Жанр: Детектив
По рукоять в опасности
... рукоятки их опирались не на прочное дно сумки, а
погружались в широкую чашу, завернутую в серую материю и спрятанную в сумке. Да,
это было украшенное драгоценными камнями золотое сокровище, изготовленное
Максимом в 1867 году.
Мы весело завершили игру, и в здании клуба я насухо вытер деревянные и
металлические части клюшек и стоймя расположил их в сумке, которую спрятал в
шкафчик. Клюшки, как часовые, охраняли "Золотой кубок короля Альфреда".
В верхней части моей сумки для гольфа жесткие перегородки отделяли одну клюшку
от другой, чтобы те не задевали и не могли повредить одна другую. Вот почему мне
пришлось купить сумку, у которой можно было отстегивать дно (для чистки). В
замке я проделал это и вложил туда "Кубок короля Альфреда". Сумка пришлась ему
как раз впору. На тот случай, если сломается "молния" и дно нельзя будет
отделить или снова присоединить к сумке, магазин давал гарантию, что заменит
неисправную сумку, поэтому я не опасался никакого "прокола".
Безликая дверца шкафчика была анонимна и ничем не отличалась от дверец всех
других шкафчиков клуба. Переобувшись, я поставил снятую обувь на полку и запер
шкафчик. В замок мы с Джеймсом вернулись в отличном настроении.
С утра следующего дня моя жизнь в хижине вошла в прежнюю колею и благодаря
новому матрацу и креслу стала даже комфортнее, чем была раньше. Возле дома стоял
взятый напрокат джип, безупречно работал мобильный телефон, на мольберте передо
мной стоял освобожденный от покровов портрет Зои Ланг.
С тем чувством, которое испытываешь, вернувшись после долгой отлучки домой, я
достал необходимые мне краски, мастихином и кистью проверил их плотность и начал
работу. Я еще сильнее затемнил задний план, добавив тени, возникшие в моем
воображении, пока я разъезжал туда-сюда, отвлекаемый от своих занятий другими
делами. Потом я постарался оживить лицо и водянистую поверхность глаз.
Женщина на холсте ожила, насколько мне это удалось.
В пять часов вечера, когда освещение еле уловимо изменилось, я отложил в сторону
кисти, отмыв их от красок в последний раз за этот день, и удостоверился, что все
крышки на тюбиках и баночках закрыты - привычка, ставшая для меня столь же
естественной, как дыхание. Затем я зажег лампу, поставил ее возле окна и извлек
на свет Божий волынку, с которой отправился на скалистый склон горы и поднимался
по нему вверх, пока хижина не осталась далеко внизу.
Давно уже не играл я на волынке. Сейчас собственные пальцы показались мне
заржавевшими. Но постепенно прежнее умение вернулось, и я заиграл старинную
жалобную песню, сложенную еще до наступления времен принца Карла-Эдуарда.
Печаль, объявшая Шотландию задолго до рождения этого принца, неукротимый дух
независимости, который не смог изгнать никакой Акт об унии, все тайные помыслы
кельтов пульсировали в старинной простой и постоянно повторяющейся мелодии,
рождавшей в душе скорее горечь, чем надежду.
Играть эти жалобные песнопения - вариации для волынки - я научился еще в
детстве. Мною при этом двигала весьма далекая от романтики мысль, что
медлительность этих мелодий оставляет мне достаточно времени, чтобы извлекать из
волынки звуки, лишенные фальши. Позднее я осилил и марши. Но жалобная мелодия
сейчас больше соответствовала тем идеям, которые я стремился выразить в портрете
Зои Ланг. И я стоял в горах Монадлайт, пока не взошла луна, и играл что-то
среднее между старинным мотивом, известным под названием "Мытарства короля", и
моей собственной импровизацией на тему этой мелодии. Как хорошо, думал я, что
здесь нет моего старого учителя и не надо бояться, что он услышит фальшивые ноты
и писклявые звуки, время от времени издаваемые волынкой.
Шотландские заунывные мелодии можно играть целыми часами, но прозаическое
ощущение голода - в моем случае - обычно обрывало их. Так было и сейчас, и я
вернулся в свою хижину в приятном меланхолическом настроении и с удовольствием
приготовил и съел ужин.
В горах я всегда просыпался рано, даже зимой, когда солнце не спешит подниматься
над горизонтом. На следующий день я чуть свет уже сидел перед мольбертом,
наблюдая, как медленно меняется освещение изображенного мною лица. Передо мной
почти зримо проявлялась личность Зои Ланг. Увидит ли кто-нибудь еще, думал я,
это постепенное рождение и раскрытие ее индивидуальности? Если этот портрет
удастся мне и его вывесят в какой-нибудь картинной галерее, зрители, проходя
мимо него при ярком освещении, сочтут этот эффект трюком фокусника: вот женщина
кажется молодой, а вот уже нет.
Когда дневной свет окончательно набрал силу, я все еще сидел, удобно устроившись
в своем новом кресле, и пытался пробудить в себе необходимую смелость, чтобы
продолжить работу. Воображать себе что-то и осуществить то, что рисует твое
воображение, - это не одно и то же. И если я не напишу того, что создало мое
воображение, то пойму, что смелости мне недостает, что творчески я бессилен,
пусть даже портрет незнакомой женщины, стоящий сейчас передо мной, кому-то и
покажется законченным и искусным.
Перед отъездом из Лондона я обшарил кухню в доме Айвэна и матери в поисках остро
заточенного ножа и в конце концов остановил свой выбор не на ноже, а на
термометре для мяса. У этого инструмента оказалось острие, кончик которого
способен был и резать, и царапать. Это острие полагалось втыкать в мясо. Круглый
диск с цифрами, из которого оно торчало, показывал температуру и уровень
готовности мяса: недожаренное, средней готовности, готовое.
- Конечно, ты можешь взять термометр с собой, но зачем он тебе? - удивилась моя
мать.
- Эта штука прочна и царапается. А диск - хорошая рукоятка. Ничего лучше мне и
не надо.
Мать снисходительно улыбнулась: еще одно чудачество ее странного сына.
Так у меня появился этот превосходный инструмент. И освещение у меня было, и что
делать - я знал.
Но пока что я сидел неподвижно, и меня била нервная дрожь.
Вот он - сделанный карандашом рисунок. Портрет Зои Ланг. Здесь она такая, какая
есть на самом деле. Ее лицо освещено под тем же углом, что и на портрете,
который стоит передо мной на мольберте. Это должно облегчить задачу.
Надо увидеть старое лицо сквозь молодое.
Я должен представить это второе лицо ясно, отчетливо, безошибочно. Я должен
увидеть его сквозь душу этой женщины.
Я должен выразить сожаление об ушедшем навсегда времени. Да, выразить сожаление,
но не придавать ему оттенка трагедийности. Стойкость духа в бренном теле - вот
что я должен передать.
Должен - и не могу.
А время шло.
Когда в конце концов я взял в руки термометр для мяса и провел им первую линию,
приоткрывая серый тон портрета, мне казалось, что я уступил какой-то внутренней
силе, подавившей мою волю.
Я начал не с лица, а с шеи. Наверное, это была уловка, попытка обмануть самого
себя. Если мне не по плечу осуществить собственный замысел, то я нарисую потом
какой-нибудь пушистый шарф или ожерелье с драгоценными камнями, чтобы скрыть
свою неудачу.
Внешняя оболочка возраста виделась мне не только в морщинах лица. Нет, она
казалась мне чем-то гораздо большим: темницей, узилищем духа.
Почти бессознательно, подчиняясь инстинкту, я проводил царапающим острием по
краске. Эти серые царапины - цвет плоти, но пусть он будет не более чем фоном.
Эти серые царапины - тюремная решетка. Я нацарапал эту решетку с жестокостью,
которую Зоя Ланг почувствовала во мне. Смягчить жестокость своего замысла, пойти
на компромисс с самим собой я не мог.
Я старался не полагаться на удачу и прослеживал направление каждой линии в своем
воображении, пока передо мной не вырисовывался результат. На это уходило до
получаса времени. Любая ошибка, со страхом осознавал я, может стать
непоправимой. В тот день стояла холодная погода, но я весь взмок от пота.
К пяти часам вечера очертания лица старой Зои Ланг с беспощадной правдивостью
выглянули из ее юной души. Я отложил в сторону кулинарный термометр, несколько
раз согнул и распрямил онемевшие от усталости пальцы, взял мобильный телефон и
вышел из хижины, чтобы пройтись.
Сидя на гранитном валуне и глядя вниз на долину, где, казавшиеся отсюда
крошечными, ползли по автостраде автомобили, я позвонил матери. В трубке
слышалось потрескивание, связь оставляла желать лучшего.
Мать заверила меня, что Айвэн наконец-то избавился от депрессии, стал одеваться
как и прежде, говорит, что больше не нуждается в помощи Вильфреда. Недавно
приходил - нет, прибегал - Кейт Роббистон и остался доволен состоянием своего
пациента. Моя мать тоже была довольна и стала спокойнее.
- Превосходно, - сказал я.
Она спросила, как продвигается моя работа над "кулинарной" картиной.
- Пока между "средней готовностью" и "недожарено", - ответил я.
Мать засмеялась и сказала:
- Как хорошо, что Сам убедил тебя взять мобильный телефон.
Я назвал матери свой номер.
Она была холодна и собранна. Таково было ее обычное состояние.
Я пообещал, что снова позвоню ей послезавтра, в воскресенье, когда закончу
портрет.
- Береги себя, Александр, - сказала мать.
- И ты себя береги, - сказал я. Спустившись вниз, я доел то, что осталось от
ужина, а потом долго сидел возле хижины и думал в темноте о том, что еще
сделать, чтобы портрет Зои Ланг полностью соответствовал тому, что я задумал.
Главное - не слишком углубляться в серый цвет, не повредить контуры чересчур
глубокими серыми царапинами, не забираться в глубину до самого холста, а лишь до
слоя ультрамарина, так, чтобы морщины и дряблость кожи старого лица оказались
смягченными, приглушенными, но в то же время не исчезли совсем, и тогда, если
все это удастся мне, я завершу неуловимо-туманный портрет в серо-синих тонах. И
зритель сумеет увидеть оба портрета - и внутренний, и внешний - порознь, в
соответствии с избранным фокусом, или увидит их одновременно как интерпретацию
того, что неизбежно сопутствует жизни: внешние изменения, предначертанные
временем.
В ту ночь я спал урывками, то и дело пробуждаясь от тревожных сновидений. А
утром я снова наблюдал, как проступает из редеющей темноты лицо Зои Ланг, и
провел день за работой, не давая себе отдыха, пока от напряжения у меня не
разболелись руки и шея. К концу второй половины дня я вплотную приблизился к
тому пределу, за которым кончалось то, что я мог понять и выразить. Теперь
портрету недоставало того же, чего недоставало и мне.
Глаза изображенной мною женщины светились молодостью, откуда бы я ни смотрел на
них. Несколькими синеватыми штрихами я чуть наметил припухлости под нижними
веками и нанес еле уловимую тень увядания на верхние веки, но из этих глаз на
меня смотрела душа Зои Ланг, оставшаяся и в старости молодой.
Настала ночь, а я не мог уснуть, лежал в темноте и думал, что мог бы я сделать
лучше, чем сделал, пока не понял, что думать об этом можно целыми неделями,
месяцами или даже всю жизнь.
Надо бы закрыть портрет простыней и повернуть его лицом к стене. Пусть пройдет
какое-то время, прежде чем я снова взгляну на него. Надо забыть, скольких усилий
стоил мне каждый мазок, каждая царапина... Вот тогда-то, может быть, я и сумею
понять, что мне не удалось. Или весь мой замысел покажется мне заблуждением,
недосягаемой химерой.
Так и не отдохнув, я встал с постели примерно в четыре часа утра и, взяв с собой
волынку, вышел из хижины, замкнув за собой дверь, и полез в гору. Путь мне
освещали звезды, и я остро чувствовал свою малость перед этими такими далекими,
невидимыми горящими мирами, грусть и уныние от сознания своей ничтожности в
безбрежном космосе закрадывались мне в душу, а в голову приходили и такие
неоригинальные мысли, что гораздо легче творить зло, чем добро, пусть даже и
неумышленно.
Как всегда, грусть легко улетучилась, оставив после себя лишь легкое
воспоминание. Я с облегчением позволил ей уйти. Оптимизм - мое врожденное
качество. Если бутылка наполовину пуста, это значит, что она наполовину полна.
На рассвете я играл на волынке марши и быстрые танцы, а не полные грусти и
сожалений мелодии.
Зоя Ланг, реальная, та, что из плоти и крови, жила теперь в старческой телесной
оболочке. И на протяжении всех прожитых ею лет, сохраняясь неизменным,
торжествовал дух этой женщины. Оболочка была лишь панцирем краба, она росла,
затвердевала, менялась и снова росла. Я играл марши в честь этой женщины.
Она никогда не найдет рукояти церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда, если я
захочу помешать этому, но я испытывал к своему врагу более пылкое почтение (еще
немного - и я готов был капитулировать перед ней), чем даже ко многим друзьям.
Я никогда не замечал времени, забираясь на эту гранитную высоту. Серый рассвет
перешел в ясную синеву рождающегося дня, и я лишь тогда решил вернуться в свою
хижину, когда вспомнил, что надо бы что-то приготовить на завтрак. А пока что я
играл на волынке и маршировал на месте, отбивая такт и постепенно до краев
наполняя бутылку оптимизма незамысловатой радостью от сознания, что я нахожусь
здесь, в этой глуши, дышу и вижу окружающий мир, что я живу...
Тоже неплохо, в конце концов, подумал я.
В какой-то момент мне показалось, что к гудению моей волынки все сильнее
примешивается непривычный жужжащий звук, а потом над гребнем горы позади меня
вдруг взмыл вертолет и пролетел у меня над головой, совсем заглушив волынку.
Я перестал играть. Вертолет медленно снижался кругами. И пока я чертыхался из-за
его нахального рева и размышлял, чего ради прилетел он в это безлюдное место, да
еще в такую рань и в воскресенье, вертолет стал быстро спускаться вниз, подобно
соколу, заметившему добычу.
И тут я похолодел от ужаса. А что, если эта добыча - моя хижина? Я сел и, держа
волынку у себя на коленях, стал присматриваться к вертолету.
Описав в воздухе еще один круг, вертолет приблизился к хижине с фронтальной ее
стороны и, почти касаясь земли, завис там над небольшой ровной площадкой, после
чего скользнул по воздуху немного в сторону и оказался сбоку от моего нового
джипа, где и приземлился.
Шум пошел на убыль, и винт вертолета замедлил свое вращение.
Я наблюдал за тем, что происходит, с сильно бьющимся от волнения сердцем. Не
шелохнувшись, неподвижный, как сама гора, я понимал, что пока не двинусь и не
высуну голову из-за камней, никто снизу не увидит меня на фоне скал и
громоздящихся валунов.
Если это те четверо бандитов...
Они не станут искать и ловить меня в горах, но могут снова вломиться в мой дом.
Могут уничтожить мою картину.
Я чувствовал себя так, словно оставил в хижине беззащитного ребенка.
Единственного, спящего, беспомощного. Что делать? Как быть, если они уничтожат
портрет Зои Ланг?
Прошла целая вечность, пока винт вертолета перестал вращаться и замер. Вот
открылась боковая дверца, из вертолета спрыгнул на землю человек. Сверху он
казался мне совсем маленьким.
Больше не показывался никто.
Этот человек огляделся вокруг себя и удалился от вертолета, скрывшись у меня из
виду. Я догадался, что он направился к двери хижины. Но вот он появился снова,
подошел вплотную к вертолету и заглянул в него. Кажется, говорил о чем-то с тем
или с теми, кто сидел внутри. Потом, очевидно, чем-то очень недовольный и
раздосадованный, он подошел к краю плато и взглянул вниз, в сторону
автомобильной дороги.
Мне показалось, что я узнал его, когда он снова возвращался к вертолету. Да,
конечно, я не мог ошибиться - эти знакомые плечи! У меня отлегло от сердца,
будто камень свалился с души.
Джед, подумал я, это Джед.
Приведя свою волынку в состояние "боеготовности", я набрал полные легкие воздуху
и наугад сыграл несколько нот.
В ясной тишине утра Джед сразу услыхал мою волынку, стремительно повернулся
лицом в сторону гор и прикрыл рукой глаза от солнца. Я встал на ноги и помахал
Джеду рукой. Через несколько секунд он заметил меня, поднял руку и дал мне знак
скорее спускаться вниз.
Кажется, плохие новости, подумал я. Неспроста Джед прилетел на вертолете.
Я заспешил. Меня подгоняла тревога.
- Черт побери! Где ты пропадаешь? - спросил Джед, когда я уже мог его слышать. -
Мы битый час не могли до тебя дозвониться.
- Доброе утро, - сказал я.
- Ох, не такое уж оно доброе, - вздохнул Джед. - Зачем, ты думаешь, мы снабдили
тебя мобильным телефоном?
- Ну, не затем же, чтобы таскать его с собой в горы. Что случилось?
- Э-э-э... - начал Джед, подыскивая слова.
- Ну, говори же, говори!
- Сэр Айвэн... У него опять случился сердечный приступ.
- Не может быть! Ему плохо?
- Он умер.
От неожиданности я оцепенел.
- Он не мог умереть. - Глупее этого сказать было, кажется, уже нечего. - Ему же
в последнее время стало лучше.
- И все же...
Смерть Айвэна поразила меня своей неожиданностью. За эти три недели я очень
привязался к нему.
- Когда это случилось? - спросил я.
- Вчера вечером. Хотя точно не знаю. Твоя мать позвонила Роберту часов в шесть.
Она сказала, что ты дал ей номер своего телефона, но дозвониться до тебя не
удается.
- Я позвоню ей, прямо сейчас, - сказал я, сам не зная, надо ли это делать.
- Сам велел сказать тебе, что дочь сэра Айвэна перехватывает все звонки и не
дает ему вторично переговорить с твоей матерью. Сам говорит, что она там теперь
всем командует и договориться с ней ни о чем нельзя. Вот он и велел мне
немедленно прилететь за тобой на вертолете, и чтобы ты сразу же вылетел в
Эдинбург, а оттуда - первым же самолетом на юг. Сам уверен, что ты сумеешь
разобраться с Пэтси Бенчмарк.
Дядя Роберт был прав.
Мы с Джедом вошли в хижину. Джед, показалось мне, на миг застыл от удивления,
увидев портрет Зои Ланг, но согласился снова забрать его для безопасности к себе
и обернул простыней, а потом отнес в джип. Туда же он отнес мою волынку и коечто
еще. Сам я тем временем приготовил все необходимое в дорогу. Мы вышли из
хижины, и я запер дверь на замок.
- Джед, - сказал я, - Джед... - Слова застревали у меня в горле. Слишком многим
я был обязан ему...
Впрочем, и не надо было никаких слов. Джед помахал рукой, глядя вслед
поднимавшемуся вверх вертолету, и только после этого сел в джип и поехал к себе.
ГЛАВА 11
Мать плакала.
Я обнял ее и крепко прижал к себе. Она вздрагивала, еле слышно всхлипывая.
Рыдала ли она когда-нибудь вот так, когда умер ой отец? Может быть, измученная
необходимостью целыми днями сохранять невозмутимое спокойствие на людях, ночами,
оставшись одна, она давала волю слезам? Не знаю. Я был тогда еще слишком молод и
не знал, чем утешить ее, сам убитый горем.
Но и сейчас, в силу многолетней привычки, мать уже через полчаса взяла себя в
руки. Движения ее стали строги, она припудрила лицо и - во всяком случае, если
не мне, то окружающим - показалась олицетворением спокойствия и выдержки.
Покойного Айвэна уже увезли из дома.
Совладав с собой, мать рассказала мне, что вчера вечером, когда они легли спать,
она услышала крик Айвэна и нашла его лежащим на ступеньках лестницы.
- Ему было так плохо...
- Не надо, - сказал я. - Не говори больше ничего.
Но мать снова заговорила, не сразу, с трудом, иногда надолго умолкая.
Она была в ночной рубашке, Айвэн - в пижаме. Как он оказался на лестнице? Этого
мать не знала. Может быть, шел на кухню? Но возле постели у него на подносе
стоял стакан с водой. Он так и не сказал, зачем вышел из своей спальни. Ему было
трудно дышать, он задыхался, как будто куда-то спешил. Но куда и зачем мог он
спешить в одиннадцатом часу ночи?
Айвэн произнес только: "Вив... Вивьен..." Я сжал руку матери.
- Я любила его, - сказала мать.
Я знаю.
Мы с матерью долго сидели молча. Потом она сказала, что ей было очень страшно.
Они отпустили Вильфреда на ночь и даже сказали ему, что он может быть свободен и
больше не приходить. Ведь Айвэн почти уже совсем поправился. Вильфред оставил
коробку с лекарствами на столике возле постели Айвэна, и мать кинулась за ними.
Она положила крохотную таблетку нитроглицерина под язык Айвэну и, хотя он
старался удержать мать возле себя, побежала звонить по телефону и, к своему
удивлению, застала Кейта Роббистона дома. Он сказал, что немедленно вышлет к
Айвэну машину "скорой помощи".
Мать положила Айвэну под язык вторую таблетку, потом третью.
Они не помогали ему. Боль не проходила.
Мать села на ступеньку лестницы, поддерживая голову Айвэна.
Когда у парадной двери зазвенел колокольчик, мать сама пошла открывать, потому
что в доме больше никого не было. "Скорая помощь" приехала очень быстро. Вверх
на лестницу занесли носилки, сделали Айвэну укол и дали кислородную подушку.
Потом Айвэна уложили на носилки, застегнули на них ремни и вынесли в машину.
Мать по-прежнему была в ночной рубашке.
Врачи "скорой помощи" были очень любезны с ней. Они сказали, что повезут Айвэна
в Лондонскую клинику, потому что он был тамошним пациентом и потому что так
решил доктор Роббистон. Карета "Скорой помощи" приехала от частной фирмы. Они
дали матери визитную карточку. - Визитную карточку, - безучастно повторила она.
Она спускалась по лестнице вслед за носилками, на которых уносили Айвэна, и
держала его за руку.
Приехал доктор Роббистон.
Он ждал, пока мать переоденется, и повез ее в клинику.
Мать снова надолго умолкла, а потом сказала:
- Меня не было с ним, когда он умирал. Я сжал ее руку.
- Кейт сказал, что они сделали все возможное.
- Я не сомневаюсь в этом.
- Он умер, когда его собирались перевезти в операционную.
Я обнял мать и прижал ее к себе.
- Что мне делать!
Крик души всех тех, кто потерял надежду. Он остается без ответа.
Пэтси появилась на следующий день, в понедельник. Ей не понравилось, что я в
доме Айвэна. Но, кажется, она поняла, что мое присутствие неизбежно.
Пэтси была быстра, решительна и всем своим видом давала понять, что она теперь
главная персона здесь. Пэтси, если верить ей, "безумно" (превосходное, но
слишком часто употребляемое слово) горевала по отцу, выражая свою скорбь главным
образом тем, что комкала в руке белый платочек, всегда готовый утереть слезы,
которые вот-вот хлынут из ее глаз.
- Бедный отец, - громко сокрушалась Пэтси, - его кремируют... - она осторожно
поднесла платочек к своему носу, - в четверг... крематорий в Кокфостерсе. В
десять утра у них будет свободный промежуток времени, потому что они перенесли
чью-то кремацию на более позднее время. Это так
трудно - договариваться о таких делах, вас бы это привело в ужас... Но я
согласилась и надеюсь, Вивьен, что десять часов для вас не слишком рано? И,
разумеется, я пригласила всех после кремации в наш дом и заказала все
необходимое для этого...
Казалось, конца не будет разглагольствованиям Пэтси о ее хлопотах и объявлениях
в газете, о церковной службе, о том, что она известила о случившемся Жокейский
Клуб и позвала коллег Айвэна на похороны. Создавалось впечатление, что чуть ли
не все это Пэтси проделала сегодня утром, пока я занимался приготовлением
завтрака. Признаюсь, ни я, ни моя мать не чувствовали облегчения от такой
активности Пэтси. Мать, как загипнотизированная, лишь раз за разом повторяла:
"Спасибо, Пэтси, благодарю вас".
- Как вы думаете, цветы нужны? - спросила Пэтси у матери. - В газетных
объявлениях я указала "без цветов". Только венок от вас на гроб. И от меня,
конечно. Вы согласны, чтобы я позаботилась об этом? Я просила поставщиков
привезти цветы сюда... А сейчас я спущусь вниз и скажу Лоис, что надо начистить
до блеска серебро...
После ухода Пэтси моя мать казалась совсем измученной.
- Она любила его, - тихо сказала мне мать, как будто заступаясь за Пэтси.
Я кивнул:
- Да, теперь она прилагает огромные усилия, чтобы все узнали об этом.
- Не знаю, поймешь ли ты ее. Она всегда была так груба с тобой.
Мне оставалось только пожать плечами.
Следующие несколько дней я и Пэтси как-то мирились друг с другом. Я готовил на
кухне для матери. Эдна гордо вскидывала голову. Когда мать как-то растерянно и
жалобно спросила меня, надо ли ей быть на похоронах в черной шляпе, я пошел и
купил ей черную шляпу и приколол к полям большую розу из белого шелка. В этой
шляпе мать выглядела так, что можно было писать с нее портрет, но я воздержался
от того, чтобы сказать ей об этом.
В один из этих дней под вечер мы с матерью поехали туда, где находился гроб с
телом Айвэна. Айвэн казался спящим. Мать поцеловала его в лоб. На обратном пути
она сказала мне, что лоб Айвэна холоден, как лед. Я не стал объяснять ей, что
это не холод смерти, что тело Айвэна заморозили в морге.
В четверг утром я нанял машину и шофера, который должен был везти меня и мать
туда, где состоится кремация покойного, а потом привезти обратно. Потом я просил
прийти в дом Айвэна его близких друзей и коллег, даже если они не смогут
присутствовать на кремации. Но в крематорий пришли все или почти все эти люди.
То была красноречивая и трогательная дань памяти хорошему человеку.
- Весь завод здесь, - еле слышно сказала мне мать. - Все работники!
Они приехали на специально заказанном для этого автобусе. Чтобы достойно
проводить Айвэна в последний путь, эти люди проработали несколько часов
сверхурочно.
Были на похоронах и люди из Жокейского Клуба, какие-то важные персоны и
владельцы лошадей. Эмили приехала в сопровождении нескольких своих жокеев, лично
знавших Айвэна.
Прибыл и дядя Роберт со своей женой, и Джеймс - как всегда, энергичный и бодрый.
Пэтси с мужем и дочерью встречали каждого, кто пришел проводить Айвэна в
последний путь. Моя мать казалась недоступной земным горестям и не обронила ни
одной слезинки.
Явился и Крис Юнг - в виде секретарши. К обязанности защищать меня со спины от
Сэртиса он отнесся с юмором.
Пэтси, надо отдать ей должное, кратко проинструктировала духовную особу, речь
которой о жизни Айвэна была достойна покойного. Дядя Роберт тоже произнес
панегирик. К моему немалому удивлению, он процитировал отрывок из перевода Песни
на смерть Беды: "Перед своей кончиной никто не бывает настолько мудр, чтобы
задуматься над тем, какой приговор - милостивый или беспощадный - будет вынесен
его душе после смертного часа", - сказал дядя Роберт. Айвэн Вестеринг
...Закладка в соц.сетях
