Жанр: Детектив
По рукоять в опасности
..., наконец, позвонила, дама все еще околачивалась поблизости, сверля меня
злыми черными глазками.
- Все улажено, - сказала Эмили. - Извини, что так задержалась. Я объяснила
Джимми ситуацию в целом. Ему можно верить на все сто процентов. Он сказал, что
поставит Гольден-Мальта в пустующую сейчас конюшню и, чтобы избежать болтовни
жокеев, ухаживать за Гольден-Мальтом и тренировать его будет шестнадцатилетняя
дочь Джимми. Она жокей-любитель и умеет держать язык за зубами. А его штатным
жокеям незачем даже знать, что Гольден-Мальт будет там. Конюшни находятся на
другом конце деревни. Больше того, в этом месте оживленного тренинга сейчас нет.
Успехи Джимми не особенно велики. Хотя он тренировал в свое время многих
победителей. Я сказала ему, что сегодня ты прибудешь где-то во второй половине
дня, и... ну... в общем, пообещала неплохое вознаграждение за тренинг. Джимми и
слышать не хотел об этом, но я настояла. Он согласен на небольшую плату, но
слишком горд, чтобы самому заговорить о ней.
- Он получит хорошее вознаграждение, - сказал я.
- Ну вот и ладно. Я знала, что ты согласишься. Эмили объяснила мне, как
добираться до места.
Джимми сказал, чтобы я нашел квадратный белый Дом с воротами, украшенными
бронзовыми факелами, и позвонил в колокольчик у парадной двери.
- Прекрасно. Так и сделаю.
- Я еще буду звонить Джимми, чтобы узнать новости. Не волнуйся, не из дома. А
ему я сказала, чтобы мне не звонил.
- Замечательно.
- Ты и в самом деле думаешь, что мой телефон прослушивают!
- В любом случае лучше не рисковать.
Мы с Эмили пожелали друг другу всего самого лучшего и на том закончили разговор.
Зловредная старая ведьма плечом отодвинула меня с дороги, чтобы поскорее
добраться до облюбованного ею аппарата. У каждого свои причуды, подумал я.
Невозможно отказаться от идеи фикс. К услугам старушенции было шесть свободных
аппаратов.
Я вернулся в дом Айвэна, сделав по дороге крюк, чтобы купить экземпляр "Horse
and Hound" и современную карту дорог. Айвэну и матери я дал пищу для
размышлений, подробно рассказав им о той заварухе, что случилась во дворе у
Эмили, и о своем путешествии с Гольден-Мальтом.
- Эмили договорилась со своим хорошим другом-тренером, так что все в порядке.
Гольден-Мальт сможет участвовать в скачках на "Золотой кубок короля Альфреда".
Если вы согласны, я сегодня же вечером переправлю Гольден-Мальта к этому
тренеру. Там он окажется в надежных, хороших руках, и Сэртис не найдет его, в
этом я уверен.
- Как много беспокойств причинил я тебе, - сказал Айвэн.
- Гольден-Мальт принадлежит вам. Вы просили меня заняться вашими делами, вот
я... и занимаюсь ими.
- Все это ради твоей матери. - Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос.
- Да, но и ради вас тоже. Вы не одобряете моего образа жизни, но никогда ни в
чем не отказывали мне, вы хотели взять меня в свое дело, и этого я никогда не
забуду.
Айвэн смотрел на свои руки, и я не мог угадать, о чем он думает. Когда я
спросил, можно ли взять его машину сегодня вечером, он сразу ответил
утвердительно.
С помощью объявлений в "Horse and Hound", дорожной карты и телефона я
договорился о передвижном деннике для четырех лошадей (меньших у престижных фирм
не было). В конюшне Фила в Восточном Илсли я погрузил в этот денник ГольденМальта,
чтобы отвезти его к Джимми Дженнингсу.
Мы с Филом с удовольствием пожали на прощание руки друг другу. Водитель из
транспортной фирмы следовал за машиной, в которой ехал я. Довольно долго мы
тащились по проселочным дорогам на юго-восток, пока не достигли какой-то
деревушки вблизи Бэйсингстоука, где, показалось мне, вряд ли когда-нибудь
ступало копыто скаковой лошади. Однако на главной улице я увидел белый
квадратный дом с бронзовыми факелами на стойках ворот.
Я остановил машину, а сзади, скрипнув тормозами, остановился грузовик,
буксирующий денник. Согласно полученной от Эмили инструкции я подошел к главной
двери белого дома и позвонил в колокольчик.
Дверь открыл худощавый улыбающийся мужчина средних лет, встретивший меня как
старого знакомого. У него был нездоровый, землистый цвет лица, какой бывает у
хронических больных, но он крепко пожал мне руку. Чуть позади него стояла
маленькая, хрупкая девушка, которую он представил мне как свою дочь. Она, сказал
он, поможет отвезти Гольден-Мальта в конюшню и поставит его там на место. Он
одобрительно посмотрел, как его дочь забралась в высокую кабину и села рядом с
шофером, а потом пригласил меня в дом, окинув дорогую машину Айвэна взглядом,
означавшим, что все идет так, как он и ожидал. Эмили, сказал он мне,
предупредила его, что посылает к нему своего "особого представителя", который
обеспечит безопасность перевозки "особой лошади".
- Чему вы улыбаетесь? - спросил меня Джимми. - Или вы не "особый представитель"
Эмили?
- Нет. Я ее муж, - ответил я.
- В самом деле? Так это вы тот самый художник, который бросил ее и сбежал в
горы?
- Боюсь, что так.
- Боже милостивый! Идемте. Сюда, сюда. Джимми быстро пошел по коридору,
предлагая
мне последовать за ним, и мы вошли в его офис, обставленный как комнаты
большинства таких тренеров. На стенах здесь рядами висели фотографии в рамках.
Он остановился и молча протянул руку в направлении этих фотографий, но я и без
того уже увидел в их россыпи свою картину, написанную и проданную мной года
четыре тому назад.
Всякий раз, как мне доводилось заново увидеть свою картину, написанную
достаточно давно, я чувствовал волнение, смешанное с испугом. На той, что висела
здесь, был изображен жокей, бредущий к трибунам ипподрома после падения с
лошади. Я узнал эти поникшие от огорчения и разочарования плечи, эти разорванные
бриджи с оставленными травой пятнами. Я вспомнил, что волновало меня, когда
мазки ложились на холст, и снова ощутил эмоции этого человека: разочарование,
горечь поражения.
- Парень, которого я тренировал, не мог оплатить свой счет, - объяснил мне
Джимми Дженнингс, - и предложил вместо денег эту картину. Он уверял меня, что
придет время, когда она будет стоить целое состояние, но я ее взял у него просто
потому, что она мне понравилась. Не знаю, понимаете ли вы сами или нет, но эта
картина отражает - нет, подытоживает целый этап в жизни жокея. Я вижу в ней
терпение, выдержку, смелость, упорство. Вы понимаете, что я хочу сказать?
- Я рад, что она нравится вам, - только и смог ответить я.
Джимми выпятил подбородок. Он выражал этим нежелание покоряться угрозам и
неизбежности судьбы.
- Эта картина дает мне уверенность в своих силах, - сказал он.
Я поехал обратно в Лондон, проверив сначала, как чувствует себя Гольден-Мальт в
новой обстановке. Дочь Джимми Дженнингса ухаживала за ним, выказывая годами
накопленный опыт.
Шофер грузовика, который буксировал денник, как только разгрузился, сразу уехал.
Такова была договоренность с его фирмой. Чтобы избежать всяких нежелательных
осложнений, надо было сохранить в полной тайне, где находится Гольден-Мальт.
Я оставил автомобиль Айвэна в подземном гараже и вошел в дом, где узнал, что
вторую половину дня Пэтси провела с отцом и жаловалась ему, что я напал на
Сэртиса и нанес ему увечье, кажется, сотрясение мозга, что я грубо обошелся с
Ксенией и Дерзко похитил Гольден-Мальта ради своих незаконных целей, скорее
всего для того, чтобы потом потребовать за него выкуп.
- Я беспристрастно выслушал ее, - сказал Айвэн. - Гольден-Мальт в самом деле в
безопасности?
- Да.
- А выкуп?
Продолжать в таком духе у меня просто не было сил.
- Не говорите глупостей, - сказал я. Айвэн весело рассмеялся.
- Пэтси моя дочь, и я люблю ее. Когда она без конца твердит, какой ты хитрый да
нечестный, я постепенно начинаю всему этому верить и сомневаться в тебе. Хотя
понимаю, что она не права. Как-то под влиянием минуты я сказал, что хотел бы
считать тебя моим родным сыном. Не знаю, говорил ли я тогда то, что думал, но
теперь я могу повторить эти слова, потому что это правда.
Моя мать порывисто обняла Айвэна, а он нежно погладил ее по руке, довольный тем,
что сказанные им слова приятны ей. В эту минуту их лица показались мне молодыми,
такими, какими были в безвозвратно ушедшем прошлом. Нарисовать бы их, подумалось
мне.
Потом мы ужинали, прежде чем я уехал на вокзал, чтобы успеть на ночной поезд. Мы
с Айвэном пили вино за дружбу. Между нами установилось прочное взаимопонимание,
такое, какого никогда раньше не было. В тот вечер я почти поверил, что отныне
Пэтси не сумеет настроить Айвэна против меня.
Отчим настаивал на том, что должен вернуть мне запечатанный конверт с припиской
к его завещанию.
- И не возражай мне, Александр, - сказал он. - Безопаснее всего, чтобы этот
конверт оставался у тебя.
- Нет уж, лучше живите еще много-много лет, и тогда этот документ устареет. -
Да, может быть. Во всяком случае, я решил сказать тебе, что там написано.
- Вы не должны этого делать.
Но Айвэн настоял на своем и пересказал мне содержание приписки.
Я обнял его впервые за все годы, что мы жили вместе.
Обнял я и мать. И уехал в Шотландию.
ГЛАВА 10
К моему немалому удивлению, в Далвинни меня встретил Джед. Оказалось, что
накануне поздно вечером Сам позвонил моей матери и узнал от нее, что я выехал в
Шотландию. Сам велел Джеду прямо с поезда привезти меня в замок. Этому приказу
следовало подчиниться беспрекословно.
По пути в замок Джед рассказал, что теперь у меня в хижине новая кровать и новое
кресло (выбирал их Джед, а платил за них Сам) и что я должен составить список
других необходимых мне вещей. Мой дядя без разговоров оплатит счет.
- К чему это? Ничего он не должен оплачивать, - запротестовал я.
- По-моему, он чувствует, что виноват перед тобой. Ты уж позволь ему искупить
свою вину.
Я искоса взглянул на Джеда:
- Какую вину?
- Он сказал мне, что ты, может, так и не думаешь, но он должен возместить ущерб,
и моральный, и физический. - Джед покосился на место, где еще недавно у меня под
глазом переливался синяк. - Я ему доложил, что ты выгреб из хижины все, что там
испоганили, и Сам велел мне убрать эту груду мусора. Уповая на Господа Бога, что
рукояти в помойке не было. - Бог услышал твои молитвы. А где портрет, который я
обернул простыней?
- У меня дома. Там же и все остальное. Я с облегчением вздохнул.
- Флора видела этот портрет, - сказал Джед, - она говорит, это портрет призрака.
У Флоры, жены Джеда, был "взгляд", умение заглянуть порой в будущее. Это
свойство таится где-то в глубинах души многих шотландцев.
- Слово "призрак" означает то же, что и дух, - сказал я. - Если Флора увидела
духа, или душу, так это и есть то, что я изобразил.
- Ты так прозаически говоришь об этом...
- Портрет еще не закончен.
- И Флора сказала - нет. - Джед немного помолчал. - Она сказала, что видит этого
призрака плачущим.
"Плачущим!"
- Да, так она сказала. - Джед как будто оправдывался за Флору. - Ты знаешь, она
иногда бывает странная.
Я кивнул.
Плачущий призрак и доктор Зоя Ланг? Нет, я не мог согласиться с Флорой. Да у
меня и не было замысла изобразить сожаление, раскаяние, печаль. Я хотел только
выразить мысль, что, пока внешняя оболочка старится, душа может оставаться
молодой. Моя задача сама по себе была трудна. Плач по утраченной молодости? Это
уже продолжение, то, что остается, так сказать, "за кадром".
Как и в прошлый раз, я застал дядю Роберта в столовой. Он завтракал. При моем
появлении Сам поднял свою большую голову и, как всегда, немного церемонно
приветствовал меня:
- Александр.
- Милорд. - Прошу, - он сделал жест рукой, означавший, что я должен занять место
за столом.
- Спасибо.
В то утро стол был накрыт на троих. Одно место осталось свободным. Джеймс,
догадался я, уже отправился на охоту.
- Он не прочь поиграть в гольф сегодня после полудня, - сказал Сам, - а завтра
он уезжает. Я просил Джеда выбрать для тебя машину и мобильный телефон, и не
возражай, что тебе негде и некогда перезаряжать батарейки. Джед даст тебе
запасные и сможет ежедневно звонить тебе, а ты - ему. Это, возможно, и претит
твоей склонности к уединению, но ты уж сделай милость, пойди мне навстречу.
Я не отвечал. Дядя Роберт выжидательно посмотрел на меня и улыбнулся:
- Уж если ты без колебаний готов умереть за меня как главу твоего клана, то
мобильный телефон как-нибудь стерпишь.
- Ладно, пусть будет по-вашему...
- Завтра можешь вернуться к своим краскам.
Я смиренно взялся за завтрак. Принято считать, что старинные феодальные
взаимоотношения и повинности ушли в прошлое и больше не существуют, но на самом
деле это не так. Свобода диких гор, которой я так дорожил, была подарком от
моего дяди Роберта. Я должен был хранить преданность ему, предписанную моим
происхождением и усиливаемую тем, что дядя был благосклонен ко мне. Кроме того,
я и сам очень любил дядю Роберта.
Он пожелал узнать, чем я занимался на юге, и заставил меня подробно рассказать
ему обо всем. Я добросовестно поведал о приписке Айвэна к завещанию, о
россказнях Пэтси и Оливера Грантчестера, о найденном теле Нормана Кворна и моей
потасовке с Сэртисом во дворе у Эмили.
- Отсюда следует, что Сэртис - опасный дурак, - подвел итог моему рассказу дядя
Роберт. - Это первое. А второе - где деньги пивоваренного завода?
- Аудитор не может найти их.
- А ты мог бы? - спросил дядя.
- Я? - Моему удивлению не было границ. - Бухгалтер и специалист по делам о
банкротстве говорят, что это невозможно. И вдруг я, можно сказать, профан в
области международных трансфертов, возьму да найду! Да я даже не знаю, с чего
начинать!
- А вдруг тебе повезет?
- Но я не имею доступа...
- К чему? - спросил дядя Роберт.
- Ну... к чему бы то ни было, что осталось от дел Нормана Кворна на пивоваренном
заводе.
Дядя Роберт наморщил лоб:
- А там до сих пор что-нибудь осталось?
- Если бы драконы не стояли на страже, я заглянул бы в шкатулку.
- Драконы?
- Пэтси и этот исполнительный директор, Десмонд Финч.
- А ты подумай, может, они сами хотят найти деньги.
- Только без меня.
- Эта женщина опасна, - сказал дядя, имея в виду Пэтси.
Я рассказал дяде Роберту о дружеском вечере, проведенном мною с Айвэном, и дядя
заметил, что мой отчим, похоже, оказался, наконец, во власти своих глупых
чувств.
- Он хороший человек, - возразил я. - Если бы ваш сын Джеймс годами твердил бы
вам, что я всеми правдами и неправдами стараюсь влезть к вам в доверие из-за
вашего завещания, поверили бы вы ему?
Сам долго думал, прежде чем признал, что, возможно, и поверил бы.
- Пэтси боится потерять любовь отца, - сказал я, - а не только наследство,
которое останется после него.
- Она рискует получить как раз то, чего боится.
- Да, это беда многих людей, - согласился я. После завтрака мы с дядей обошли
вокруг замка
и его флигелей - для Самого такая прогулка превратилась в своего рода ритуал.
Уже возвращаясь обратно, мы увидели недалеко от входных дверей дома, который
теперь занимало дядино семейство, маленький белый автомобильчик, и лицо дяди
Роберта нахмурилось.
- Опять ее черти принесли!
- Кого?
- Да эту мадам Ланг. Она буквально поселилась у меня на пороге. Зачем я только
предложил ей в любое время приезжать сюда без приглашения?
Сам, возможно, и огорчался приезду Зои Ланг, а я был рад возможности еще раз
увидеться с ней. И вот она выбралась из машины, и с нею вместе, но, как казалось
мне, существующие сами по себе, явились ее восьмидесятилетние морщины. Доктор
Зоя Ланг собственной персоной непоколебимо встала на нашем пути.
- Она теперь заодно с администрацией, - тихо сказал мне Сам. - Да что там -
заодно! Они во всем слушаются ее! На прошлой неделе она как-то сама себя
назначила главным хранителем исторических ценностей замка... и, как ты думаешь,
что для нее важнее всего?
- Рукоять, - сказал я.
- Рукоять, - подтвердил дядя Роберт и, когда мы были совсем близко от белой
машины, сказал уже громче: - Доброе утро, доктор Ланг.
- Лорд Кинлох. - Она пожала руку дяде Роберту, а потом окинула меня быстрым
взглядом, затрудняясь, видимо, вспомнить мое имя.
- Мой племянник, - сказал Сам.
- Ах да. - Она снова протянула руку, теперь уже мне. Ее рукопожатие было
небрежным. - Лорд Кинлох, я приехала, чтобы обсудить вопросы, касающиеся
выставки сокровищ Шотландии, планируемой в связи с Эдинбургским фестивалем в
следующем году...
Сам с безупречной учтивостью ввел гостью на сей раз не в столовую и не в свой
кабинет, а в большую гостиную, где теперь находилась лучшая часть его мебели.
Доктор Ланг задержала взгляд на двух французских комодах. В этом взгляде
восхищение их красотой и мастерством, с которыми они были сделаны, смешивались с
недовольством, что такие прекрасные вещи принадлежат не всей нации, а лишь
одному ее представителю. Позднее доктор Ланг сказала, что, по ее мнению, эти
комоды должны быть включены в число выставочных экспонатов, несмотря на то, что
купил и ввез их в Шотландию в девятнадцатом веке граф Кинлох, обладавший хорошим
вкусом.
Дядя Роберт предложил гостье херес. Доктор Ланг выразила согласие.
- Ал? - спросил дядя.
- Не сейчас.
Сам понял вежливый намек.
- Летящий орел, - сказал он бодро, - будет выглядеть величественно на выставке
сокровищ Шотландии.
Прекрасная скульптура "Летящий орел" стояла в главном зале замка. На крыльях
птицы, втрое превышающей натуральную величину, блестела позолота. Эти крылья
распростерлись так, будто сказочный орел вот-вот опустится на шар, лежащий у его
ног. Перевозка скульптуры на Эдинбургскую выставку потребовала бы очень
осторожного обращения и применения подъемных устройств. Сам высказал замечание
(бестактное), что смотрители замка до сих пор сохранили этого орла лишь потому,
что скульптура слишком тяжела для воров.
- Мы будем настаивать на том, чтобы взять на себя надзор за рукоятью Кинлоха, -
жестко сказала доктор Ланг.
Дядя Роберт промычал что-то нечленораздельное и этим ограничился.
- Вы не можете вечно скрывать ее от людских глаз.
- Воры из года в год становятся все более изобретательными, - с сожалением
сказал Сам.
- Вы знаете мою точку зрения, - сердито сказала Зоя Ланг. - Рукоять принадлежит
Шотландии.
Доктор Ланг была вдвое меньше своего оппонента. Ее движения выглядели особенно
изящными и точеными на фоне некоторой неуклюжести дяди Роберта. Вера в правоту
своей позиции сковывала их обоих. Пока Сам держал в тайне местонахождение
сокровища, доктор Ланг не могла претендовать на рукоять шпаги принца КарлаЭдуарда.
Но если бы в один прекрасный момент она открыла эту тайну, то ни за что
не рассталась бы с сокровищем. Я видел, что здесь, как говорится, коса нашла на
камень. Столкнулись две сильные воли. Над хрустальными бокалами сухого хереса
"Ла Ина" витало напряжение непримиримого поединка.
- Вы не возражали бы, если бы я нарисовал ваш портрет? - спросил я Зою Ланг.
- Нарисовали! Меня? - О, всего лишь сделал набросок карандашом?
Зоя Ланг казалась изумленной:
- Но зачем?
- Он художник, - как бы между прочим пояснил дядя Роберт. - Вот это большое
полотно написано им. - Он повел рукой в сторону моей картины, висевшей на стене
его гостиной. - Ал, если тебе нужна бумага, ты найдешь ее у меня в комнате в
выдвижных ящиках письменного стола.
Весьма довольный, я отправился за бумагой, нашел подходящий карандаш и вернулся
в гостиную, где увидел, как мой дядя Роберт и его "врагиня" стоят бок о бок
перед самой мрачной из всех моих картин.
- Долина Коу, - уверенно сказала доктор Ланг. - Солнце здесь как будто навсегда
угасло.
Это была правда. Казалось, что над поросшими вереском холмами, над унылой
долиной навсегда застыл мрак того серого утра, когда вероломные Кэмпбеллы убили
своих гостеприимных хозяев Макдональдсов - тридцать семь человек, в том числе
женщин и детей. Это было место ужаса и предательства.
Зоя Ланг шагнула ближе к картине, чтобы получше рассмотреть ее, а потом
повернулась ко мне.
- Тени, - сказала она, - эти темные места вокруг корней вереска, они изображены
как крохотные лоскутки шотландки. Красный цвет - Макдональдсов и желтый -
Кэмпбеллов, маленькие клочки теней. Их видно только вблизи...
- Он знает, - тихо сказал дядя Роберт.
- О! - Она попеременно смотрела то на меня, то на картину. Ее внимание привлек
сумрак над склонами холмов, отраженный в темных лужах вокруг корней вереска. Я
вспомнил, как тяжело было у меня на душе, каким больным чувствовал я себя все то
время, что работал над этой картиной. Резня в долине Коу и в наши дни заставляет
людские души содрогаться от ужаса, хоть мир с тех пор видел столько страшных
злодеяний гораздо большего масштаба.
- Где бы вы хотели, чтоб я села? - спросила доктор Ланг.
- Если вам удобно, то у окна, - ответил я с чувством благодарности.
Я предложил Зое Ланг сесть так, чтобы свет падал на ее лицо под тем же углом,
что и на сделанном мною портрете. Я нарисовал ее лицо таким, каким видел его
сейчас: лицом старой женщины, изборожденным морщинами. Я ни в чем не погрешил
против правды и при этом заранее знал, что мой рисунок Зое Ланг не понравится.
- Вы жестоки, - сказала она, взглянув на свое изображение.
- Нет, это не я, это время жестоко.
- Порвите этот листок.
Дядя Роберт присмотрелся к рисунку и пожал плечами.
- Обычно Ал рисует занятные сцены игры в гольф, - сказал он, беря меня под
защиту. - Солнце, веселые люди и все такое. Он продает эти картины в Америку,
еще не успев написать их, верно, Ал?
- Почему гольф! - удивилась Зоя Ланг. - И при чем тут Америка?
Самым непринужденным тоном я ответил:
- В Америке гольф не такой, как у нас. Там он сочетается с азартными играми на
воде. Вода превосходно смотрится на картинах.
Я изображал отшлифованную водой гальку золотистого, серебристого, медного
оттенков. Такие картины шли нарасхват.
- Американские любители гольфа, - продолжал я, - охотнее покупают картины со
сценами игры в гольф, чем наши, английские. Вот я и пишу то, что продается. Я
занимаюсь живописью, чтобы зарабатывать на жизнь.
Зоя Ланг взглянула на меня так, словно осуждала, что я извлекаю из живописи
выгоду вместо того, чтобы умирать с голоду где-то в холодной мансарде.
Интересно, что подумала бы она, если сказать ей, что я очень прилично увеличил
свои доходы благодаря гонорарам за открытки с моих картин для игроков и
любителей гольфа?
Беседа между Зоей Ланг и дядей Робертом возобновилась. Дядя Роберт предложил Зое
Ланг всяческую помощь с "орлом", вежливо улыбаясь при этом. Она спросила, нет ли
новостей о "Золотом кубке короля Альфреда", так как ее друг-ювелир все еще ждет
возможности оценить "стеклянные украшения" (ее слова), вставленные в золото.
- Новостей пока нет, - спокойно ответил Сам, - но никто в моей семье не
сомневается, что ничего плохого с кубком не случилось.
Доктор Ланг не понимала, почему дядя Роберт так беззаботно говорит о судьбе
кубка. Когда она уехала, я сообщил дяде, что стеклянные украшения на самом деле
- если, конечно, никто не подменил их, - подлинные сапфиры, изумруды и рубины.
- Кубок короля Альфреда, - сказал я, - почти наверняка стоит намного дороже, чем
рукоять, благодаря своему золоту и драгоценным камням.
- Откуда ты знаешь?
- Выяснил, какая фирма сделала кубок. Он стоит целого состояния.
- О Боже! И этот сопляк Эндрю возился с ним на кухонном полу.
- С ума сойти, - согласился я, не в силах удержаться от улыбки.
- Айвэн знает, где кубок?
- Вряд ли, - сказал я и объяснил дяде, где лучше всего искать концы.
- А ты плут, Александр, - восхитился дядя Роберт.
Он заметно повеселел. Мы отправились к нему в комнату "выпить чего-нибудь
покрепче", и я здорово огорошил Самого, предложив в следующий раз, когда Зоя
Ланг станет настаивать, что рукоять принадлежит нации, согласиться с этим. Нация
от такой сделки только проиграет.
- Почему? Объясни ход своих мыслей.
- Из поколения в поколение - с тех пор, как введен налог на наследство, Кинлохам
приходилось платить за эту рукоять. Объект остается неизменным, но после смерти
очередного владельца его по новой облагают налогом. И так без конца. Если вы
передадите рукоять нации и эта реликвия станет общественной собственностью,
страна лишится этого налога. Сама убьет курицу, несущую золотые яйца...
Как бы размышляя вслух, дядя Роберт сказал:
- Джеймс не будет платить дурацкого налога за замок, как это делал я. Это самая
важная причина, чтобы передать рукоять в собственность нации.
- Человека облагают налогом за ценный подарок своему сыну, а за проигрыш такой
же суммы в казино никакого налога платить не надо. Странно. Но для вас это будет
означать людскую злобу и зависть.
- К чему ты клонишь?
- К тому, что делать с рукоятью.
- Ты всерьез думаешь, что нам следует отказаться от нее? - Нет, - сказал я, - но
арифметика может остудить пыл доктора Зои Ланг.
- Надо попытаться сделать это. - Дядя Роберт щедро плеснул виски в мой стакан. -
С Богом, Ал.
- Если вы напоите меня, - сказал я, - то я проиграю Джеймсу в гольф.
Я проиграл Джеймсу в гольф.
- Что ты там наговорил отцу? - спросил меня Джеймс. - У него такое приподнятое
настроение, точно он поймал двадцатифунтового лосося.
- Просто он хорошо ко мне относится.
- То-то ты весь сияешь.
Между Джеймсом и Пэтси была та разница, что мой кузен чувствовал себя достаточно
уверенно, чтобы не злиться, если его отец случайно (или нет) бросит в мою
сторону дружелюбный взгляд. Джеймс должен был наследовать титул Самого и все его
состояние. Над Джеймсом не тяготели дьявольские сомнения, терзавшие Пэтси.
Как всегда, мы в мирном соперничестве прошли восемнадцать лунок, смеясь и
чертыхаясь по поводу своих неудач. Беспомощно неумелые, мы замучились
подсчитывать очки и спорить - у кого их сколько. Мы были довольны друг другом -
кузены в самом простом смысле этого слова, считающие свое родство и преданность
друг другу чем-то само собой разумеющимся.
Следом за собой мы катили на маленьких тележках сумки, и если я каждый раз
осторожно возвращал свои клюшки на место, вместо того чтобы заталкивать их в
сумку, так это потому, что
...Закладка в соц.сетях
