Жанр: Детектив
Дикие лошади
...ие закона - не
сообщать, что тебя пырнули ножом?
- По правде сказать, я не знаю, - ответил Робби, - но зато я знаю, что нарушение
закона - иметь при себе в общественном месте такой нож, как "Гнев", а именно это
сделал О'Хара, когда вы двое забрали этот нож с собой прошлой ночью. Он может
быть привлечен к ответственности и посажен на шесть месяцев.
- Вы шутите?
- Ничуть. Сейчас действуют строгие законы касательно ношения опасного для жизни
оружия, а представить себе что-либо более опасное, чем "Гнев", трудно.
- Забудьте, что вы вообще видели его.
- Постараюсь.
Накануне вечером мы замели следы в кухне, побросав защитные жилеты, мою рубашку,
свитер и использованные медицинские принадлежности в мешок для мусора; мешок мы
взяли с собой и при первом же удобном случае отнесли его к куче таких же мешков
на задворках "Бедфорд Лодж", откуда специальная машина ежедневно вывозила отходы
и пустые бутылки.
На прощание Робби снова сказал, что он велит медсестрам пропустить меня к
Доротее, и попросил позже позвонить ему еще раз.
Пообещав это, я распрощался с ним и набрал номер профессора Мередита Дерри,
который, к моему облегчению, подошел к телефону и дал согласие уделить полчаса
на исследование ножа, особенно если я заплачу ему как консультанту положенный
гонорар.
- Конечно, - охотно согласился я. - Двойной, если проведете исследование сегодня
вечером.
- Приезжайте в любое время, - сказал профессор и сообщил мне адрес вместе с
указанием, как проехать.
Горе Доротеи было столь глубоким и сокрушительным, что я испугался. Едва она
увидела меня, как из ее глаз потекли слезы, бесконечные безмолвные слезы, без
рыданий или стонов: это была уже не боль, а безграничная скорбь, скорбь как по
прошлым, так и по нынешним потерям.
Я ненадолго приобнял ее, а потом просто взял ее руку и сидел так, пока она не
нашарила другой рукой лежавший на кровати платок и не утерла нос.
- Томас...
- Да, я знаю. Мне так жаль.
- Он хотел мне только хорошего. Он был добрым сыном.
- Да, - ответил я.
- Я не всегда понимала его...
- Не вините себя, - сказал я.
- Но я виню. Я ничего не могу поделать. Я должна была позволить ему увезти меня
сразу же после смерти Валентина.
- Нет, - сказал я. - Перестаньте, милая Доротея. Вы ни в чем не виноваты.
- Но почему? Почему кому-то понадобилось убивать моего Пола?
- Полиция выяснит это.
- Я не могу перенести это. - Снова потекли слезы, не давая ей говорить.
Я вышел из палаты и попросил медсестер, чтобы Доротее дали успокоительное. Ей
уже давали, и больше нельзя без разрешения врача, ответили они.
- Тогда спросите у доктора, - раздраженно потребовал я. - Ее сын убит. Она
чувствует себя виноватой в этом.
- Виноватой? Почему?
Это было слишком трудно объяснить.
- К утру ей будет очень плохо, если вы не сделаете что-нибудь.
Я вернулся к Доротее, думая, что зря потратил на них слова, но десять минут
спустя в палату быстрым шагом вошла одна из медсестер и сделала Доротее укол, от
которого та почти тут же уснула.
- Это удовлетворит вас? - спросила меня медсестра с оттенком сарказма.
- Как нельзя лучше.
Я покинул больницу и помог своему шоферу отыскать дорогу к дому профессора
Дерри. За вечернюю работу водителю платили полторы ставки, и он сказал, что не
будет торопить меня с возвращением домой.
Ушедший на пенсию профессор Дерри отнюдь не купался в роскоши. Жил он на первом
этаже многоэтажного дома, поделенного по горизонтали на множество квартир. Сам
он, как оказалось, занимал квартиру, состоявшую из рабочего кабинета, спальни,
ванной и кухоньки в отделенном ширмой алькове; все было маленьким и мрачным изза
обилия темного дерева, этакая келья ученого старца, живущего на скудные
средства.
Профессор был сед, сутул и хрупок, но его глаза и его мышление были пронзительно
ясными. Он жестом пригласил меня в свой кабинет, усадил на деревянный стул с
подлокотниками и спросил, чем может быть полезен.
- Я пришел за сведениями о ножах.
- Да-да, - перебил он, - вы это сказали по телефону.
Я оглянулся, но в комнате телефона не увидел. Телефон - платный - был установлен
в подъезде, и профессор делил его с верхними жильцами.
Я спросил:
- Если я покажу вам изображение ножа, сможете ли вы рассказать мне о нем?
- Попытаюсь.
Я достал из кармана куртки сложенный листок с рисунком найденного на Хите ножа,
и протянул его профессору. Тот развернул его, разгладил и положил на стол.
- Я должен сказать вам, - произнес он, часто и мелко шевеля губами, - что со
мной недавно уже консультировались по поводу такого ножа.
- Вы известный эксперт, сэр.
- Да. - Он изучал мое лицо. - Почему вы не спрашиваете, кто консультировался со
мной? Вы нелюбопытны? Я не люблю нелюбопытных.
- Я полагаю, что это были полицейские. Он издал хриплый смешок.
- Кажется, мне придется произвести оценку с другой стороны.
- Нет, сэр. Это я нашел нож на Ньюмаркетском Хите. Полиция взяла его как
вещественное доказательство. Я не знал, что они консультировались с вами. Меня
привело сюда именно любопытство, сильное и неослабевающее.
- Что вы заканчивали?
- Я никогда не посещал университет.
- Жаль.
- Спасибо, сэр.
- Я собирался выпить кофе. Вы хотите кофе?
- Да. Спасибо, сэр.
Он деловито кивнул, скрылся за ширмой и вскипятил в своей крошечной кухоньке
воду, насыпал в чашки растворимого кофе и спросил, не надо ли сахара или молока.
Я встал и помог ему; эти маленькие домашние хлопоты были с его стороны сигналом
к готовности поделиться сведениями.
- Я не предлагал кофе двум молодым полицейским, которые приходили сюда, -
неожиданно сказал он. - Они называли меня дедулей. Покровительственно.
- С их стороны это было глупо.
- Да. Оболочка изнашивается, но интеллектуальное содержимое - нет. А люди видят
оболочку и называют меня дедулей. И голубчиком. Как вам это нравится - голубчик?
- Я убил бы их.
- Совершенно верно. - Он снова хихикнул. Мы взяли по чашке кофе и вернулись в
кабинет.
- Нож, который полицейские приносили мне, - сказал он, - это современная копия
армейского ножа - такими пользовались американские солдаты во Франции во время
первой мировой войны.
- Вау! - сказал я.
- Не произносите этого дурацкого слова.
- Хорошо, сэр.
- Полицейские спрашивали, почему я думаю, что это копия, а не оригинал. Я
посоветовал им разуть глаза. Им это не понравилось.
- Ну... э... как вы это узнали?
Он хихикнул.
- На металле было выбито: "Сделано в Тайване". Ну, продолжим?
Я сказал:
- Во время первой мировой Тайвань не назывался Тайванем.
- Правильно. Он тогда был Формозой. И на тот момент истории он не был
индустриальной страной. - Профессор сел и отхлебнул кофе, который был таким же
жидким, как и мой. - Полиция хочет знать, кому принадлежал этот нож. Откуда я
могу это знать? Я сказал, что в Англии ношение такого ножа в общественном месте
является правонарушением, и спросил их, где они кашли его.
- Что они ответили?
- Они не ответили. Они сказали: "Это вас не касается, дедуля".
Я рассказал ему в подробностях, где полиция раздобыла этот трофей, и он
произнес, передразнивая меня:
- Вау!
Я уже начал привыкать к нему и к его тесной комнате: стены, увешанные книжными
полками, как у Валентина, заваленный бумагами антикварный стол орехового дерева,
латунная лампа под металлическим зеленым абажуром, дающая неяркий свет, ржавозеленые
бархатные занавески, прицепленные к большим коричневым кольцам, надетым
на деревянный карниз, неуместно смотрящийся современный телевизор рядом со
старой пишущей машинкой, засушенные поблекшие гортензии во французской вазе и
бронзовые часы с римскими цифрами, отсчитывающие уходящее время.
Комната, опрятная и старомодная, пахла старыми книгами, старой кожей, кофе и
трубочным дымом - жизнью старого человека. Несмотря на холодный вечер, отопление
не работало. Старый трехрядный электрический камин стоял холодный и темный.
Профессор был одет в свитер, потертый твидовый пиджак с заплатами на локтях, в
домашние брюки из коричневой в клетку шерстяной материи, шею он обмотал шарфом.
На носу его сидели бифокальные очки, щеки и подбородок были тщательно выбриты:
он мог быть стар и стеснен в средствах, но марку держал по-прежнему.
На столе в серебряной рамке стояло поблекшее старое фото - сам профессор, еще
молодой, стоит под руку с женщиной, оба улыбаются.
- Моя жена, - объяснил он, увидев, куда я смотрю. - Она умерла.
- Простите.
- Это случилось давно, - сказал он.
Я допил свой безвкусный кофе, и профессор деликатно поднял вопрос о гонораре.
- Я не забыл, - ответил я, - но есть еще один нож, о котором я должен вас
спросить.
- Какой нож?
- На самом деле два ножа. - Я сделал паузу. - У одного рукоять из полированного
дерева с разводами - я полагаю, это может быть розовое дерево. Эфес у него
черный и черное обоюдоострое лезвие в дюйм шириной и почти в шесть дюймов
длиной.
- Черное лезвие? Я подтвердил это.
- Это прочное, смертоносное и красивое на вид оружие. Можете вы узнать его по
описанию?
Он осторожно поставил свою пустую чашку на стол и забрал мою тоже. Потом сказал:
- Самые известные ножи с черными лезвиями - это ножи британских коммандос.
Предназначались для того, чтобы снимать часовых ночью.
Я едва не сказал "вау" снова, не столько из-за содержания этой "справки",
сколько из-за подтверждения им того, что назначением этих ножей было нести
смерть.
- Их обычно держат в ножнах из ткани цвета хаки, - продолжал он, - с петлей для
ремня и шнурками - чтобы привязывать ножны к ноге.
- Тот, который я видел, был без ножен, - ответил я.
- Жаль.
- Был он настоящий или копия?
- Не знаю.
- Где вы видели его?
- Его подарили мне в коробке. Я не знаю, кто передал его, но я знаю, где он
находится. Я поищу на нем клеймо "Сделано в Тайване".
- Во время второй мировой войны их выпустили тысячи, но теперь они все
коллекционные экземпляры. И, конечно, в Британии никто больше не может
продавать, рекламировать или даже дарить такие ножи после постановления
уголовного суда от 1988 года. Коллекция может быть конфискована. Никто из
владельцев коллекций в наши дни не держит их на виду.
- В самом деле?
Он сумрачно улыбнулся моему удивлению.
- Где вы были, молодой человек?
- Я живу в Калифорнии.
- А-а... Тогда понятно. В Соединенных Штатах разрешено носить любые ножи. А помимо
того, есть клубы для коллекционеров, ежемесячные журналы, магазины и выставки, и
каждый может заказать, чтобы ему изготовили практически какой угодно нож. - Он
помолчал. - Я мог бы предположить, что нож, который показывали мне полицейские,
был нелегально привезен из Америки.
Я подождал несколько секунд, обдумывая ситуацию, а затем сказал:
- Я хотел бы изобразить еще один нож, если у вас найдется листок бумаги.
Он протянул мне блокнот, и я нарисовал "Гнев", подписав также и его имя.
Дерри долго смотрел на рисунок со зловещим спокойствием, а потом спросил:
- Где вы видели это?
- В Англии.
- Кто его владелец?
- Я не знаю. Я думал, вы можете знать.
- Нет, я не знаю. Как я уже говорил, любой, кто владеет такими вещами, держит их
спрятанными, в секрете.
Я вздохнул. Я надеялся, что от профессора Дерри узнаю больше.
- Нож, который вы изобразили, - сказал он, - называется "Армадилло". "Гнев" -
это марка производителя. Он сделан из нержавеющей стали в Японии. Это
дорогостоящее, тяжелое, необычайно острое и опасное оружие.
- Хм-м... - Я помолчал, а потом спросил: - Профессор, какой тип людей может
владеть такими игрушками, пусть даже тайно? Или в особенности тайно?
- Почти любой, - ответил он. - В Соединенных Штатах такой нож можно легко
купить. В мире сотни тысяч любителей ножей. Люди коллекционируют ружья,
коллекционируют ножи, они любят ощущение силы... - Голос его прервался на грани
личного откровения, и он опустил взгляд на рисунок, как будто не хотел, чтобы я
видел его глаза.
- А у вас, - осторожно спросил я, не желая показаться настырным, - есть
коллекция? Быть может, она осталась у вас с тех времен, когда это еще было
легально?
- Вы не можете спрашивать об этом, - сказал он.
Молчание.
- "Армадилло", - произнес он, - держали в ножнах из плотной черной кожи,
застегивавшихся на кнопку. Ножны были приспособлены для ношения на поясе.
- Тот, который я видел, был без ножен.
- Это небезопасно - носить такие ножи без ножен.
- Я думаю, что о безопасности заботились в последнюю очередь.
- Вы говорите загадками, молодой человек.
- Вы тоже, профессор. Сплошные намеки и недоверие.
- Я не могу быть уверен, что вы не сообщите в полицию.
- А я не могу быть уверен, что не сообщите вы.
И вновь молчание.
- Я скажу вам кое-что, молодой человек, - наконец произнес Дерри. - Если вам
каким-то образом угрожает человек, владеющий этими ножами, будьте крайне
осторожны. - Он пояснил свои слова: - Обычно такие ножи должны храниться
взаперти. Я нахожу очень тревожащим тот факт, что одним из этих ножей
воспользовались на Ньюмаркетском Хите.
- Может ли полиция выследить его владельца?
- Весьма сомнительно, - отозвался он. - Они не знают, с чего начать, и я не могу
им помочь.
- А владельца "Армадилло"? Он покачал головой.
- Таких ножей тысячи. Я полагаю, что у ножей "Армадилло-Гнев" есть серийный
номер. По нему можно установить, когда данный нож был изготовлен, и можно даже
вычислить его первого владельца. Но с тех пор он мог быть продан, украден или
передарен несколько раз. Я полагаю, что если бы по тем ножам, которые вы видели,
можно было бы установить личность их владельца, они никогда не всплыли бы на
свет.
Невеселая картина, подумал я.
Я попросил:
- Профессор, пожалуйста, покажите мне вашу коллекцию.
- Я этого не сделаю.
Пауза.
- Профессор, я скажу вам, где я видел "Армадилло".
- Тогда скажите.
Его морщинистое лицо было непроницаемым, глаза не моргали. Он не обещал ничего.
Мне этого было мало.
- Сегодня был убит человек, которого я знал, - начал я. - Он был убит в одном из
домов Ньюмаркета обыкновенным кухонным ножом. В доме своей матери. В прошлую
субботу в том же самом доме его мать была тяжело ранена ножом, но оружие не было
найдено. Она выжила и сейчас выздоравливает в больнице. На Хите, как я
рассказывал вам, намечалось убийство, жертвой которого, как мы полагаем, должен
был стать наш ведущий актер. Полиция расследует все три этих случая.
Он пристально смотрел на меня. Я продолжил:
- На первый взгляд кажется, что нет никакой связи между сегодняшним убийством и
нападением на Хите. Я не уверен, но думаю, что связь есть.
Он нахмурился.
- Почему вы так думаете?
- Предчувствие. Слишком много ножей одновременно. И... ну... вы помните Валентина
Кларка? Он умер от рака неделю назад.
Взгляд Дерри стал еще более цепким. Не дождавшись ответа, я пояснил:
- Женщина, которую ранили в прошлую субботу, - это сестра Валентина, Доротея
Паннир, жившая в одном доме с ним. Дом был разгромлен. Сегодня ее сын Пол,
племянник Валентина, пришел в этот дом и был убит там. Так что в округе
действительно бродит кто-то опасный, и если полиция найдет его - или ее -
быстро... это будет хорошо.
Несколько долгих минут профессор размышлял о чем-то своем. Наконец он сказал:
- Я начал интересоваться ножами, когда был мальчишкой. Кто-то подарил мне
швейцарский армейский нож со множеством лезвий. Я дорожил этим ножом. - Он
коротко улыбнулся, губы его слегка дрожали. - Я был одиноким ребенком. Нож
позволял мне почувствовать себя в этом мире более уверенно. И, понимаете, я
думаю, именно так многие люди начинают коллекционировать оружие, тогда как ктото
мог бы пользоваться им, если бы был... смелее или, быть может, порочнее. Оружие
- это поддержка, это тайная мощь.
- Понимаю, - сказал я, когда он сделал паузу.
- Ножи пленили меня, - продолжал Дерри. - Они были моими товарищами. Я носил их
повсюду. Я прикреплял их к лодыжке, к предплечью под рукавом. Я носил нож на
поясе. Я чувствовал тепло и доверие к ним. Конечно, это было ребячество... но
когда я стал старше, я собрал еще большую коллекцию. Я рационализировал свои
чувства. Я был ученым, проводящим серьезные исследования, или, по крайней мере,
я так считал. Это продолжалось многие годы, это было в некотором роде
самоутверждение. Я стал признанным экспертом. Я, как вы знаете, давал
консультации.
- Да.
- Медленно, несколько лет назад, мой интерес к ножам угас. Можно сказать, что к
шестидесяти пяти годам я наконец повзрослел. Но я все равно постоянно пополнял
свои познания в этой области, поскольку гонорары за консультации, хотя и
нечастые, бывают весьма полезны.
- Хм-м...
- Я по-прежнему владею коллекцией, как вы догадались, но я редко смотрю на нее.
Я завещал ее музею. Если бы эти молодые полицейские узнали о ее существовании,
они имели бы право конфисковать ее.
- Не могу в это поверить!
С терпеливой улыбкой наставника, обучающего невежественного студента, он
выдвинул один из ящиков своего стола, покопался в нем и извлек оттуда отчетливую
фотокопию какого-то документа, которую протянул мне.
Я прочел заголовок: "ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ПРОФИЛАКТИКЕ ПРЕСТУПЛЕНИЙ. 1953 год. ОРУДИЯ
НАПАДЕНИЯ".
- Возьмите и прочтите попозже, - посоветовал профессор. - Я даю ознакомиться с
этим всякому, кто спрашивает о ножах. А теперь, молодой человек, расскажите мне,
где вы видели "Армадилло".
Я честно платил долги. Я сказал:
- Кто-то воткнул в меня этот нож. Я видел его после того, как его извлекли.
Дерри открыл рот. Я действительно удивил его. Он немного опомнился и спросил:
- Это была игра?
- Я думаю, меня хотели убить. Нож попал в ребро, только поэтому я здесь.
- Господи Боже! - Он подумал; - Так теперь у полиции в руках и "Армадилло"?
- Нет, - ответил я. - У меня есть причины не сообщать в полицию. Так что я
доверяю вам, профессор.
- Объясните мне эти причины.
Я поведал ему о боссах и их ужасе перед несчастными случаями. Я сказал, что хочу
закончить фильм, но не смогу этого сделать, если вмешается полиция.
- Вы так же одержимы, как и любой другой, - рассудил Дерри.
- Похоже.
Он хотел знать все, что непосредственно касалось упомянутого ножа, и я поведал
ему об этом. Я рассказал ему о защитных жилетах и об услугах Робби Джилла - все,
кроме имени доктора.
Когда я умолк, я еще целую минуту ожидал его реакции. Старые глаза пристально
изучали меня.
Он встал.
- Пойдемте со мной, - сказал он и провел меня во внутреннюю комнату. Это, по
всей видимости, была его спальня, похожая на монашескую келью, с полом из
полированного дерева и высокой старомодной железной кроватью, покрытой белым
стеганым покрывалом. Помимо этого, в комнате был гардероб темного дерева,
пузатый комод и единственный стул у гладкой белой стены. Истинное обиталище
специалиста по средневековью, подумал я.
Он тяжело опустился на колени возле кровати, словно собираясь помолиться, ко
вместо этого наклонился и с трудом стал вытаскивать что-то из-под кровати.
Наружу выкатился большой деревянный короб на колесиках, его пыльная крышка была
закрыта на висячий замок. Был он приблизительно четыре фута в длину, три фута в
ширину и как минимум фут в высоту и казался чрезвычайно тяжелым.
Профессор нашарил в кармане кольцо, на котором висели четыре ключа, отпер замок
и откинул крышку, прислонив ее к кровати. Под крышкой оказался слой зеленого
сукна, а когда мы сняли его, то под ним открылись уложенные рядами маленькие
картонные коробки, на каждую из которых была наклеена белая бумажная этикетка с
отпечатанной на машинке аннотацией содержимого. Дерри окинул взглядом все
коробки, пробормотал, что он не заглядывал в короб уже много месяцев, и наконец
взял одну коробку, явно выбрав ее не случайно.
- Это, - сказал он, открывая узкую коричневую коробку, - настоящий нож
коммандос, не копия.
Профессор хранил этот нож упакованным в пузырчатый полиэтилен, но когда он снял
упаковку, оказалось, что этот нож на вид полностью идентичен тому, что был
прислан мне в предупреждение, если не считать того, что этот был в ножнах.
- Я больше не храню свои ножи на виду, - сказал профессор, хотя в этом пояснении
не было необходимости. - Я запаковал их все, когда умерла моя жена, перед тем,
как я переехал сюда. Понимаете, она разделяла мой интерес. Она была "единым
целым" с этим интересом. Я тоскую по ней.
- Я вас понимаю.
Он снова упаковал нож коммандос и стал открывать другие коробки.
- Эти два ножа из Персии, у них изогнутые клинки, а ножны и рукояти из чеканного
серебра со вставками из ляпис-лазури. Эти из Японии... Эти из Америки, с резными
костяными рукоятями в виде голов животных. Все ручной работы, конечно. Все
бесценные экземпляры.
Все смертоносные, подумал я.
- Этот чудесный нож из России, девятнадцатый век, - продолжал рассказывать он. -
Вот в таком виде, закрытый, он представляет собой, как вы видите, пасхальное
яйцо работы Фаберже, но фактически из него выдвигаются пять отдельных лезвий. -
Он открыл лезвия, так, что они образовали розетку из острых листьев на торце
яйцевидной рукояти, покрытой голубой эмалью с золотыми узорами.
- Э... - сказал я, - ваша коллекция может стоить очень дорого. Почему бы вам не
продать ее?
- Молодой человек, прочтите тот документ, который я дал вам. Продажа таких вещей
противопоказана. Их можно только подарить музею, даже не другим людям, и к тому
же только тем музеям, которые не будут экспонировать их ради получения доходов.
- Поразительно!
- Все это препятствует проведению расследований, зато преступникам совершенно не
мешает. Мир ничуть не изменился со времен средневековья. Вы этого не знали?
- Я подозревал это.
Он скрипуче рассмеялся.
- Помогите мне поднять верхний поддон на кровать. Я покажу вам несколько
любопытных вещичек.
Верхний поддон был снабжен веревочными петлями на каждом конце. Профессор взялся
за один конец, я за другой, и по его команде мы дружно подняли поддон,
оказавшийся крайне тяжелым. С моей точки зрения, ничего хорошего это не
принесло.
- Что случилось? - спросил Дерри. - Вы что-то себе повредили?
- Это память об "Армадилло", - извинился я.
- Хотите присесть?
- Нет, я хочу взглянуть на ваши ножи.
Он снова встал на колени и открыл новые коробки, снял пузырчатый полиэтилен и
дал мне подержать каждый трофей и "проверить баланс".
Его "любопытные вещички" оказались еще более устрашающими. Здесь было несколько
видов американских армейских ножей (оригинал, 1918 год) и целое семейство
двоюродных родственников "Армадилло", ножи с рукоятью длиной с предплечье, с
полукруглым лезвием и множеством зубцов, предназначенные для того, чтобы
кромсать противника на куски.
Подержав каждый нож в руках, я возвращал его профессору, который вновь
упаковывал его и укладывал в коробку, методически переходя от одного экземпляра
к другому.
Он показал мне большое распятие из темно-красного дерева, чудной работы, с
золотой цепью, чтобы носить его на груди, но внутри распятия скрывался кинжал.
Он показал мне обычный на вид ремень, который вполне мог бы поддерживать чьинибудь
брюки, если бы не пряжка, легко отделившаяся от ремня и оказавшаяся
рукоятью острого треугольного клинка, вполне пригодного для убийства.
Профессор Дерри мрачно предостерег меня:
- Томас (по сравнению с "молодым человеком" это был прогресс)... Томас, если
мужчина - или женщина - действительно понимает в ножах, вы должны ожидать, что
любой предмет, который у него или у нее есть при себе, может оказаться ножом.
Брелок для ключей, клипсы с подвесками, заколка для волос - все может скрывать
лезвие. Нож можно скрыть даже под лацканом пиджака в специальных прозрачных
ножнах. Опасный фанатик упивается этой скрытой силой. Вы понимаете?
- Начинаю понимать.
Он покивал и спросил, смогу ли я помочь ему установить на место верхний поддон.
- Прежде чем мы это сделаем, профессор, не можете ли вы показать мне еще один
нож?
- Ну да, конечно. - Он рассеянно оглядел кучи коробок. - Какого рода нож вам
нужен?
- Могу ли я увидеть тот нож, который когда-то отдал вам Валентин Кларк?
После еще одной паузы, свидетельствовавшей о многом, он сказал:
- Я не знаю, о чем вы говорите.
- Вы ведь знали Валентина, не так ли?
Он поднялся на ноги и направился обратно в кабинет, по пути выключив свет в
спальне - для экономии электричества, предположил я.
Я последовал за ним, и мы заняли прежнее положение в жестких креслах. Он
спросил, что связывало меня с Валентином, и я рассказал ему о моем детстве и о
том, как Валентин недавно оставил мне все свои книги.
- Я читал ему, когда он почти ослеп. Я был с ним незадолго до его смерти.
Успокоенный моими словами, Дерри решился поведать мне:
- Одно время я знал Валентина достаточно хорошо. Мы повстречались на одном из
этих смехотворных учредительных собраний, провозглашаемых по любому удобному
случаю, когда люди дискутируют, пьют чай или плохое вино маленькими порциями,
стараясь быть вежливыми и при этом желая как можно скорее уйти домой. Я
ненавидел такие сборища. Но моя дорогая жена была мягкосердечна и всегда
упрашивала меня взять ее с собой, и я не мог отказать ей... Это было так давно.
Так давно.
Я ждал, пока у него пройдет приступ тоски и одиночества. Я ничем не мог утешить
его скорбь.
- По-моему, это было тридцать лет назад, - сказал он. - Тридцать лет назад я
познакомился с Валентином. Тогда учреждали фонд за прекращение перевозки живых
лошадей на континент для забоя на мясо. Валентин был одним из выступавших. Мы с
ним просто понравились друг другу... и мы вышли из столь разной среды. Я начал
читать его статьи в газетах, хотя не очень интересовался скачками. Но Валентин
был так мудр... и по-прежнему работал кузнецом... Понимаете, это был глоток свежего
воздуха, тогда как я больше привык к духоте университетской жизни. Моей дорогой
жене он нравился, и мы несколько раз встречались с ним и с его женой, но
говорили в основном мы с Валентином. Он был представителем одного мира, а я -
другого, и, быть может, именно поэтому мы могли обсуждать с ним проблемы,
которых не касались в разговорах с коллегами.
Я спросил, не особо настаивая:
- Ка
...Закладка в соц.сетях
