Жанр: Детектив
Дикие лошади
... как и Ридли. Пол
рассказал своему дяде все. Валентин сказал, что все они могут жить с тем, что
совершили, или пойти в полицию... и он не может выбрать за них.
- Валентин знал, что Родди Висборо был там?
- Я говорил ему, - прямо сказал Джексон. - Соня была тетей Родди. И какого бы
рода сексуальную оргию они ни затевали - я имею в виду, конечно, что ничего
подобного не было, забудьте, что я это сказал, - Родди не мог быть втянут в это.
Они сказали, что это было невозможно. Она была его тетей!
- Вы все хорошо знали Валентина, - промолвил я.
- Да, конечно. Его старая кузница была неподалеку от моего двора, чуть дальше по
дороге. Он всегда работал там с лошадьми, и мы заглядывали к нему, все мы. Как я
сказал, он был нам вроде отца. Лучше, чем отец. Но все пошло прахом. Я ушел из
тренеров, Пол оставил Ньюмаркет и уехал куда-то с отцом и матерью, а Родди
занялся показательными скачками... Он хотел быть помощником тренера, но его не
взяли на эту работу. А Свин, как я сказал, удрал за границу. А потом переехал и
Валентин. В старой кузне прохудилась крыша, и не было возможности починить ее,
поэтому он снес ее и продал землю под застройку. Я был там в тот день, когда он
смотрел, как строители сгребают хлам, скопившийся за время работы кузницы, чтобы
засыпать им старый колодец, находившийся на заднем дворе, потому что он мог
представлять опасность для детей, и тогда я сказал, что ничего не будет так, как
было прежде. И, конечно, я оказался прав.
- Но для вас все обернулось к лучшему.
- Да, это так. - Он не мог надолго согнать с лица улыбку. - Валентин стал
Великим Старцем скачек, а Родди Висборо выиграл достаточно серебряных кубков на
своих головоломных трюках. Ридли по-прежнему слоняется без дела, и я время от
времени помогаю ему, а Пол женился... - Он умолк, не зная, что сказать дальше.
- А Пол убит, - прямо продолжил я. Джексон молчал.
- Вы знаете, кто убил его? - спросил я.
- Нет. - Он уставился на меня. - Вы знаете? Я не ответил открыто. Я сказал:
- Говорил ли кто-нибудь из них Валентину или вам, кто из них четверых задушил
Соню?
- Это получилось случайно.
- У кого получилось?
- Она разрешила им положить руки на ее горло. Она смеялась, они все согласились
с этим. Это был некий кайф, но не от наркотиков.
- От возбуждения, - сказал я. Его синие глаза расширились.
- Они все намеревались... за этим они и собрались... все они с ней... по очереди, и
она хотела этого... Она держала пари, что они все не смогут этого, когда все грумы
уедут на вторую утреннюю тренировку и через час должны будут вернуться обратно,
и чтобы все они смотрели и подбадривали друг друга, в том стойле, которое для
них было вместо постели... и все они были сумасшедшими, и она тоже... и Свин
обхватил ладонями ее шею и поцеловал ее... и нажал... и она задохнулась... Он зашел
слишком далеко... и ее лицо потемнело... ее кожа стала темной, и к тому времени,
когда они осознали... они не смогли вернуть ее... - Голос его прервался, и немного
погодя он выговорил: - Вы не удивлены, не так ли?
- Я не вставлю это в фильм.
- Я был так зол, - сказал он. - Как они могли! Как могла она позволить им? Ведь
не было наркотиков...
- Вы знаете, - спросил я, - что от такого удушения почти всегда умирали только
мужчины?
- О, Боже!.. Они хотели проверить, действует ли это на женщин.
Абсолютная бессмысленность этого до немоты потрясла нас обоих.
Я перевел дыхание и сказал:
- В "Барабанном бое" говорилось, что я не смогу раскрыть загадку смерти Сони, но
я это сделал. Теперь мне остается найти того, кто убил Пола Паннира.
Джексон с силой оттолкнулся от ворот и шагнул ко мне, крича:
- Оставьте это! Оставьте всех нас в покое! Не снимайте этот мерзкий фильм!
Его крик заставил моего каратиста мигом выскочить из машины. Джексон смотрел с
удивлением и тревогой, даже когда я успокаивающе помахал рукой, дабы "черный
пояс" усмирил свои рефлексы.
Я сказал Джексону:
- Мой телохранитель - словно сторожевой пес. Не обращайте внимания. Кинокомпания
настояла на его присутствии, потому что помимо вас есть и другие желающие
остановить съемки этого фильма.
- Держу пари, что одна из них - эта сука Одри, ехидная сестричка Сони.
- И она тоже, - согласился я.
В дверях дома появилась Люси и позвала отца:
- Папа, тебе звонит дядя Ридли.
- Скажи ему, что я подойду через минуту. Когда она исчезла, я сказал:
- Ваш брат сегодня утром снимался в фильме, ездил верхом. Он будет недоволен
моим присутствием.
- Почему?
- Он вам скажет.
- Я желал бы, чтобы вы никогда не приезжали, - горько сказал он и зашагал к
своему дому, к своей спасительной гавани, к своим нормальным прелестным жене и
дочери.
Я отправился обратно в Ньюмаркет, зная, что вел себя опрометчиво, но не жалел об
этом. Я знал, кто убил Пола Паннира, но доказательства - это нечто большее, чем
просто догадки. Полиции нужны доказательства, но я, по крайней мере, мог
направить ее в нужную сторону.
Я думал об одной отдельной газетной вырезке, которую я обнаружил в папке, ныне
лежавшей в сейфе О'Хары.
Валентин написал эту статью для колонки случайных сплетен. Газета вышла шесть
недель спустя после смерти Сони, и об этой смерти там не упоминалось.
Там говорилось вот что:
"Ньюмаркетские источники сообщают, что жокей П.Г.Фальмут (19 лет), известный
знакомым как Свин, уехал в Австралию, оформив разрешение на работу и надеясь
обосноваться там. Родившийся и выросший в Корнуэлле, неподалеку от города,
название которого совпадает с его фамилией, Свин Фальмут переехал в Ньюмаркет
два года назад. Его притягательные личные качества и умение побеждать скоро
снискали ему множество друзей. Несомненно, набравшись жокейского опыта, он мог
бы добиться процветания в Англии, но мы желаем ему больших успехов в его новом
заморском предприятии".
Вместе с заметкой была опубликована фотография улыбчивого, ясноглазого,
добродушного с виду молодого человека в жокейском шлеме и рубашке, но заголовок
статейки окатил меня ледяным ливнем понимания.
"Уход корнузлльского парня", - гласил он.
ГЛАВА 16
Мы снимали сцену повешения на следующее утро, в понедельник, в поделенном на
части пустом стойле, смонтированном в доме наверху.
Монкрифф перекинул через скрещение балок веревку и сам повис на ней, проверяя
прочность декорации, но благодаря монолитным шлакоблокам и мощным железным
скобам, скрепляющим новые стены со старым полом, сооружение даже не дрогнуло, к
зримому облегчению постановочного отдела. Устланные соломой бетонные плиты пола
глушили гулкое эхо шагов, выдающее пустоту под ногами, погубившее ощущение
реальности множества голливудских "дворцов", выстроенных, казалось бы, точно до
последней балясины.
- Куда вы делись после нашего чрезвычайно короткого совещания прошлой ночью? -
допытывался Монкрифф. - Говард искал вас по всему отелю.
- Неужели?
- Вы приехали в отель на машине, вы съели сэндвич, пока мы обсуждали сегодняшнюю
работу, а потом исчезли.
- Разве? Ну, вот я здесь.
- Я сказал Говарду, что вы наверняка будете здесь сегодня утром.
- Огромное спасибо.
Монкрифф усмехнулся.
- Говард был встревожен.
- Хм... Ивонн уже здесь?
- Внизу, в гримерной, - с умильным видом кивнул Монкрифф. - Она такая красотка!
- Длинные белокурые волосы? Он кивнул.
- Как вы и заказывали. И все же где вы были?
- Неподалеку, - туманно ответил я. На самом деле я ускользнул от своих нянек,
прошел кружным путем через Хит в конюшню, отметился у сторожа и сказал ему, что
хочу спокойно поработать и если кто-нибудь меня спросит, то меня здесь нет.
- Так и скажу, мистер Лайон, - пообещал он, уже привыкнув к моим странностям, а
я тихонько прошел в кабинет наверху и позвонил Робби Джиллу.
- Прошу прощения, что беспокою вас в воскресенье вечером, - извинился я.
- Я всего лишь смотрел телевизор. Чем могу помочь?
Я спросил:
- Достаточно ли хорошо чувствует себя Доротея, чтобы мы могли перевезти ее не во
вторник, а завтра?
- Вы видели ее сегодня? Что вы думаете?
- Она сказала, что по-прежнему хочет переехать в частную клинику, и большая
часть ее душевных терзаний уже позади. Но с медицинской точки зрения... ее можно
перевозить?
- Хм...
- Она вспомнила многое из того, что видела в минуты нападения на нее, - пояснил
я. - Она видела лицо нападавшего, но она не знает его. Она также видела нож,
которым ее ранили.
- Боже, - воскликнул Робби, - эту штуку, похожую на кастет?
- Нет. Это был тот, которым пырнули меня.
- Господи!
- Так что, если можно, перевезите ее завтра. В частной клинике запишите ее под
вымышленным именем. Она в опасности.
- Кровь и ад!
- Она вспомнила, что Пол остановил человека, ударившего ее ножом, и тем самым
спас ей жизнь. Это ее успокаивает. Она удивлена. Она перенесла три ужасных
потрясения, но я думаю, с ней все будет в порядке.
- Стойкая женщина. Не беспокойтесь, я позабочусь о ней.
- Отлично. - Я помолчал. - Вы помните, полиция брала у нас отпечатки пальцев,
чтобы сравнить их с найденными в доме Доротеи?
- Конечно, помню. Они еще взяли отпечатки
Доротеи, ее подруги Бетти и мужа Бетти и сняли отпечатки пальцев Валентина с его
бритвы.
- Там были еще и другие, которые они не смогли идентифицировать.
- Точно. Я полагаю, несколько. Я спрашивал своего друга из полиции, как идет
следствие. Он ответил, что оно не сдвинулось с мертвой точки.
- Хм-м... - произнес я. - Некоторые из неопознанных отпечатков могут принадлежать
О'Харе, а часть - Биллу Робинсону. - Я объяснил, кто такой Билл Робинсон. - И
должны быть другие, ведь нападавший на Доротею не надел перчаток.
- Вы уверены? - затаив дыхание, спросил Робби.
- Да. Она сказала, что видела его руку, продетую в рукоять ножа. У него были
грязные ногти.
- Господи Иисусе!
- Когда он явился в дом, он не ожидал застать ее. Он не собирался нападать на
нее. Он пришел, чтобы вместе с Полом отыскать что-то, что могло быть у
Валентина, и я полагаю, что он разнес весь дом в гневе и ярости, потому что
ничего не нашел. Как бы то ни было, его отпечатки там должны быть повсюду.
Робби, сбитый с толку, спросил: -Чьи?
- Я скажу вам, когда буду уверен.
- Не дайте себя убить.
- Конечно, не дам, - отозвался я.
В назначенное время Ивонн поднялась наверх. Она соответствовала излюбленному
боссами женскому образу - субтильная калифорнийка, ничего общего с настоящей,
беззаботно смеющейся Соней.
В момент своей смерти Соня, согласно сообщениям самых консервативных газет, была
одета в "красно-розовую атласную комбинацию", а если судить по словам тех, кто
не прочь пощекотать нервы публики, "в блестящее алое мини с узенькими наплечными
лямками и в изящные черные босоножки на высоких шпильках".
Ничего удивительного, думал я, что самоубийство было поставлено под сомнение.
Ивонн, грезившая о призрачных любовниках, была одета в свободное белое платье, в
американских журналах мод описываемое как "струящееся", то есть мягко
обрисовывавшее то, что под ним было. По моей разработке, она также надела
золотые серьги с жемчужными подвесками и длинное жемчужное ожерелье, почти
достигавшее талии.
Она выглядела божественно неземной и говорила с техасским акцентом.
- Этим утром, - сказал я, - мы будем снимать сцены в должной последовательности.
Скажем, так. Сначала вы входите через вот эту треснувшую дверь. - Я указал на
дверь. - Подсветка будет с той стороны. Я хочу, чтобы, когда Монкрифф все
подготовит, вы встали в дверном проеме и поворачивали голову, пока мы не скажем
"стоп". Вы должны будете запомнить это положение и во время съемок повернуть
голову именно так, и тогда мы получим прекрасный драматический эффект. Вы
входите, но смотрите назад. О'кей? Полагаю, роль свою вы знаете.
Она посмотрела на меня прозрачным взглядом - широко открытые глаза, ни проблеска
ума: прекрасно для фильма, но никуда не годится для предварительных технических
прогонов.
- Мне говорили, - промолвила она, - что вы сходите с ума, когда приходится
переснимать сцену более трех раз. Это так?
- Именно так.
- Полагаю, мне лучше сосредоточиться.
- Милое дитя, - сказал я, подлаживаясь под ее акцент, - сделайте это, и я
добьюсь, чтобы вы выступили в ток-шоу.
- "Сегодня в кадре"?
- Возможно.
Несравненные фиалковые глаза затуманились раздумьем, и она тихо отошла в
сторону, углубившись в изучение сценария.
Наметив цель, мы продолжили работу. Когда Монкрифф наконец объявил, что доволен
размещением подсветки, мы поставили Ивонн в дверном проеме и дюйм за дюймом
смещали ее, пока свет снаружи не пронзил ее тонкое струящееся платье,
вырисовывая очертания тела для размещенной в "стойле" камеры. На мой вкус, она
была слишком плоскогрудой, но вполне вписывалась в образ обитательницы мира
грез, как я и надеялся.
- Иисусе! - пробормотал Монкрифф, глядя в глазок камеры.
Я спросил:
- Можешь подать блеск на ее серьги?
- Ты что-то мало требуешь!
Он установил точечную лампу - лампочку, как сказал он, имея в виду чрезвычайно
малую световую точку, - чтобы выявить мерцание серег.
- Отлично, - сказал я. - Все готовы? Проводим репетицию. Ивонн, не забывайте:
вас преследует домогательствами земной мужчина в отличие от призрачного
любовника - земля и небо. Вы смеетесь над ним в своих мыслях, хотя и не
показываете этого открыто, поскольку у него есть власть сделать жизнь Нэша - то
есть жизнь вашего мужа по фильму - чрезвычайно сложной. Просто представьте, что
вас преследует человек, которого вы презираете как мужчину, но с которым не
можете быть грубой... Ивонн хмыкнула:
- Зачем представлять? Я встречаю таких каждый день.
- Держу пари, - полной грудью выдохнул Монкрифф.
- Тогда все нормально, - сказал я, стараясь не засмеяться. - Начинаем прогон.
Готовы? Ну... - пауза, - начали!
Со второй репетиции Ивонн сделала все совершенно правильно, и мы дважды сняли
эту сцену, оба дубля были приняты.
- Вы куколка, - сказал я ей. Ей это понравилось, тогда как Сильва сочла бы это
домогательством или оскорблением. Мне нравились любые женщины; я просто открыл,
что, как и с актерами-мужчинами, следует просто принять их взгляд на положение
вещей в мире, а не бороться с ним, и это чертовски экономит время.
В следующей сцене Ивонн, ведя разговор с мужчиной за кадром, сообщает, что она
обещала приготовить пустующее стойло для лошади, которую вскоре должны привезти.
Но она только сейчас вспомнила об этой работе, а ее следует сделать сейчас,
прежде чем Ивонн присоединится к вечеринке, которую устраивает ее муж после
возвращения домой со скачек.
Она говорит, что так глупо было прийти сюда, где так грязно, в белых туфельках.
Не может ли он помочь ей передвинуть платформу с тюками сена, ведь он - взмах
ресниц - настолько больше и сильнее, чем хрупкая Ивонн?
- Ради нее я лег бы и умер, - сказал Монкрифф.
- Он более или менее это и сделал.
- Как цинично! - осудил меня Монкрифф, устанавливая лампы в верхней точке, между
балками.
Я отрепетировал с Ивонн сцену, где она осознает, что мужчина задумал овладеть ею
против ее желания. Мы проследили удивление, беспокойство, отвращение - и
насмешку, опасную насмешку. Я уверился, что она понимает и наполняет личными
чувствами каждый шаг.
- Чаще всего режиссеры просто кричат на меня, - сказала она, когда в пятый или
шестой раз забыла слова.
- Вы выглядите потрясающе, - пояснил я ей. - Все, что вам надо делать, - это
играть потрясение. Потом смеяться. Некоторые мужчины не могут вынести, если
женщина смеется над ними. Он полон вожделения к вам, а вы считаете, что он
смешон. И эти насмешки доводят его до безумия. Он собирается убить вас.
Полное понимание осветило черты ее нежного лица.
- Сбрасывает тесный пиджак, - кивнула она.
- Ивонн, я вас люблю.
Мы сняли длинную серию крупных планов ее лица, по одной эмоции за один раз, и
негативные послания на языке тела, нарастание испуга, паники, отчаянного неверия
- достаточно, чтобы смонтировать изображение крайнего ужаса от приближения
неожиданной смерти.
Ивонн отпустили на ленч, а мы с Монкриффом в это время снимали подсобников,
резко захлестывающих веревками балки наверху и завязывающих устрашающие узлы -
чтобы показать жестокость, быстроту, беспощадность, которую я хотел передать в
фильме. В нормальных условиях все это занимало много времени - захлестнуть,
завязать, проверить, но позже, в кино, хороший монтаж создаст впечатление такого
ужаса, что у любителей попкорна челюсти сведет.
Я сел рядом с Ивонн на тюк сена и сказал:
- После полудня мы собираемся связать ваши запястья этой толстой веревкой,
которая сейчас свободно свисает с балки.
Она восприняла это спокойно.
- Этот мужчина до сего момента так пугал вас, что вы почти успокоились, когда он
всего-навсего связал вам руки.
Она кивнула.
- Но неожиданно он выбирает слабину этой веревки, тянущейся сверху, набрасывает
ее вам на шею и затягивает веревку, так, что ваше ожерелье рвется, жемчужины
рассыпаются, соскальзывают вам под платье, а он наваливается всем телом на
противоположный конец веревки, перекинутой через балку, и... э... ваши ноги
отрываются от пола... Он повесил вас.
Глядя широко раскрытыми глазами, она спросила:
- Что я говорю? Я умоляю? Здесь не указано.
- Вы ничего не говорите, - ответил я. - Вы кричите.
- Кричу?
- Да. Вы умеете кричать?
Она открыла рот и закричала на высокой ноте, так, что волосы у меня встали
дыбом, а все, кто слышал это, вихрем примчались спасать ее.
Она засмеялась.
- Никто не спасет Ивонн, - с сожалением сказал я, - но никто не забудет этот
крик.
Мы сняли эту жестокую казнь, но без всяких ужасов, любимых авторами триллеров.
Мы не показали ни черного от удушья лица, ни вываливающегося языка. Я сказал
Ивонн, что она должна неистово дергаться, когда мы будем подтягивать ее вверх за
запястья, но снимали мы ее только от захлестнутой веревкой шеи до ступней,
пытающихся в безумной надежде дотянуться до уходящей из-под них опоры. Одна из
белых туфелек свалилась. Мы обратили объектив камеры на эту туфельку, на тень
последних судорожных движений Ивонн, плясавшую на беленой стене, на рассыпанный
жемчуг, на сломанную сережку, упавшую в солому прямо под босой ногой.
Сняв все это, я спустил ее на пол и с благодарностью обнял, объявив ей, что она
была восхитительна, потрясающа, великолепна, выразительна, что она могла бы
сыграть безумную Офелию и что я, несомненно, устрою ее появление в "Сегодня в
кадре" (как это и вышло впоследствии).
С самого начала я планировал снимать повешение отдельно от личности убийцы,
просто на тот случай, если впоследствии замысел фильма претерпит радикальные
изменения в этом вопросе. Снимая убийство и убийцу по отдельности, можно было
поставить на другом конце веревки кого угодно. Однако в тот день я предложил
Сибберу выучить несколько фраз убийцы, и после обеда он появился на сцене, имея
о них самое расплывчатое представление и в то же время непрерывно дымя длинной
сигарой и отпуская сочным баритоном неуместные шутки.
Он похлопал Ивонн по заду. Старый шут гороховый, подумал я и начал превращать
его в обезумевшего от страсти и ярости быка.
Я велел ему занять положение в той секции стойла, где размещались ясли, и дал
ему пепельницу, чтобы он не подпалил солому. Ивонн мы поставили так, что ее
белое платье, находясь на краю кадра и из-за близости к камере не в фокусе, тем
не менее обозначало ее присутствие.
Монкрифф, сосредоточившийся на освещении, опустил на один из прожекторов
прозрачный голубой щиток. Он посмотрел в окуляр камеры и улыбнулся. Я посмотрел
тоже. Вот оно. Актер моргал, скучал, ждал, пока мы закончим возиться, но
световой эффект уже давал понять, что Сиббер вполне может оказаться виновным.
Сиббер, описанный у Говарда, был столпом Жокейского клуба, честным человеком,
несчастной жертвой обстоятельств. Неохотно, склоняясь перед волей кинокомпании,
Говард согласился допустить (небольшой!) роман между женой Сиббера (Сильвой) и
персонажем Нэша Рурка. С такой же неохотой он дал согласие на то, чтобы Сиббер
преследовал Нэша за предполагаемое убийство его (Нэша) жены Ивонн. Говард все
еще не знал, что это сам Сиббер убил ее. У меня опять будут проблемы с Говардом.
Ничего нового.
С моей точки зрения, именно личность Сиббера находилась в центре событий фильма.
Сиббер, как я видел его, был человеком, по рукам и ногам связанным своим
положением в обществе, человеком, которого воспитание, богатство, классовые
предрассудки превратили в истинного пуританина, неспособного любить и не
располагающего к любви. И потому Сиббер не может допустить, чтобы его поставили
в неловкое положение, не может вытерпеть того, что жена отвергла его ради
любовника, не может позволить официантам услышать, как жена насмехается над ним.
Сиббер ожидает, что люди будут делать то, что он прикажет. Он, в конце концов,
привык, чтобы к нему относились уважительно.
И все же в глубине своего существа Сиббер был человеком чувствительным и
страстным. Сиббер повесил Ивонн в порыве неконтролируемой ярости, когда она
посмеялась над его попыткой взять ее силой. И после, напуганный тем, что сделал,
не в силах посмотреть в лицо своей вине, Сиббер преследует Нэша с манией,
переходящей в паранойю. И в конце концов Сиббер полностью душевно уничтожен,
когда Нэш после множества попыток понимает, что единственный способ одолеть
своего преследователя - это обрушить на него град сочувственных насмешек. В
итоге Сиббер впадает в кататоническую шизофрению.
Я смотрел на Сиббера-актера и размышлял, как мне отыскать в нем Сиббера-мужчину.
В этот день я начал с того, что вдребезги разбил его самодовольство и заявил
ему, что он не знает, что такое вожделение.
Он был возмущен.
- Конечно, знаю.
- Вожделение, которое я желаю увидеть, должно быть неконтролируемым. Оно вне
контроля, оно бешеное, неистовое, яростное, безрассудное. Оно убийственно.
- И вы хотите, чтобы я сыграл все это?
- Нет, не хочу. Я не думаю, что вы это сможете. Я не думаю, что у вас есть
навыки. Я не думаю, что вы достаточно хороший актер.
Сиббер застыл. Он затушил окурок сигары. И в этот день он выдал перед камерой
такое понимание вожделения, что оно заставляло прочувствовать его неукротимую
страсть и пожалеть его, даже когда он убил женщину за насмешку над его чувством.
Ему никогда больше не стать заносчивым актером-только-что-с-картинки.
- Я вас ненавижу, - сказал он.
Люси возилась с коробками, когда я, вернувшись в отель, вошел в гостиную и
оставил дверь приоткрытой.
Стоя на коленях среди коробок, она подняла глаза, глядя так, словно в чем-то
провинилась, слегка покраснев.
- Извините за беспорядок, - сказала она, потупившись. - Я не думала, что вы
придете раньше шести часов, как приходили обычно. Я сейчас уберу здесь все.
Дверь закрыть?
- Нет, оставь ее открытой.
Книги и бумаги были разбросаны почти по всему полу, и я с удивлением увидел, что
многие из них были вытряхнуты из тех коробок, которые Люси уже исследовала и
инвентаризировала. Папка с заметками о смерти Сони лежала открытой на столе:
одни безвредные вырезки, поскольку разоблачающие сувениры Валентина лежали в
сейфе О'Хары.
- Вам оставили послания, - неожиданно произнесла Люси, открывая блокнот. - Вас
хочет видеть Говард Тайлер. Кто-то, назвавшийся Зигги - я так расслышала, -
хотел сообщить вам, что лошади без проблем прибыли в Иммингам и уже доставлены в
конюшню. Это так и должно быть? Робби - он не назвал другого имени - велел
передать вам, что переезд завершен. А кинооператоры, которых вы послали на
скачки в Хантингдон, получили хорошие кадры толпы и букмекеров - так они
сказали.
- Спасибо.
Я окинул взглядом невероятный беспорядок на полу и спокойно спросил:
- Ты что-то искала?
- Ох! - Ее румянец стал ярче. - Папа просил... я имею в виду, я надеюсь, что вы не
рассердитесь, но дядя Ридли приходил повидать меня.
- Сюда?
- Да. Я не знала, что он придет. Он просто постучал в дверь и вошел прямо в
комнату, когда я открыла. Я сказала, что вам это может не понравиться, но он
сказал, что ему на вас... то есть я хочу сказать, ему было все равно, что вы
подумаете.
- Это твой отец послал его?
- Я не знаю, посылал ли он его. Он сказал ему, где я нахожусь и что делаю.
Я скрыл от нее, что втайне доволен этим. Я надеялся подтолкнуть Ридли к
решительным действиям, надеялся, что Джексон сослужит мне в этом службу.
- Чего хотел Ридли? - спросил я.
- Он сказал, что я не должна говорить вам. - Она встала; в ее синих глазах
билась тревога. - Мне это не нравится, и я не знаю, что я должна делать.
- Сесть куда-нибудь и расслабиться. - Я спокойно опустился в кресло, давая отдых
натертой дельта-гипсом шее. - Плохое позади. Не стоит поднимать шум. Чего хотел
Ридли?
Она нерешительно примостилась бочком на краешек стола, болтая свободной ногой.
Неизменные джинсы в этот день были дополнены большим синим свитером с рисунком -
резвящиеся белые ягнята. Вряд ли могло быть на свете что-либо более
способствующее спокойствию.
Она наконец собралась с мыслями.
- Он хотел фотографию "банды", которую вы вчера показывали папе. И хотел что-то,
что Валентин написал о Соне. Он разбросал все, что было в коробках. И еще, - она
наморщила лоб, - он хотел ножи.
- Какие ножи?
- Он не сказал. Я спросила его, быть может, ему нужен тот нож, который меня
попросили передать вам в Хантингдоне, и он сказал, что и этот, и другие.
- Что ты ответила ему?
- Я ответила, что не видела никаких других ножей и, во всяком случае, если у вас
есть что-то такое, то вы должны хранить это под замком в сейфе... и... ну... он велел
мне выманить у вас шифр, которым вы запираете здешний сейф. Он пытался открыть,
видите... - Она помолчала и жалобно добавила: - Я знаю, что не должна была
впускать его. Для чего все это?
- Успокойся, - сказал я, - а я пока подумаю.
- Мне прибрать эти коробки?
- Да.
Первая рыбка попалась на крючок...
- Люси, - произнес я, - почему ты рассказала мне, чего хотел Ридли?
Судя по виду, ей было неуютно.
- Вы имеете в виду, почему я выдала своего дядю?
- Да, именно это я имею в виду.
...Закладка в соц.сетях
