Еще день. Или два.
Я был ошарашен. Мгновение спустя я спросил:
— Одежду бы...
Он покачал головой.
— Нет. — Затем, посмотрев на облака, сказал: — Дождь чистый.
Я чуть было не кивнул. Движение было еле заметным, но он увидел.
— В Англии, — сказал он, — ты победил меня. А здесь я тебя победил.
Я ничего не сказал.
— Мне сказали, что это был ты — тогда, в Англии. Ты нашел мальчика.
— Внезапно он разочарованно пожал плечами, и я понял, что он до сих пор в
точности не знает, как это было сделано. — Это твоя работа — выручать похищенных.
Я не думал, что может быть такая работа, кроме как в полиции.
— Да, — безразлично сказал я.
— Ты никогда больше не победишь меня, — серьезно сказал он.
Он сунул руку в сумку и вынул мятую, потертую копию своего же собственного
фоторобота. Когда он развернул ее, я понял, что это один из оригинальных
отпечатков, из Болоньи.
— Это ты сделал этот фоторобот, — сказал он. — Из-за этого мне
пришлось покинуть Италию. Я отправился в Англию. И в Англии опять появился
этот рисунок. Всюду. Из-за этого я приехал в Америку. Теперь этот снимок и
здесь, разве нет?
Я не ответил.
— Ты охотился за мной. Но я поймал тебя. Вот в чем различие.
Он был чрезвычайно доволен своими словами.
— Вскоре я буду выглядеть по-другому. Я изменюсь. Когда я получу выкуп,
я исчезну. И на сей раз ты не пошлешь полицию арестовать меня. На этот
раз я тебя остановлю.
Я не спрашивал как. Смысла не было.
— Ты похож на меня, — сказал он.
— Нет.
— Да... Но победителем буду я.
Всегда настает момент, когда враги начинают невольно уважать друг
друга, хотя ненависть между ними остается неизменной и глубокой. Сейчас как
раз и был такой момент — по крайней мере с его стороны.
— Ты сильный, — сказал он, — как и я.
На это у меня не было подходящего ответа.
— Всегда приятно одержать победу над сильным человеком.
Этого удовольствия я не собирался ему доставлять.
— Ты будешь запрашивать выкуп за меня? — спросил я.
Он спокойно посмотрел на меня.
— Нет.
— Почему? — спросил я, а сам подумал: зачем спрашивать, если не хочешь
знать ответа?
— За Фримантла, — просто ответил он, — я получу пять миллионов
фунтов.
— Жокейский клуб не заплатит пять миллионов.
— Заплатит.
— Моргана Фримантла не слишком любят, — сказал я. — Члены Жокейского
клуба возмущаются по поводу каждого пенни, который он выжимает из
них. Они будут мешкать, будут спорить, будут решать неделями, должны ли все
они вложить одинаковую сумму или богатые должны дать больше. Они заставят
тебя ждать... и каждый день, который тебе придется прождать, ты будешь рисковать
попасться американской полиции. Американцы очень хорошо разбираются
с похитителями... думаю, ты сам знаешь.
— Если хочешь есть, попридержи язык.
Я замолчал. После недолгой паузы он сказал:
— Я не думаю, что они заплатят ровно пять миллионов. Но в клубе около
сотни членов. Они смогут выплатить по тридцать тысяч фунтов каждый, и я
в этом уверен. Это три миллиона. Завтра утром ты сделаешь другую запись.
Скажешь им о последнем снижении суммы. За эту сумму я отпущу Фримантла. Если
они не заплатят, я его убью, а заодно и тебя, и закопаю прямо здесь. --
Он ткнул в землю у меня под ногами.-- Завтра ты наговоришь это на пленку.
— Хорошо, — ответил я.
— И поверь мне, — мрачно добавил он, — я не намерен всю жизнь провести
в тюрьме. Если мне это будет угрожать, я пойду на убийство.
Я поверил ему. Это у него прямо на лице было написано. Чуть помедлив,
я сказал:
— У тебя хватит храбрости. Ты подождешь. Жокейский клуб не станет
платить, если сумма окажется слишком высокой. Они заплатят, когда их совесть...
их чувство вины... скажет им, что они должны. Они пожмут плечами,
стиснут зубы, будут ныть... но заплатят. Именно это определит сумму выкупа.
В целом, я думаю, это будет около четверти миллиона.
— Больше, — уверенно сказал он, покачав головой.
— Если ты убьешь Моргана Фримантла, клуб, конечно, будет сожалеть,
но члены его в сердце своем горевать не станут. Запросишь слишком много,
они откажутся, и ты можешь вообще ничего не получить. Только будешь рисковать
попасть в тюрьму за убийство. — Я говорил спокойно, не стараясь его
убедить, просто перечислял неучтенные факторы.
— Это был ты, — резко сказал он. — Это ты заставил меня шесть недель
ждать выкупа за Алисию Ченчи. Если бы я не стал ждать, не снизил бы
выкуп, я ничего бы не получил. Мертвая девушка бесполезна. Теперь я понимаю,
чем ты занимаешься. — Он помолчал..-- На сей раз я победил тебя.
Я не ответил. Я знал, что крепко подцепил его на крючок основной дилеммы
похитителей: получить ли то, что он может получить, или рисковать,
настаивая на своем? Я полагал, что Жокейский клуб поворчит, но заплатит в
конце концов полмиллиона фунтов, что означает по пять тысяче члена клуба,
если я не ошибался насчет их количества. Мы в "Либерти Маркет", думаю, посоветовали
бы им согласиться на что-то вроде этой суммы. Это пять процентов
от первоначального требования. Расходы на похищение наверняка были высоки,
и слишком сильно стараться сбить барыш до нуля будет опасно для жертвы.
При удачном стечении обстоятельств мы сДжузеппе-Питером в конце концов
добились бы разумной суммы выкупа за Моргана Фримантла, и старший распорядитель
спокойно бы вернулся домой. В целом, именно ради этого я и приехал
в Америку. А уж что касается меня... это зависит от того, насколько
Джузеппе-Питер уверен в том, что ему удастся исчезнуть... и как он ко мне
относится... и считает ли он меня угрозой для своей жизни. А я буду ему угрозой.
Буду.
Я не видел причины, почему он должен освободить меня. Будь на его
месте, я не стал бы этого делать.
Я отбросил эту невыносимую мысль. Пока Морган Фримантл жив в своем
плену, буду жить и я... возможно.
— Завтра, — сказал Джузеппе-Питер, — когда я приду, ты наговоришь
на пленку, что на следующей неделе, в среду, я отрежу Фримантлу один палец,
если они не выложат три миллиона фунтов.
Он еще раз окинул меня долгим оценивающим взглядом, словно мог увидеть
мою уверенность, мою слабость, мои страхи, мое знание. Я ответил ему
прямым взглядом, увидев в нем свое отражение — демона, который таится в
каждом человеке.
Верно, мы были похожи. Во многом. Не только возрастом, сложением, физической
силой. Мы были организаторами. Мы строили планы. Каждый по-своему
искал битвы. Одной и той же битвы... но мы были по разные стороны фронта. У
нас было одно и то же основное оружие — ложь, угрозы и страх.
Но я пытался восстановить то, что он украл. Там, где он походя оставлял
пустыню, я старался все отстроить заново. Он унижал свои жертвы — я
старался исцелить их. Его радость была в том, чтобы похищать их, моя --
чтобы освобождать. Моя обратная сторона...
Как и прежде, он резко повернулся и ушел, а я остался. Мне страшно
хотелось позвать его, умолить задержаться, чтобы просто поговорить. Я не
хотел, чтобы он уходил. Я хотел его общества, враг он или нет.
Я бесконечно устал от этой лужайки, от этого дерева, от этой грязи,
от этого холода и этих наручников. Впереди были двадцать четыре пустых часа,
пустынный пейзаж, одиночество, неудобство и неизбежный голод. Снова начался
дождь. Косой проливной дождь с ветром. Я вывернул руки, схватился за
ненавистное дерево, пытаясь тряхнуть его, изуродовать его, в ярости своей
ища выход жгучему, невыносимому отчаянию.
Этого, холодно подумал я, сразу не выплеснешь. Если я буду так продолжать,
я просто сломаюсь. Я опустил руки. Закрыв глаза, поднял лицо к небу
и сосредоточился только на том, чтобы пить.
Мертвый лист упал мне в рот. Я выплюнул его. Другой упал мне на лоб.
Я откры
...Закладка в соц.сетях
