Жанр: Детектив
След хищника
...остью. Пучинелли проследил, как бандитов отвели в пустую
машину, а девочка вернулась к родителям. Затем он как ни в чем не бывало
опять подошел к открытой двери "Скорой", словно бы выходил пройтись.
Он поблагодарил того, кто вел переговоры, психиатров и кивком попросил
меня выйти за ним. Я так и сделал. Мы перешли через улицу, вошли в двери
дома и поднялись по каменной лестнице. ,
— Этот громила, --сказал Пучинелли, показывая вверх, — был здесь,
прямо наверху, на седьмом этаже, где лестница выходит на крышу. Я не сразу
нашел его. Но мы, естественно, забаррикадировали эту дверь. Он не смог выйти.
--Он буянил?
Пучинелли рассмеялся.
— Он сидел на лестнице, держа девочку на коленях, и рассказывал ей
сказку.
— Что?
— Когда я поднялся по лестнице с пистолетом наготове, шоу уже было
окончено, и он это понимал. Я сказал ему, чтобы он шел на улицу. Он ответил,
что хочет еще немного тут побыть. Сказал, что у него самого ребенок
такого же возраста и что он уже никогда не сможет посидеть с ним на коленях.
Душещипательная, история, подумал я.
— И что ты сделал?
— Сказал ему спускаться немедленно.
Это "немедленно", однако, затянулось довольно надолго. Пучинелли, как
и все итальянцы, был чадолюбив, и, как я понимают, карабинеры тоже бывают
сентиментальны.
— Этот бедный папаша, — сказал я, — похитил чью-то дочь и застрелил
чьего-то сына.
— У тебя сердце ледяное, — ответил Пучинелли. Он пошел впереди меня
в ту квартиру, которую осаждали четыре с половиной дня. Жара и вонь там
стояли неописуемые. Сказать, что тут было грязно, значит не сказать ничего.
В квартире нестерпимо воняло потом и гниющими объедками. Кроме того, в трех
маленьких комнатах валялись совершенно неприличные кучи тряпок и лохмотьев,
а также газеты — младенец, которого чистило в оба конца, не только орал.
— Как только они это терпели? — изумился я. — Вымыть, что ли, не
могли?
— Мать хотела. Я слышал, как она просила. Они не позволили ей.
Мы с трудом прокладывали себе дорогу через этот бардак. Кейс с выкупом
нашли почти сразу же — он лежал под кроватью. Насколько я мог судить,
содержимое было в целости и сохранности. Это хорошая новость для Ченчи. Пучинелли
кисло посмотрел на пачки банкнот и начал искать рацию.
У самих владельцев квартиры было радио — оно открыто стояло на телевизоре,
но Пучинелли покачал головой, сказав, что это уж слишком просто. Он
начал методические изыскания и наконец нашел рацию на кухне в коробке
из-под макарон.
— Вот она, — сказал он, смахивая в сторону макароны ракушки. — С
наушниками.
Маленькая, но сложная "уоки-токи", с убирающейся антенной.
— Не сбей частоту, — сказал я.
— Я не вчера родился.
Да и тот, кто передавал указания, думаю, тоже.
— Он мог не все продумать.
— Мог. Все преступники иногда маху дают, иначе мы никогда бы не поймали
никого. — Он тщательно обмотал провод с наушниками вокруг рации и положил
ее у двери.
— Как думаешь, — спросил я, — какой у нее диапазон?
— Не больше нескольких миль. Я выясню. Но, думаю, все равно слишком
большой, чтобы нам это помогло.
Оставались еще пистолеты. Это было просто — Пучинелли нашел их на
подоконнике, когда велел поднять один из прожекторов, чтобы дать нам побольше
света.
Мы оба посмотрели из окна вниз. "Скорая" и заграждения все еще были
на месте, хотя драма уже закончилась. Я подумал, что прежнее скопище полицейских
машин и вооруженного до зубов народу, спрятавшегося за ними, представляло
собой страшноватое зрелище. Вместе с жарой, младенцем, прожекторами
и вонищей это наверняка держало бандитов на грани.
— Он в любой момент мог бы тебя застрелить, — сказал я, — пока ты
шел по улице.
— Я решил, что он не будет стрелять,-- бесстрастно сказал он. — Но
когда я крался по лестнице, — он криво улыбнулся, — тут уж я засомневался.
Он по-свойски кивнул мне, пусть и сухо, и ушел, сказав, что позаботится,
чтобы выкуп привезли, и пошлет людей забрать и зарегистрировать пистолеты
и рацию.
— Ты останешься здесь? — спросил он.
Я поморщился.
— На лестнице снаружи посижу.
Он улыбнулся и пошел прочь, а потом, как и полагается, пришли полицейские.
Я сопровождал выкуп до банка, выбранного Пучинелли, проследил за
перевозкой вплоть до хранилища и взял расписку у банка и карабинеров. Затем,
отправившись за машиной Ченчи, по пути я сделал обычный звонок с переводом
оплаты на абонента в Лондон. Отчеты о проделанной работе должны были
поступать регулярно, а в ответ я получал полезные плоды коллективной мысли
нашего офиса.
— Девушка дома, — отчитался я. — Осада окончена. Первый выкуп цел.
А что мне будет за второй?
— Завтра утром разберемся.
— Ладно.
Они хотели узнать, когда я вернусь.
— Через два-три дня, — ответил я. — Зависит от девушки.
ГЛАВА 5
Алисия проснулась вечером, совершенно разбитая. Ченчи взлетел по лестнице
наверх, чтобы заключить ее в объятия, и вернулся вниз с глазами на
мокром месте, сказав, что она все еще никак не может проснуться окончательно
и поверить, что она дома.
Я не видел ее. Илария по предложению тетушки Луизы проспала всю ночь
на поставленной в комнате Алисии еще одной постели. Похоже, она была искренне
рада возвращению сестры. Утром она спокойно спустилась к завтраку и
сказала, что Алисия чувствует себя плохо и не хочет вылезать из ванной.
— Почему? — испуганно спросил Ченчи. — Говорит, что она грязная.
Уже дважды вымыла волосы. Говорит, что от нее воняет.
— Но ведь это не так, — запротестовал он.
— Не так. Я ей сказала. Эффекта никакого.
— Дайте ей немного бренди и флакон духов, — посоветовал я.
Ченчи непонимающе уставился на меня, а Илария хмыкнула:
— Почему бы и нет?
Она пошла отнести все это сестре. Сегодня утром она держалась куда
свободнее, чем все время прежде, как будто освобождение сестры стало освобождением
и для нее.
К полудню приехал Пучинелли со стенографистом. Алисия спустилась к
нему. Стоя в холле рядом с Пучинелли, я смотрел на нерешительно спускающуюся
по лестнице фигурку и прямо-таки ощущал ее неодолимое желание спрятаться.
Она остановилась, не дойдя до конца лестницы четыре ступеньки, и оглянулась,
но Иларии, которая ходила позвать ее, нигде не было.
Ченчи шагнул вперед и обнял ее за плечи, вкратце объяснив, кто я такой,
и сказав, что Пучинелли хочет знать все, что с ней произошло, надеясь
найти в этом ключ, который поможет ему арестовать виновных. Она слегка кивнула.
Лицо ее было бледным. Я видел жертв похищений, которые при возвращении
домой впадали в буйную радость, в истерику, в апатию — все это было
шоком. Состояние Алисии как раз подходило для подобного случая — смесь робости,
отстраненности, слабости, облегчения и страха.
Волосы ее были еще влажными. На ней были футболка и джинсы. Никакой
косметики. Она казалась беззащитной шестнадцатилетней девочкой, только что
оправившейся от болезни, девочкой, которую я видел раздетой. Но уж на что
она точно не была похожа, так на любимицу всех европейских ипподромов, чье
лицо не сходило с обложек журналов.
Ченчи отвел ее в библиотеку, и мы расселись по креслам.
— Пожалуйста,-- сказал Пучинелли, — расскажите нам о том, что случилось.
С самого начала.
— Я... это было, кажется, так давно... — Она говорила, обращаясь по
большей части к отцу, изредка поглядывая на Пучинелли и вовсе не глядя на
меня. Она все время говорила по-итальянски, хотя медленно и с частыми паузами,
так что я легко понимал ее. На миг в голове промелькнула мысль, что
я после приезда изрядно поднаторел в итальянском и лишь теперь это заметил.
— Я скакала на местном ипподроме... но ты же знаешь.
Ченчи кивнул.
— Я выиграла скачку, что была в шесть. Но результат оспорили... Теперь
кивнули уже оба — и Ченчи, и Пучинелли. Помощник, не поднимая глаз,
сосредоточенно стенографировал.
— Я поехала домой. Я думала об Англии. О том, как буду скакать на
Брунеллески в Дерби... — Она замолкла. — Он выиграл?
Ее отец растерянно посмотрел на нас. Вряд ли после ее исчезновения он
заметил бы даже пришествие марсиан.
— Нет, — ответил я. — Пришел четвертым.
— О, — рассеянно сказала она, а я не стал объяснять, что знаю, какой
пришла лошадь, только потому, что на ней должна была скакать она. Обычное
любопытство и ничего больше.
— Я была уже... я уже видела дом. Почти у ворот. Я сбросила скорость,
чтобы повернуть.
Классическое место для похищения — у самого дома жертвы. У нее была
красная спортивная машина, кроме того, она в тот день ехала, опустив крышу,
как всегда делала при хорошей погоде. Услышав это, я подумал, что некоторые
люди в прямом смысле слова облегчают задачу похитителям.
— Тут ко мне подъехала машина... Я ждала, пока она проедет, чтобы
повернуть к дому... но она не проехала, она вдруг остановилась между мной и
воротами, загородила дорогу... — Она замолчала и с мучительным беспокойством
посмотрела на отца. — Я ничего не смогла сделать, папа. Правда.
— Милая, дорогая моя... — Казалось,, даже сама мысль удивила его.
Он не видел, как я, верхушки айсберга, который называется комплексом вины.
Но ведь он не так часто, как я, с этим сталкивался.
— Я не могла понять, что они делают, — продолжала она. — Затем
вдруг все двери той машины сразу открылись, и оттуда выскочили четверо...
все в этих ужасных масках... правда, ужасных... маски демонов и чудовищ. Я
подумала, что они хотят меня ограбить. Бросила им свой кошелек и попыталась
дать задний ход... а они запрыгнули в мою машину... просто запрыгнули... --
Она замолчала. Слишком разволновалась. — Все было так быстро, — виновато
говорила она. — Я ничего не смогла сделать...
— Синьорина, — спокойно сказал Пучинелли, — тут нечего стыдиться.
Если бандиты хотят кого-нибудь похитить, то они это делают. Даже вся охрана
Альдо Моро не смогла им помешать. А тут молодая девушка в открытой машине...
— Он выразительно пожал плечами, даже не считая нужным закончить
предложение. По крайней мере, на некоторое время она успокоилась.
Месяцем раньше в частном разговоре он сказал мне, что любая богатая
девушка, которая разъезжает в открытой спортивной машине, просто провоцирует
грабителей и насильников.
— Я не хочу сказать, что они не похитили бы ее так или иначе, но она
вела себя глупо. Она просто облегчила им задачу.
— Мало радости в жизни, если тебе двадцать три, если ты достиг успеха
и не можешь позволить себе покататься в солнечный денек в открытой спортивной
машине. Что бы ты ей посоветовал — ездить в закрытом почтенного
возраста автомобиле с запертыми дверьми?
— Да, — ответил он. — Да и ты тоже, .если бы твою фирму насчет
этого спросили. Вам за такие советы и платят.
— Довольно верно.
Алисия продолжала:
— Они надели мне на голову мешок... от него шел какой-то сладкий запах...
— Сладкий? — спросил Пучинелли.
— Понимаете, как эфир. Хлороформ. Что-то вроде этого. Я пыталась
сопротивляться... они держали меня за руки... вроде бы подняли меня...
больше ничего не помню.
— Они вытащили вас из машины?
— Наверное. Должны были.
Пучинелли кивнул. Ее машину нашли в доброй миле от дома, на стоянке у
фермы.
— Я проснулась в палатке, — сказала Алисия.
— В палатке? — растерянно спросил Ченчи.
— Да....ну... она стояла в комнате, но я не сразу это поняла.
— Что за палатка? — спросил Пучинелли. — Опишите.
— О... — Она слабо пошевелила рукой. — Я каждый стежок могу описать.
Зеленый брезент. Около двух с половиной квадратных метров... чуть
меньше. Стенки были...я не могла в ней встать. Каркасная палатка.
— У нее был пол. Очень плотная ткань. Серая. Водонепроницаемая, наверное,
хотя это не имеет значения...
— Что случилось, когда вы проснулись?-- продолжал Пучинелли.
— Один из них стоял возле меня на коленях и бил меня по щекам. Сильно.
"Давай, — говорил он. — Давай". Когда я открыла глаза, он заворчал на
меня и сказал, что я должна повторить несколько слов и потом могу снова
спать.
— Он был в маске?
— Да... морда черта... оранжевая... вся в бородавках.
Мы все знали, что это были за слова. Мы все их не раз слышали, снова
и снова прокручивая первую пленку. "Это Алисия. Пожалуйста, сделайте, как
они говорят. Иначе меня убьют". Голос был пьяным от наркотиков, но все же
узнаваемым.
— Я понимала, что говорю, — сказал она. — Я поняла, когда окончательно
проснулась... но когда я говорила эти слова, все у меня в голове
плыло. Я и маски-то толком не могла рассмотреть... я просто отключалась и
просыпалась снова.
— Вы когда-нибудь видели кого-нибудь из них без маски? — спросил
Пучинелли.
Еле заметная улыбка скользнула по ее губам.
— Я больше никого из них не видела, даже в масках. Вообще никого.
Первым человеком, которого я увидела с того самого дня, была тетушка Луиза...
Она сидела у моей кровати... вышивала... и я подумала, что сплю...
— На глаза ее неожиданно навернулись слезы. — Они сказали, что, если я
увижу их лица, они меня убьют. Сказали, чтобы я и не пыталась увидеть их...
— Она сглотнула комок. — Ну... я и не... пыталась...
— Вы поверили им?
Молчание. Затем она сказала "да" с такой уверенностью, что мы как наяву
представили то, что ей пришлось пережить. Ченчи; который и сам верил в
эти угрозы, был просто потрясен. Пучинелли твердо заверил ее, что, по его
мнению, она была права. Я тоже так думал, хотя об этом и не говорил.
— Они сказали... что я в целости и сохранности попаду домой, если
буду вести себя тихо... и если вы за меня заплатите. — Она попрежнему старалась
не плакать. — Папа...
— Дорогая моя... я все бы отдал! — Он сам, того гляди, готов был
разрыдаться.
— Да, — сухо подтвердил Пучинелли. — Ваш отец заплатил.
Я посмотрел на него.
— Он заплатил, — повторил он, твердо глядя на Ченчи. — Сколько и
где — знает только он. Иначе вас бы не освободили.
— Я был рад тому,, что мне выпал шанс, после того, как ваши люди...
— защищаясь, заговорил Ченчи.
Пучинелли быстро прокашлялся и сказал:
— Продолжим. Синьорина, опишите, пожалуйста, как вы жили последние
шесть недель.
— Я не знала, сколько времени это тянулось, пока тетя Луиза мне не
сказала. Я потеряла счет времени... столько дней... да это и не имело значения.
Я спрашивала, почему так долго, но они не отвечали. Они никогда не
отвечали. Не было смысла спрашивать... но я иногда все же спрашивала, чтобы
услышать собственный голос. — Она замолчала. — Странно разговаривать так.
Я целые дни вообще ничего не говорила.
— А они говорили с вами, синьорина?
— Они давали приказы.
— Какие?
— Забрать еду. Выставить... парашу... — Она осеклась, затем сказала:
— В этой комнате все это так дико звучит...
Она обвела взглядом благородные книжные шкафы, возвышавшиеся до самого
потолка, обитые шелком кресла, бледный китайский ковер на мраморном полу.
Каждая комната в этом доме была полна непринужденной атмосферы благополучия,
старинных вещей, стоявших тут десятилетиями, сокровищ, уже воспринимаемых
как должное. За свою карьеру жокея она, наверное, не раз жила в бедных
комнатенках, но сейчас она взирала на свои корни, как я понимал, свежим
взглядом.
— В палатке, — сказала она покорно, --был кусок пенополиуретана, на
котором я спала, и еще кусок поменьше, вместо подушки. Там еще была параша...
обыкновенная бадья, как в конюшнях. Больше ничего. — Она помолчала.
— С одной стороны палатки была "молния". Она открывалась только на пятнадцать
сантиметров... выше она была заклинена. Они говорили мне, когда ее
расстегнуть, и я находила там еду...
— Вы могли видеть из палатки комнату? — спросил Пучинелли. Она покачала
головой.
— За "молнией" была еще одна палатка... но слегка провисшая вроде
бы... в смысле, установленная не так, как другая палатка для жилья... --
Она помолчала. — Они велели мне и не пытаться проникнуть в нее. — Снова
молчание. — Еда всегда стояла так, что я легко могла ее достать. Прямо за
"молнией".
— Что за еда? — спросил Ченчи, глубоко встревоженный.
— Макароны. — Молчание. — Иногда горячие, иногда холодные. С подливой.
Думаю, консервированные. Короче, — устало сказала она, — их приносили
два раза в день. И со второй порцией обычно бывали снотворные таблетки.
Ченчи было негодующе выкрикнул что-то, но Алисия сказала:
— Мне было все равно. Я просто глотала их... все лучше, чем
бодрствовать.
Повисло молчание. Затем Пучинелли сказал:
— Вы слышали что-нибудь, что могло бы помочь нам обнаружить, где вас
держали?
— Слышала? — Она рассеянно посмотрела на него. — Только музыку.
— Какую?
— Ох... записи. Запись, все время одну и ту же.
— Что это была за музыка?
— Верди. Оркестровые произведения, без голоса. Три четверти пленки
— Верди, затем поп-музыка. И тоже без пения.
— Вы можете записать все музыкальные фрагменты по порядку?
Она слегка удивленно посмотрела на него, но ответила:
— Да, наверное. Я знаю все названия.
— Если вы сделаете это сегодня, я пришлю человека за списком.
— Хорошо.
— Вам что-нибудь еще приходит в голову?
Она тупо уставилась в пол. Тонкое ее лицо было полно усталости --
сейчас, после освобождения, мыслительные усилия были для нее еще слишком
утомительны. Затем она сказала:
— Раза четыре мне велели зачитать вслух несколько предложений, причем
каждый раз говорили, чтобы я упомянула чтонибудь из моего детства, о
чем мог бы знать только мой отец, чтобы он поверил, что я еще... что со
мной все хорошо.
Пучинелли кивнул.
— Вы читали из ежедневных газет.
Она покачала головой.
— Это были не газеты. Просто предложения, напечатанные на обыкновенной
бумаге.
— Эти бумажки оставались у вас?
— Нет... они приказывали мне передавать их после прочтения сквозь то
отверстие. — Она помолчала. — Они выключали музыку только тогда, когда
записывали меня.
— Вы видели микрофон?
— Нет... но я четко слышала сквозь палатку, как они разговаривают,
потому я думаю, что они записывали меня снаружи.
— Вы могли бы припомнить их голоса?
Она невольно вздрогнула.
— Два — да. Они больше всего говорили. Но были и другие. Тот, что
делал записи... я узнаю его. Голос был такой... холодный. Второй был такой
отвратительный... казалось, он наслаждается этим... но хуже всего он был в
самом начале... или я привыкла, и мне стало все равно. Затем был один, который
все время извинялся... "Прошу прощения, синьорина", — говорил он,
когда приносил еду. А один просто ворчал... Никто из них не отвечал, когда
я говорила.
— Синьорина, — сказал Пучинелли, — если мы прокрутим вам одну из
тех записей, что получил ваш отец, вы скажете нам, если узнаете голос?
— О... — Она сглотнула. — Да, конечно.
У него с собой был маленький магнитофон и копии записей. Она опасливо
смотрела, как он вставляет кассету и нажимает на кнопку. Ченчи крепко взял
ее за руку, словно мог защитить ее от того, что ей предстояло услышать.
— Ченчи, — послышался ЕГО голос, — ваша дочь Алисия у нас. Мы вернем
ее после того, как вы заплатите пятнадцать миллиардов лир. Послушайте
голос своей дочери.
Щелчок. Затем голос Алисии. Потом снова ОН:
— Поверьте ей. Мы ее убьем, если вы не заплатите. Не тяните. С карабинерами
не связывайтесь, иначе вашу дочь изобьют. Мы будем бить ее за каждый
день опоздания, а также...
Пучинелли решительно нажал кнопку, резко и безжалостно отсекая самые
страшные, мерзкие угрозы. Алисию и так трясло, она едва могла говорить. Она
коротко и выразительно кивала.
— Вы можете поклясться?
— Д-да...
Пучинелли методично убрал магнитофон.
— На всех записях один и тот же мужской голос. Мы провели экспертизу
голоса, чтобы быть уверенными.
У Алисии пересохло во рту, она с трудом сглотнула слюну.
— Они меня не били. Даже не угрожали. Они ничего подобного не говорили.
Пучинелли кивнул.
— Угрозы были для вашего отца.
— Папа, — с напряженным волнением сказала она, — ты же не заплатил
столько? Это же все... ты же не мог...
Он ободряюще покачал головой.
— Нет-нет, ничего подобного. Не волнуйся... успокойся...
— Простите, — сказал я по-английски. Все удивленно повернулись ко
мне — словно вдруг обои заговорили.
— Синьорина, — спросил я, — вас ни разу не перевозили с места на
место? Особенно четыре-пять дней назад?
Она покачала головой.
— Нет.
Однако ее уверенность поколебалась, и, нахмурившись, она сказала:
— Я все время была в палатке. Но...
— Что "но"?
— Последние несколько дней чувствовался запах свежего хлеба, как в
пекарне, и свет был вроде бы ярче... Но я подумала, что они, наверное,
отодвинули занавески... хотя я вообще-то мало о чем думала. В смысле, я так
много спала... так было лучше...
— Свет, — спросил я, — был дневной?
Она кивнула.
— В палатке было довольно темно, но мои глаза к этому так привыкли...
они ни разу не включали свет. Думаю, ночью там было темно, но я ночами
всегда спала.
— А вы не думаете, что вы могли спать и когда, положим, они переносили
палатку из комнаты в комнату и снова ее устанавливали?
Она снова нахмурилась.
— Не так давно был день, когда я вообще едва проснулась. Было уже
темно, и я чувствовала себя плохо... как вчера, когда я пришла в себя: и,
Господи, — горячо воскликнула она, — как же я рада быть здесь, так отчаянно
благодарна... Даже слов не нахожу. — Она уткнулась отцу в плечо, а он
погладил ее по волосам, и глаза у него покраснели.
Пучинелли встал, официально попрощался с отцом и дочерью и вышел
вместе со мной и стенографистом.
— Я могу вернуться, но, кажется, на сегодня довольно. — Он вздохнул.
— Она так мало знает. Мало полезного. Похитители были очень осторожны.
Если выяснишь еще что-нибудь, Эндрю, скажешь мне?
Я кивнул.
— Какова была величина выкупа? — спросил он. Я улыбнулся.
— Список номеров банкнот будет сегодня. Я передам его тебе. Кстати,
у вас есть система "Айдентикит", как в Англии?
— Да, что-то вроде этого.
— Думаю, я мог бы составить портрет одного из похитителей. Не тех,
кто был в осаде. Если ты хочешь.
— Если я хочу! Где ты его видел? Откуда знаешь, что он из них?
— Я видел его дважды. Я расскажу тебе, когда принесу списки.
— Когда? — требовательно спросил он.
— Когда приедет курьер. В любую минуту.
Курьер прибыл, когда Пучинелли садился в машину, потому я снова попросил
напрокат "Фиат" и поехал за ним в управление. Соединив контуры голов
с глазами, ртами, подбородками и линией волос, я остановился на двух .изображениях.
— Ты мог видеть его сам из "Скорой" в ту ночь, когда началась осада,
— сказал я.
— У меня других забот хватало.
Я кивнул и добавил к портрету уши.
— Он молод. Трудно сказать, сколько ему лет... однако не меньше
двадцати пяти. Вероятно, где-то чуть за тридцать.
Я закончил лицо и профиль, но меня портрет не: удовлетворял, и Пучинелли
сказал, что вызовет художника, который нарисует так, как я хочу.
— Он работает в цвете. И очень быстро.
Он позвонил, и получаса не прошло, как художник явился. Толстый, ворчливый,
воняющий чесноком и почесывающийся, он жаловался на то, что его
сорвали с места во время сиесты. Кто в здравом уме работает в два часа пополудни?
Он разочарованно воззрился на результат моих усилий, вытащил из
кармана толстый. карандаш и быстро начал делать наброски на листе; Каждые
несколько секунд он останавливался и, подняв брови, смотрел на меня, ожидая
комментариев.
— Голова круглее, — сказал я, показывая руками. — Прилизанная
круглая голова.
На листе возникла круглая голова.
— Дальше?
— Рот... малость тонковат. Нижняя губа чуть полнее.
Он остановился, когда я уже не мог представить никаких изменений, и
показал результат своих трудов Пучинелли.
— Вот этот человек — такой, каким его запомнил ваш английский приятель,
— фыркнул он. — Воспоминания обычно подводят, не забывайте.
— Спасибо, — ответил Пучинелли. — Иди, снова ложись спать.
Художник хрюкнул и ушел.
— Что с Лоренцо Травенти? — спросил я.
— Сегодня был еще жив.
— Хорошо, — с облегчением сказал я. В первый раз хоть что-то хорошее.
— Мы предъявили похитителям обвинение в покушении на убийство. Они
протестуют. — Он пожал плечами. — Пока отказываются говорить что-либо о
похищении, хотя, естественно, мы сказали им, что, если они выведут нас на
остальных, им скостят срок. — Он взял рисунки. — Я покажу их этим двоим.
Они будут в шоке. — По лицу его скользнула плотоядная усмешка-- сейчас это
был прирожденный полицейский, готовый в любое мгновение спустить курок. Я
видывал такое выражение на лицах других людей в форме и не презирал их за
это. После напряжения последних недель он заслужил это удовольствие.
— Да, рация, — сказал, повернувшись было, Пучинелли.
— Да?
— Она может вести передачу и прием на частотах самолетов.
Я моргнул.
— Это ведь необычно, правда?
— Не совсем обычно. Оказалось к тому же, что это международная аварийная
частота... которая все время прослушивается, и на ней явно не ловили
никаких переговоров между бандитами. Мы сегодня утром проверяли аэропорт.
Я разочарованно покачал головой. Пучинелли вышел, горя желанием показать
рисунки подследственным, а я вернулся на виллу.
— Ничего, если я кое о чем спрошу? — обратилась ко мне Алисия.
— Давайте.
— Я спрашивала папу, но он не отвечает, что само по себе ответ. --
Она помолчала. — Когда вы меня нашли, на мне было надето хоть что-нибудь?
— Пластиковый плащ,-- сухо ответил я.
— Ох.
Не могу сказать, понравился ей мой ответ или нет. Некоторое время она
размышляла, затем сказала:
— Я проснулась здесь одетой... я сто лет уже не носила одежды. Тетя
Луиза с Иларией сказали, что не знают, что случилось. Это папа меня одел?
Потому он так ра
...Закладка в соц.сетях
