Жанр: Детектив
По рукоять в опасности
...й управлял
шотландскими имениями графа Кинлоха. Он проработал на этом месте меньше четырех
лет, но за это время мы с ним стали чем-то вроде приятелей и считали нашу
доброжелательность друг к другу само собой разумеющейся. Сейчас Джед - и только
он один - мог помочь мне.
Ему было сорок шесть лет. Невысокий коренастый шотландец, житель равнины,
родившийся в Джедбурге (отсюда и его имя), он завоевал расположение дяди Роберта
своим здравым смыслом и уравновешенным характером. Дядя Роберт порядком устал от
предшественника Джеда, шумного, суетливого, заносчивого и недальновидного
человека. Потому Джед стал для него сущей находкой. Он быстро успокоил и
задобрил обиженных и негодующих арендаторов, поддержав их деньгами. Он не
поскупился на то, чтобы смазать кое-какие "двери", и вскоре крупное поместье
стало приносить немалую прибыль. Джед, этот хитрый уроженец равнинной части
Шотландии, хорошо знал характер горцев и ловко пользовался этим. Знакомство и
общение с Джедом принесли мне немалую пользу, о чем сам Джед, возможно, и не
догадывался.
Он быстро преодолел двенадцать - или чуть больше - миль, отделявших его от
Далвинни, и теперь стоял, основательный, квадратный, напротив той скамьи, на
которой сидел я.
- У тебя лицо повреждено, - довел он до моего сведения. - И ты замерз.
Я не без труда встал со скамьи, и Джед, конечно, заметил, как я скривился от
боли.
- У тебя в машине работает печка? - спросил я Джеда.
Он молча кивнул, и я пошел следом за ним туда, где он припарковал автомобиль. Я
сел на переднее сиденье, на место рядом с водительским, завел двигатель и
повертел ручки, чтобы в салон пошел нагретый воздух.
- Порядок! - сказал Джед, зажигая свет внутри салона. - Так что случилось с
твоим лицом? Вот тут у тебя синяк, и глаз смотрит, как из преисподней. Слева -
на лбу и на виске - шишка... - Он пробормотал еще что-то невнятное и умолк. Я и
без того понимал, что не похож на себя всегдашнего.
Меня боднули головой, - сказал я. - И вообще - набросились, избили и обокрали, и
не надо смеяться.
- Я не смеюсь.
Я рассказал Джеду о четверых псевдотуристах и о том погроме, который они
устроили в моей хижине.
- Дверь осталась незапертой, - сказал я. - Они забрали мои ключи. Так что завтра
ты возьми свой собственный ключ и запри хижину, хотя красть там больше нечего.
- Я возьму с собой полицейских, - твердо сказал Джед, удивленный и возмущенный
тем, что услышал от меня.
Я неуверенно кивнул.
Джед достал блокнот и карандаш из внутреннего кармана своей куртки и попросил
меня перечислить пропавшие вещи.
- Мой джип, - уныло начал я и назвал номер машины. - И все, что было в нем...
Продовольствие и кое-какие запасы. Ну и так далее. Из хижины они взяли мой
бинокль, камеру и всю мою зимнюю одежду, а еще четыре законченных картины и
подъемное приспособление, шотландское виски... и клюшки для гольфа.
- Ал!
- Ладно, взглянем на дело с другой, светлой стороны. Моя волынка в Инвернессе в
ремонте, а свой паспорт я отправил на продление. - Тут я сделал паузу. - Они
забрали всю мою наличность и кредитную карточку... Ее номера я не помню, но он
должен быть где-то в твоем компьютере. Ты предупредишь кого следует? И еще они
сняли с меня старые золотые часы моего отца. А пока, - закончил я, - если твоя
кредитная карточка при тебе, не одолжишь мне на билет до Лондона?
- Я отвезу тебя в больницу.
- Нет.
- Тогда поехали к нам. Я и Флора позаботимся о тебе, уложим тебя в постель.
- Спасибо, но... нет.
- Зачем тебе в Лондон?
- У Айвэна Вестеринга сердечный приступ. - Я дал Джеду время осознать значение
того, что только что сказал. - Ты знаешь мою мать... Хотя, думаю, не очень...
Она никогда не стала бы просить меня о помощи, но она не сказала "не приезжай",
а это все равно, что сигнал SOS... Вот я и еду.
- Полиции понадобится заявление от тебя.
- Моя хижина лучше всякого заявления.
- Ал, не уезжай.
- Ты одолжишь мне на проезд?
- Да, но... - сказал он.
- Спасибо, Джед. - Я выудил карандаш из кармана своей рубашки и открыл альбом
для эскизов, который всегда носил с собой. - Я могу нарисовать их, а не только
описать их внешний вид словами.
Джед бросил на меня быстрый взгляд и с оттенком неловкости произнес:
- Они искали что-то определенное?
- Я не мог удержаться от улыбки:
- Один из них все время повторял: "Где это?"
- И ты сказал им? - озабоченно спросил Джед.
- Конечно, нет.
- Если бы сказал, они перестали бы избивать тебя.
- И, прежде чем убраться, удостоверились бы, что я мертв.
Я нарисовал четырех человек анфас, стоящих в ряд. Изобразил даже их колени, их
башмаки, очки, выражение угрозы на их лицах.
- Во всяком случае, они не сказали, что ищут, - продолжал я. - Только повторяли:
"Где это?" Так что "это" могло быть все, что угодно. Они могли требовать, чтобы
я отдал им то, что мне особенно дорого, дороже всего. Так, наверное. Я выражаюсь
достаточно ясно?
Джед кивнул.
- Они не называли меня по имени, но теперь знают, как меня зовут, потому что
перерыли в джипе все вверх дном. - Я закончил эскиз и перевернул страницу. - Ты
помнишь "туристов", что ограбили в прошлом году отдыхающих на озере Дистрикт?
Они угоняли прицепы - дома на колесах.
- Помню, - кивнул Джед. - Полиция поймала их. Но они не избивали людей и никого
не сбрасывали с горы.
- Может, эти из той же шайки, хотя, конечно, вряд ли. Наверное, связи тут нет.
Так, случайная кража.
Я нарисовал голову парня, который все время повторял "Где это?". Его я запомнил
особенно отчетливо и изобразил без очков.
- Вот их главарь, - объяснил я Джеду, тенями подчеркивая впадины и выступы на
костистом лице. - Я не могу передать их голоса в акцент, но у этого, по-моему,
нечистый выговор жителя юго-восточной Англии. И у остальных, кажется, такой же.
- Крепкие мужики?
- Да, я бы сказал, они кое-чему научились на боксерском ринге. Работали с
грушей. - Я как будто снова почувствовал их удары и поежился. - Мне не по зубам.
- Ал...
- Я чувствовал себя полным болваном.
- Это нелогично. Никто не может драться сразу с четырьмя.
- Драться? Да я даже не рыпался. - Тут я запнулся, потому что вспомнил одну
немаловажную подробность. - Хотя одну рожу я расцарапал. Тому, что боднул меня
головой. Я еще раз перевернул в альбоме страницу и принялся рисовать физиономию
с царапинами на щеке. Получилось. Злобные глазки сквозь круглые очки так и
сверлили меня, готовые, кажется, вот-вот выпрыгнуть наружу.
- Уж его-то ты точно узнал бы снова, - сказал Джед так, словно любовался и
восхищался моим рисунком.
- Я бы узнал их всех, - сказал я, отдавая Джеду альбом.
Некоторое время он разглядывал рисунки, переворачивая страницы. Его лицо
сделалось огорченным и озабоченным.
- Поехали ко мне, - еще раз попытался он уговорить меня. - Ты плохо выглядишь.
- Завтра все пройдет.
- На следующий день всегда бывает хуже.
- Не пугай меня. Я должен ехать в Лондон.
Тяжело вздохнув, Джед вылез из машины и пошел на станцию. Вернулся он оттуда с
билетом.
- Я взял тебе спальный вагон туда и обратный билет на любой день, когда
надумаешь вернуться. Отправление в двадцать два часа, в Юстоне будешь в семь
сорок три утра.
- Спасибо, Джед.
Он вынул из кармана деньги и дал их мне.
- Позвони мне завтра вечером.
Я кивнул.
- В зале ожидания включено отопление, - сказал Джед.
Я с благодарностью пожал ему руку и помахал вслед, когда он тронул машину с
места, отправляясь домой, к своей заботливой Флоре, которая, наверное, уже
заждалась его к ужину.
ГЛАВА 2
Не стоит вспоминать об этой ночи.
Физиономия, смотревшая на меня из продолговатого зеркала на дверце купе, пока
поезд погромыхивал на стыках рельсов, понравится моей матери, насколько я мог
судить, еще меньше, чем обычно, если учесть ее привередливость и
требовательность. Фингал под глазом растекся многоцветной лужей, подбородок
украсила щетина, и даже я не мог не признать, что типу, имеющему наглость быть
мной, очень не мешало бы вымыть голову.
С помощью полученных от Джеда денег и привокзальной аптеки я, как смог, привел
себя в порядок, но мать все равно неодобрительно осмотрела меня с головы до ног,
прежде чем отмерить минимальную дозу объятий на пороге ее дома.
- Александр, - спросила она, - неужели у тебя действительно нет никакой одежды
без пятен от краски?
- Что-нибудь, пожалуй, найдется.
- Ты похудел. Но выглядишь... неплохо. Не стой, однако, в дверях, лучше, если ты
войдешь в дом.
Я последовал за матерью в чопорно-изысканную переднюю архитектурной реликвии,
где обитали они с Айвэном в Кресчент-парке.
Мать, как всегда, была опрятна, изящна, женственна и строга на вид. Блестящие
темные волосы, короткая стрижка. Осиная талия. Мне захотелось сказать ей, что я
очень люблю ее, но я промолчал, потому что мать считала такие эмоции чрезмерными
до неприличия.
Я с детства был приучен отцом заботиться о ней. Отец научил меня почитать мать,
служить ей. И не потому, что так требует долг, а по зову сердца. Мне навсегда
запомнился раскатистый, неудержимый смех отца и сдержанные, но счастливые улыбки
матери. Отец жил достаточно долго, чтобы я почувствовал их общее изумление,
когда мальчик, о воспитании и образовании которого они так заботились и которому
старались привить умение шотландских горцев охотиться, ловить рыбу и незаметно
подкрадываться к добыче, выказал первые тревожные признаки своеволия.
Мне было шестнадцать лет, когда в один прекрасный день я заявил:
- Папа, я не хочу идти в университет. (Ах, какая это была ересь!)Я хочу стать
художником.
- Неплохое хобби, Ал, - сказал отец, нахмурясь.
Он давно уже не раз хвалил меня за ту легкость и непринужденность, с которыми я
рисовал, но никогда не принимал моего увлечения всерьез. И так и не принял до
самой своей смерти.
- Я говорю вполне серьезно, папа.
- Да, Ал.
Он не имел ничего против моей тяги к уединению. В Британии слово "бирюк" вовсе
не вызывает неприятия, не то, что в Соединенных Штатах, где желание жить как все
внушают детям с дошкольного возраста. Там "бирюки", как я узнал потом, это люди,
у которых не все дома. Мой же образ жизни многие расценивали как оригинальный,
но никто не находил в нем ничего предосудительного или ненормального.
- Как Айвэн? - спросил я у матери.
- Хочешь кофе? - сказала она.
- Кофе, яичницу, гренки... да все, что угодно.
Я спустился следом за матерью в полуподвальное помещение кухни, где приготовил и
съел завтрак, отчего мое настроение и состояние заметно улучшились.
- Что с Айвэном? - снова спросил я.
Мать смотрела куда-то в сторону, как будто игнорируя мой вопрос, и вместо того,
чтобы ответить на него, сама спросила:
- Что у тебя с глазом?
- Я наткнулся... Да ладно, чепуха, не имеет значения. Скажи мне лучше, здоров ли
Айвэн.
- Я, э-э-э... - Мать казалась непривычно нерешительной и неуверенной в себе. -
Врачи говорят, что он мог бы постепенно прийти в норму...
- Что значит "мог бы"? - спросил я.
- Он не хочет.
- Расскажи мне все подробно, - после паузы сказал я.
Возник тот неуловимый момент, когда поколения меняются местами и дети становятся
на место родителей. И, может быть, это произошло с нами раньше, чем в
большинстве семей, из-за того, что я сызмальства привык заботиться о матери.
Когда мать вышла за Айвэна, эта привычка отошла на второй план, но теперь вновь
естественно заняла свое прежнее место, возродившись с удвоенной силой.
Я сказал:
Джеймс-Джеймс Моррисон-Моррисон,
А попросту маленький Джим...
Мать засмеялась и продолжила:
Смотрел за упрямой рассеянной мамой,
Больше, чем мама за ним...
Я кивнул.
- О, Александр. - Впервые в жизни я услышал, как ее голос дрогнул, но чувства
так и не прорвали плотину, что сдерживала их.
- Расскажи мне все как есть, - сказал я. Мать помедлила. Потом произнесла:
- Он так угнетен.
- Болезнью?
- Не могу понять чем и не знаю, что с этим делать. Он почти не встает с постели,
не хочет одеваться, почти ничего не ест. Я советовала ему вернуться в клинику,
но он ни за что не соглашается, говорит, что ему там не нравится, и доктор
Роббистон, кажется, не в состоянии посоветовать ничего дельного, что помогло бы
Айвэну по-настоящему.
- Ну а есть ли у Айвэна серьезная причина быть угнетенным? У него действительно
так плохо с сердцем?
- Врачи говорят, для беспокойства нет никаких оснований. Они применили одно из
сосудорасширяющих средств - и это все. Ну и, конечно, пока он должен принимать
витамины. - Он боится, что это конец, что он умирает? Мать наморщила свой
гладкий лоб:
- Он только говорит мне, что беспокоиться не о чем.
- Можно я... пойду наверх и поздороваюсь с ним?
Мать взглянула на большие кухонные часы, висевшие высоко на стене над огромной
плитой. Было пять минут десятого.
- Сейчас у него фельдшер, - сказала она. - На самом деле Айвэн в таком уходе не
нуждается, но фельдшера отпускать не хочет. Вильфред, фельдшер, не нравится мне,
он какой-то слишком подобострастный. Спит он у нас наверху в старой мансарде,
Айвэн установил там внутреннюю телефонную связь, так что в случае чего может
вызвать Вильфреда к себе и ночью, если вдруг почувствует боль в груди.
- А у Айвэна бывают такие боли ночью?
- Не знаю, - неуверенно ответила мать. - Не думаю. Но, конечно, были, когда с
ним случился приступ. От этого он проснулся в четыре часа утра, но тогда он
подумал, что это желудок.
- Он разбудил тебя?
Мать покачала головой. У них с Айвэном были хотя и смежные спальни, но у каждого
- своя. Не потому, что между ними существовало отчуждение, а просто им так
хотелось.
- Я вошла к нему пожелать доброго утра, - сказала мать, - и дать ему газеты, как
всегда, а он был весь в испарине и прижимал руку к груди.
- Надо было сразу сообщить об этом мне, - сказал я. - Джед передал бы мне
телеграмму. Вам самим со всем этим трудно справиться.
- Приходила Пэтси...
Пэтси - дочь Айвэна. Хитроглазая. Ее главный интерес - и навязчивая идея -
помешать Айвэну завещать свое состояние и свой пивоваренный завод моей матери.
Документа о передаче имущественных прав Айвэна не существовало, и Пэтси,
наверное, с удовольствием утопила бы меня, как потенциального наследника матери,
в серной кислоте. Я же всегда приторно улыбался ей.
- Пэтси? Зачем она приходила? - спросил я.
- Айвэн был в клинике, когда она появилась здесь. Она звонила по телефону. -
Мать умолкла ради пущего эффекта.
- Кому? - спросил я так простодушно, как того и ожидала мать.
Темные глаза матери весело блеснули.
- Она звонила Оливеру Грантчестеру. Оливер Грантчестер - адвокат Айвэна.
- Она совсем потеряла стыд? - спросил я.
- О, окончательно, дорогой.
Пэтси тоже всех называла "дорогими". Она, казалось мне, и убить бы могла,
приговаривая: "Извини, дорогой", пока вонзала в сердце стилет.
- Она сказала Оливеру, - улыбнулась мать, - что если Айвэн изменил свое
завещание, то она опротестует это.
- И нарочно говорила так, чтобы ты слышала.
- Если бы она не хотела, чтобы я слышала, то легко нашла бы другое место для
этого звонка. И в клинике она, конечно, была все эти дни слаще меда. Любящая
дочь. Это у нее хорошо получается.
- И сказала, что не надо вызывать меня из Шотландии, потому что она сама
позаботится обо всем.
- О дорогой, ты знаешь, какая она положительная и безупречно правильная...
- Как прилив и отлив.
Учтивость - скверная штука, часто думал я. Попался бы этой сахарной Пэтси ктонибудь,
кто вы сказал бы ей всю правду в лицо. Но если, натолкнувшись на
откровенное противодействие, она и тут сумела бы произвести впечатление "бедной
маленькой простушки", ее потенциальные критики выиграли бы меньше, чем она. В
свои тридцать четыре года Пэтси имела мужа, троих детей, двух собак и няньку,
которая изо всех сил старалась угодить ей.
- С пивоваренным заводом возникли серьезные проблемы, - сказала мать, - и я
думаю, Айвэн волнуется еще из-за кубка.
- Какого кубка?
- Кубка короля Альфреда, какого же еще? Мое настроение ухудшилось.
- Ты имеешь в виду скачки? - спросил я. Скачки за "Золотой кубок короля
Альфреда", спонсируемые пивоваренным заводом Айвэна как прекрасная реклама для
"Золотого пива короля Альфреда", ежегодно проходили в октябре и стали
обязательной частью программы года.
- Скачки или сам кубок, - сказала мать. - Точно не знаю, не уверена.
В этот не очень подходящий момент в кухню внезапно вторглись две женщины средних
лет, груз но протопавшие по ступеням лестницы, ведущей снаружи в полуподвал, и
представшие передо мной и матерью с непринужденностью старых знакомых.
- Доброе утро, леди Вестеринг, - сказали они. Обе разом. Сестры, наверное. И обе
разом посмотрели то на меня, то на мать, ожидая, видимо, объяснений. Я подумал,
что надо бы мне самому представиться этим женщинам. Моя кроткая мать, кажется,
оробела.
Я встал и постарался как можно дружелюбнее произнести:
- Я сын леди Вестеринг. А кто вы? За них ответила моя мать:
- Эдна и Лоис. Эдна готовит нам, а Лоис убирает.
В устремленных на меня внимательных глазах Эдны и Лоис неприязнь слегка
пряталась за желание обеих женщин сохранить свои места в доме матери. Неприязнь?
Я подумал, не сыграла ли тут своей роли Пэтси.
Эдна критическим глазом покосилась на свидетельство моих кулинарных усилий,
узрев в этом, вероятно, посягательство на ее сферу деятельности. Плохо дело. Она
не преминет воспользоваться этим. Мой отец и я по традиции всегда готовили сами.
Так у нас было заведено. А началось с того, что мать сломала руку в запястье.
Потом, когда мать поправилась, приготовление пищи все равно осталось нашим с
отцом делом. И поскольку я очень рано усвоил секреты кулинарного мастерства,
приготовить хорошую еду не составляло для меня большого труда.
Моя мать и Айвэн с самого начала своей совместной жизни наняли кухарку, а Эдна и
Лоис появились здесь уже после моего предыдущего приезда в дом матери.
- Несмотря на присутствие Вильфреда, я поднимусь наверх повидаться с Айвэном, а
потом приду к тебе в гостиную. Ты к тому времени, надеюсь, уже будешь там? -
обратился я к матери.
Эдна и Лоис, видимо, не знали, как им держаться со мной. Я улыбнулся им самой
ободряющей, самой дружелюбной улыбкой, на какую только был способен, а мать из
благодарности проводила меня на верхний этаж, тихий в это время, но
величественно-официальный. Здесь находились столовая и гостиная для приема
гостей.
- Только не говори мне, что их наняла не Пэтси, - съехидничал я, как только
убедился, что на кухне нас не услышат.
Мать не отрицала этого.
- Но они очень хорошие работницы, - сказала она.
- Давно они здесь?
- Неделю.
Она дошла со мной до следующего этажа, где располагались спальни, ванная,
кабинет Айвэна и ее "уголок". Там они проводили большую часть свободного
времени. Это была уютная комната розовых и зеленых тонов, с массивными креслами
и телевизором.
- Лоис превосходно убирает, - вздохнула мать, когда мы вошли туда, - но слишком
часто передвигает вещи с места на место. Такое впечатление, что она делает это
умышленно: лишь бы я убедилась, что она трудится в поте лица.
Мать переставила две вазы на их прежние, привычные места по углам каминной
полки. Серебряные подсвечники тоже были возвращены туда, где им полагалось
стоять: по обеим сторонам от часов.
- Непременно скажи ей, чтобы она не двигала мебель без надобности, - сказал я
матери, зная, что она не решится на это. Она избегает огорчать людей, в
противоположность Пэтси.
Я вошел к Айвэну. Он сидел в кабинете. Из ближайшей двери, за которой была его
спальня, доносились голоса. Там готовили для Айвэна постель и наводили порядок.
Темно-красный халат и коричневые кожаные шлепанцы - таков был наряд отчима. Мое
появление ничуть не удивило его.
- Вивьен предупредила меня, что ты приедешь, - безразличным тоном произнес он.
- Как вы себя чувствуете? - спросил я, садясь напротив.
Меня встревожил его внешний вид. С тех пор как я видел его в последний раз,
Айвэн очень изменился: постарел, побледнел и сильно исхудал. Весной я заезжал в
Лондон по пути в Америку, но тогда мой мозг был загружен в основном
коммерческими вопросами. Поэтому я мало обращал внимания на окружающих. Он,
вспомнил я сейчас, неожиданно спросил моего совета, а я был слишком занят,
нетерпелив и очень сомневался в том, что он внимательно выслушает. Дело касалось
его лошадей, тренинга этих лошадей, участвующих в стипль-чезев Ламборне, и у
меня были и другие основания, помимо соображений бизнеса, чтобы уклониться от
поездки в Ламборн.
Я повторил свой вопрос:
- Как вы себя чувствуете?
А он просто так - от нечего делать - спросил:
- Почему ты не пострижешься?
- Не знаю.
- Локоны, как у девицы.
У него самого была короткая стрижка, приличествующая деловому человеку, баронету
и члену Жокейского Клуба. Я знал его как вполне благопристойного и
респектабельного, заурядного человека, который унаследовал свой скромный титул
от кузена, а большой пивоваренный завод - от отца и неплохо преуспел как в роли
баронета, так и в роли пивовара.
Его огорчило отсутствие у него сына и каких бы то ни было других родственниковмужчин:
Айвэну пришлось смириться с тем, что титул баронета умрет вместе с ним.
Частенько я, шутя, спрашивал его: "Ну как, пиво пенится?" Сегодня такой вопрос
казался неуместным. Вместо этого я сказал: "Могу я быть вам чем-нибудь полезен?"
- и пожалел о произнесенной фразе, еще не успев договорить ее до конца. Только
бы не Ламборн, подумал я.
Но первое, что он произнес, было: "Береги мать".
- Да, конечно, - ответил я.
- Я имею в виду... после моей смерти. - Его голос звучал спокойно и ровно.
- Вы будете жить.
Он окинул меня равнодушным взглядом и сухо произнес:
- Ты в ссоре с Богом?
- Нет пока.
- Тебе пошло бы на пользу, Александр, если бы ты спустился со своей горы и
воссоединился с людским родом.
Он предложил, когда женился на моей матери, взять меня на пивоваренный завод и
научить делу. В восемнадцать лет, погруженный в хаотический мир красочных
фантазий, не дававших покоя моему внутреннему зрению, я усвоил первый и очень
важный урок гармоничных отношений между пасынком и отчимом: как говорить "нет",
не причиняя обиды.
Я не был неблагодарным, и нельзя сказать, что Айвэн не нравился мне. Просто мы с
ним были абсолютно разными людьми. Насколько я мог судить, он и моя мать были
вполне счастливы друг с другом, и он очень заботился о ней. - Ты видел дядю
Роберта на этих днях? - спросил Айвэн.
- Нет.
Мой дядя Роберт - граф, тот самый "Сам". Он каждый год приезжал в Шотландию в
конце августа, чтобы поохотиться, порыбачить и принять участие в играх горцев. В
каждый свой приезд он посылал за мной с просьбой навестить его. От Джеда я
узнал, что дядя Роберт находится сейчас в своей резиденции, однако до сих пор он
еще не пригласил меня к себе.
Айвэн скривил губы:
- Я думал, ему захочется повидаться с тобой.
- Немного погодя, надеюсь.
- Я спрашивал его, - сказал Айвэн и не сразу добавил: - Он сам тебе все скажет.
Я не испытывал любопытства. Сам и Айвэн знали друг друга уже больше двадцати
лет. Их объединяла любовь к скаковым лошадям. До сих пор их питомцев тренировали
в одном и том же месте, в Ламборне.
Сам одобрил брак между Айвэном и вдовой его горячо любимого младшего брата. Во
время свадебной церемонии он стоял рядом со мной и сказал, чтобы я приходил к
нему, если мне нужна будет помощь. У дяди было пятеро своих детей и еще он
опекал полклана племянников и племянниц. Я чувствовал его поддержку после смерти
отца.
Я полагался на себя самого, но сознание того, что дядя где-то рядом и всегда
готов помочь, значило для меня немало.
- Мать думает, что вы беспокоитесь о Кубке, - сказал я Айвэну.
Он пожал плечами, не зная, что на это ответить, и спросил меня:
- Как это понимать? - Она боится, что из-за этих волнений вы хуже себя
чувствуете.
- Ах, милая Вивьен, - глубоко вздохнул он.
- Что-нибудь не так в этом году со скачками? - спросил я. - Недостаточно число
допущенных участников или что-то еще?
- Заботься о матери, - сказал Айвэн.
Мать права, подумал я, у него и правда депрессия. Подавленная воля, внешне
выражающаяся в слабых движениях рук и отсутствии энергии в голосе. Вряд ли я мог
бы чем-то помочь ему, если даже врачу не удавалось это сделать.
В комнату стремительно ворвалась тощая, как бильярдный кий, усатая и вся из себя
деловая персона лет этак пятидесяти-шестидесяти. Расстегнутый пиджак темного
костюма означал, по-видимому, что "бильярдный кий" по пути в клинику счел своим
долгом на пять минут заскочить к своему пациенту.
- Доброе утро, Айвэн. Как дела?
- Хорошо, что ты пришел, Кейт.
Айвэн вяло повел рукой в мою сторону, я встал с вежливостью, привитой мне
родителями, и был идентифицирован, как "мой пасынок".
Доктор Кейт Роббистон в знак уважения ко мне привстал и, смерив меня острым
взглядом, задал мне еще более острый вопрос:
- Какие анальгетики вы принимаете?
- Аспирин.
Я купил его в аптеке на вокзале Юстон.
- Угу. - Усмешка. - У вас аллергия к другим лекарствам?
- Не думаю. Пожалуй, нет.
- Тогда попробуйте вот это. - Он извлек маленький пакетик из внутреннего кармана
своего пиджака и протянул мне. Я с благодарностью принял предложенное мне
средство.
Айвэн, озадаченный, спросил, что происходит.
Доктор Роббистон, приготовив стетоскоп и аппарат для измерения кровяного
давления, скороговоркой произнес:
- Как зовут вашего пасынка?
- Александр Кинлох, - сказал я.
- Каждое движение причиняет Александру боль.
- Что?
- А вы не заметили этого? Нет, вижу, что нет. - И, обращаясь ко мне: -
Анестезиология, помимо общей терапии, - моя специальность. Боли не скроешь. Это
невозможно. Если вы не принимаете медикаментов, можно применить органические
средства. Автомобильная авария?
Весело подмигнув, я ответил:
- Четверо головорезов.
- Правда? - Он оживился, и в глазах у него загорелся неподдельный интерес. - Не
повезло вам.
- О чем вы говорите? - спросил Айвэн. Покачав головой, я дал понять доктору
Роббистону, что лучше на этот вопрос не отвечать,
...Закладка в соц.сетях
