Жанр: Детектив
Дикие лошади
... эта улыбка была только
началом его талантов.
Меня никогда прежде не назначали режиссером фильма, где снимались такие актеры,
и он знал это и делал на это скидку: он говорил мне, почти как О'Хара, что я
должен владеть ситуацией и использовать данную мне власть.
Кинозвезда, Нэш Рурк, сам просил меня об этой ночной встрече.
- Все, чего я хочу, Томас, это немного тишины. И я хочу прочувствовать
обстановку комнаты Жокейского клуба, которую вы построили в доме тренера.
Мы прошли к заднему входу в дом, ночной сторож впустил нас и отметил наш приход.
- Все спокойно, мистер Лайон, - отрапортовал он.
- Хорошо.
В пристройке к дому художник-постановщик, с одобрения и подачи моей и О'Хары,
соорудил имитацию гостиной размером с настоящую комнату, а также воссоздал
выходящий окнами на конный двор кабинет тренера в таком виде, каким он некогда
был.
Наверху, убрав стену-другую и используя как старые фотографии, так и реальную
обстановку, мы воспроизвели импозантную комнату, оригинал которой все еще можно
было увидеть в главном здании Жокейского клуба на Хай-стрит, - комнату, где
когда-то велись расследования и на карту ставились репутация и средства к
существованию.
Настоящие официальные расследования уже сорок лет или более того проводились в
главном офисе индустрии скачек в Лондоне, но в книге Говарда Тайлера и в нашем
фильме инсценировка судебного заседания - неофициальное, крайне драматичное и
изобличающее следствие - происходила в прежней непривлекательной обстановке.
Я зажег несколько уже подключенных ламп, бросавших тусклый отблеск на
полированный паркетный пол, картины Стаббса и Герринга на стенах и роскошные,
обитые кожей кресла, расставленные вокруг огромного подковообразного стола.
Сконструированная комната была намного больше, чем настоящая, чтобы в ней можно
было поставить камеры. К тому же казавшиеся капитальными стены вместе с
карнизами и картинами могли быть легко раздвинуты в стороны. Лампы подсветки на
потолочных подвесках, сейчас темные, ждали в паутине проводов, выключателей и
кабелей, пока придет утро и принесет им жизнь.
Нэш Рурк проследовал к одной стороне стола, отодвинул зеленое кожаное кресло и
сел в него, я присоединился к нему. Он принес с собой несколько страниц заново
переписанного сценария, которые сейчас и бросил на полированную столешницу,
сказав:
- Сцена, которую мы делаем завтра, ключевая, верно?
- Одна из сцен, - кивнул я.
- Человек обвиняется, он расстроен, сердит, потому что ни в чем не виноват.
- Да.
- Ага. А наш друг Говард Тайлер крутит мне мозги.
Акцент Нэша Рурка, акцент образованного американца, с намеком на бостонское
происхождение, не совсем соответствовал образу британского аристократа, тренера
на скачках, которого он должен был изображать, - незначительная деталь почти для
всех, включая меня, но исключая (что неудивительно) Говарда.
- Говард хочет поменять манеру, в которой я выговариваю слова, и чтобы я играл
всю сцену задушенным шепотом.
- Он так сказал? - переспросил я. Нэш пожал плечами, частично отрицая.
- Он хочет того, что называют "застывшей верхней губой".
- А вы?
- Этот парень должен орать, во имя Господа. Он - человек с большой властью -
обвинен в убийстве жены, верно?
- Верно.
- Которого он не совершал. И он стоит лицом к лицу с толпой дубовых пней,
которые задумали спихнуть его так или иначе, верно?
- Верно.
- А председатель женат на сестре его покойной жены, верно?
Я кивнул.
- Председатель, Сиббер, окончательно катится в пропасть. Мы решили это сегодня.
- То-то Говард плюется по поводу убийцы-придурка.
- Завтра здесь, - я обвел взмахом руки достоверный макет комнаты, - орите себе
на здоровье.
Нэш улыбнулся.
- И еще вы должны будете вложить немало угрозы в тон своего ответа председателю
Сибберу. Вы должны убедить членов Жокейского клуба и зрителей, что у вас хватило
бы душевных сил для убийства. Не будьте терпеливым и пассивным.
Нэш откинулся в кресле, расслабившись.
- Говард выплюнет свои кишки. От всех ваших новшеств его корчит.
- Я его успокою.
Нэш был одет, как и я, в свободные брюки, рубашку с открытым воротом и толстый
широкий свитер. Он взял со стола сценарий, немного полистал его и задал вопрос:
- Насколько отличается полный сценарий от того, который я видел вначале?
- Там больше действия, больше резкости и намного больше неизвестности.
- Но мой персонаж - этот парень - он все-таки не убивал свою жену, правда?
- Не убивал. Но сомнения в этом будут оставаться до самого конца.
Нэш принял философский вид.
- О'Хара уговорил меня пойти на это, - сказал он. - Между проектами у меня было
три свободных месяца. Заполните их, сказал он. Чудный маленький фильм о скачках.
О'Хара знает - во всем, что касается лошадей, я младенец. Старый скандал из
реальной жизни, описанный всемирно известным Говардом, о котором я, конечно,
слышал. Престижное кино не кувырок через голову, говорил О'Хара. Режиссер? -
спрашиваю я. Он молод, отвечает О'Хара. Вы не работали с ним прежде? Чертовски
верно, не работал. Поверьте мне, говорит О'Хара.
- Поверьте мне, - произнес я.
Нэш одарил меня улыбкой, которой гордился бы аллигатор, одной из тех, с какими
головорезы в вестернах отскакивают в сторону, уклоняясь от пуль.
- Завтра, - сказал я, - открытие основного сезона Английских Равнинных скачек.
- Знаю.
- В субботу будет Линкольнский заезд.
Нэш кивнул:
- В Донкастере. Где это - Донкастер?
- Семьдесят миль отсюда на север. Меньше часа на вертолете. Хотите попасть туда?
Нэш уставился на меня.
- Вы меня подкупаете!
- Конечно.
- Как насчет страховки?
- Я оговорил это с О'Харой.
- Черт побери! - воскликнул он.
Нэш внезапно вскочил в удивительно хорошем расположении духа и стал ходить
вокруг стола.
- В сценарии сказано, - заметил он, - что я стою на коврике. Это и есть коврик -
эта штука у открытого конца стола?
- Да. На самом деле это кусок ковра. Исторически было так, что обвиняемый по
делу о Ньюмаркетских скачках стоял здесь, на ковре, и отсюда идет фраза "вызвать
на ковер".
- Несчастные ублюдки.
Он стоял на ковре и негромко проговаривал текст, повторяя и запоминая слова,
делая паузы и подбирая жесты, перенося вес с ноги на ногу словно в ярости, в
конце концов вошел во внутреннее пространство стола-подковы и угрожающе
наклонился над креслом Сиббера, обвинителя.
- И я ору, - сказал он.
- Да, - согласился я.
Он гневно пробормотал несколько фраз и вернулся на свое прежнее место рядом со
мной.
- Что случилось с этими людьми в реальной жизни? - спросил он, садясь. - Говард
клянется, что описал истинные события. О'Хара сказал мне, что вы уверены в
обратном. Так что же случилось на самом деле? Я вздохнул.
- Говард строил догадки. И вдобавок не рисковал. Для начала: никто из людей,
реально участвовавших в тех событиях, не назван в книге настоящим именем. И,
честно говоря, я знаю не больше, чем кто-либо другой, потому что скандал
произошел в этом городе двадцать шесть лет назад, когда мне было всего четыре
года. Тренера, которого вы играете, зовут Джексон Уэллс. Его жена была найдена
повешенной в одном из стойл конюшни, и многие думали, что это его рук дело. У
жены был любовник. Сестра этой женщины была замужем за членом Жокейского клуба.
Но это всем известные факты. Никто никогда не смог доказать, что Джексон Уэллс
убил свою жену, и он клялся, что не делал этого.
- Говард сказал, что он все еще жив. Я кивнул.
- Скандал вынудил его покончить со скачками. Уэллс не смог доказать, что не
убивал свою жену, и хотя Жокейский клуб не отнял у него лицензию, люди перестали
присылать ему лошадей на обучение. Он продал свою должность и конюшню и купил
ферму в Оксфордшире, кажется, и снова женился. Должно быть, ему сейчас около
шестидесяти. С его стороны на все происходящее сейчас не последовало никакой
реакции, хотя книга Говарда вышла уже больше года назад.
- Значит, он не ворвется сюда, размахивая лассо, и не попытается линчевать меня.
- Верьте в его неведение и невиновность, посоветовал я.
- О, я верю.
- Наш фильм - выдумка, - продолжал я. - Настоящий Джексон Уэллс был обычным
тренером со средних размеров конюшней для обучения лошадей, не обладавшим
выдающейся индивидуальностью. Он не был человеком высшего круга, как в книге
Говарда, и тем более не был тем жестоким, мстительным, властным победителем,
каким мы сделаем вас в финале фильма.
- О'Хара обещал неординарную концовку.
- Он ее получит.
- Но в сценарии не говорится, кто убил женщину, только кто не убивал.
Я пояснил:
- Говард не знал правды и не смог напрячь мозги и что-то придумать. Вы читали
его книгу?
- Я никогда не читаю книги, по которым пишутся сценарии. Я считаю, это слишком
часто мешает и сбивает с толку.
- Отлично, - отозвался я, улыбаясь. - В книге Говарда у вашего персонажа нет
романа с сестрой его жены.
- Нет? - Нэш был изумлен. Он провел целый съемочный день, кувыркаясь
полуобнаженным в постели с актрисой, игравшей сестру его жены. - Как Говард
согласился на такое?
Я ответил:
- Говард также согласился, чтобы Сиббер, муж свояченицы, узнал об этом романе и
таким образом получил неопровержимую причину для гонений на вашего героя -
собственно, для сцены, которую мы будем завтра играть здесь.
Нэш недоверчиво произнес:
- И ничего этого не было в книге?
Я покачал головой. О'Хара с самого начала нажимал на Говарда, с тем чтобы
изменить сюжет, в основном угрожая фразами типа: "Не будет изменений - не будет
и кино". И многого достиг. На мою долю остались арьергардные бои, в которых, по
счастью, я тоже побеждал. Нэш ошеломленно спросил:
- А настоящий Сиббер тоже еще жив? А сестра жены?
- О ней я ничего не знаю. Настоящий Сиббер умер три года назад или около того.
Очевидно, кто-то раскопал эту старую историю о нем, что и дало Говарду идею
книги. Но настоящий Сиббер не преследовал Джексона Уэллса так неотступно, как мы
показываем в фильме. Настоящий Сиббер не имел большой власти. В реальности это
была милая скромная история. Ничего похожего на версию О'Хары.
- Или вашу.
- Или мою.
Нэш пристально, едва ли не с подозрением, посмотрел на меня.
- А что вы еще не сказали мне об изменениях в сценарии?
Он мне нравился. Я мог даже верить ему. Но путем трудных уроков я усвоил, что
ничего не стоит разглашать. Побуждениям к доверительности следует противиться.
Даже с О'Харой я был сдержан.
"Хитрец, - называл меня О'Хара. - Фокусник".
"Так нужно".
"Не спорю. Но пусть твои фокусы будут удачными".
Фокусники никогда не объясняют своих трюков. Вздох удивления - их лучшая
награда.
- Я всегда буду говорить вам, - сказал я Нэшу, - что должен чувствовать ваш
герой в каждой конкретной сцене.
Он принял эту увертку. Молча обдумал все в течение целой минуты, решая, следует
ли ему требовать подробностей, которые я не хотел раскрывать. Наконец произнес:
- Верить - значит много спрашивать.
Я не стал оспаривать это. После паузы он глубоко вздохнул, словно примиряясь с
ситуацией, и я предположил, что он избрал слепую веру как путь к бегству, если
все предприятие потерпит неудачу.
Как бы то ни было, он склонился над сценарием, снова пробежал его глазами, потом
встал, оставив листы на столе, и повторил всю сцену, тщательно проговаривая
слова, сбившись только один раз, делая паузы, жесты, потом шагнув внутрь подковы
и наклонившись в гневе над креслом Сиббера.
Затем, без комментариев, он снова прогнал все от начала до конца. Даже без
громкого звука эмоции были выражены отчетливо; и в последние шаги к креслу
председателя он вложил прямой намек на то, что может быть убийцей, палачом жены,
как бы страстно он ни отрицал это.
Я понял: эта беззвучная, сконцентрированная ментальная энергия и была тем, что
превращало хорошего актера в кинозвезду.
Я не собирался прогонять всю сцену в один прием, но его исполнение изменило ход
моих мыслей. Нэш придал ей ритм и интенсивность, которые нельзя получить,
собирая сцену по кускам. Взрыв злорадства Сиббера произойдет потом.
- Спасибо за это, - сказал Нэш, падая в кресло.
- Не за что.
Его улыбка была ироничной.
- Я слышал, что я здесь "маяк".
- Я еду на фалдах вашего фрака.
- Вы? - Нэш иронически усмехнулся.
Мы покинули съемочную площадку. Нэш уехал на своем автомобиле с шофером, а я
вернулся в "Бедфорд Лодж" на долгое вечернее заседание с Монкриффом, где мы
обсуждали визуальные планы и расположение камер для завтрашней сцены.
Спать я улегся в полночь. В пять утра у моей постели зазвонил телефон.
- Томас? - послышался извиняющийся, дрожащий голос Доротеи.
- Выезжаю, - сказал я.
ГЛАВА 3
Валентин умер.
Когда я приехал в его дом, я не нашел там немой скорби, которой ожидал.
Вызывающе яркий автомобиль, не принадлежавший ни доктору, ни священнику, был
припаркован у обочины, а во всех окнах дома горел свет.
Я прошел по бетонной дорожке к двери и позвонил.
После долгой паузы дверь открыли, но это была не Доротея. Мужчина, заполнивший
дверной проем, был широк, массивен и негостеприимен. Он поглядел на меня сверху
вниз с привычным высокомерием и спросил едва ли не оскорбительным тоном:
- Вы доктор?
- Э... нет.
- Тогда что вам нужно так рано?
Чиновник низкого ранга, сделал я вывод, один из тех, кто наслаждается, говоря
"нет". В его акценте отдаленно слышался норфолкский и явственно - выговор
лондонских пригородов.
- Миссис Паннир попросила меня приехать, - сказал я без вызова. - Она позвонила.
- В этот час? Она не могла звонить.
- Я хочу поговорить с ней, - сказал я.
- Я скажу ей, что кто-то пришел.
За его спиной Доротея вышла в коридор из ванной комнаты и, увидев меня,
направилась к нам.
- Томас! Входите, дорогой. - Она жестом пригласила меня войти, несмотря на
преграду. - Это мой сын Пол, - объяснила она мне. - Пол, это Томас, друг
Валентина, я говорила тебе.
- Как он? - спросил я. - Валентин? Ее лицо сказало мне все.
- Он ушел от нас, дорогой. Входите же. Мне нужна ваша помощь. - Эти слова
заставили заволноваться ее сына, которого она всегда называла напыщенным тираном
и не преувеличивала. Помимо тяжелого начальственного взгляда, он был
примечателен тонкими темными усиками под мясистым вздернутым носом, ноздри
которого смотрели прямо вперед. Выпяченный подбородок был предназначен для
устрашения, а одет Пол был в деловой темно-синий костюм-тройку с полосатым
галстуком даже в этот утренний час. Ростом около пяти футов десяти дюймов (178,8
сантиметра. Прим. перев.), весил он, должно быть, больше девяноста килограммов.
- Матушка, - сдерживаясь, произнес он, - всю помощь, которая тебе нужна, окажу
я. Я великолепно справлюсь сам. - Он жестом предложил мне уйти; я с
удовольствием это проигнорировал, протиснулся мимо него, поцеловал Доротею в
увядшую щеку и попросил чашечку чая.
- Конечно, дорогой. О чем я только думаю! Пойдемте в кухню.
Она была одета во вчерашнюю зеленую юбку и кофту, и я решил, что Доротея вообще
не ложилась спать. Тени вокруг ее глаз стали еще темнее, а полное тело выглядело
слабым до дрожи.
- Я позвонила Полу после того, как вы уехали, - едва ли не извиняясь, сказала
она, наливая воду в чайник. - Понимаете, я чувствовала себя так одиноко. Я
думала, что должна просто сообщить ему, что его дядя умирает...
- И, конечно, я сразу же выехал, хотя было уже слишком поздно, - с нажимом
произнес Пол. - Это было правильно. Это мой долг. Ты не должна была оставаться
наедине с умирающим, матушка. Его следовало поместить в больницу.
Я взял чайник из рук Доротеи и попросил ее присесть, уверяя, что сам расставлю
чашки, блюдца и все остальное. Она с признательностью передала дело в мои руки,
пока ее "помощник во всем" продолжал раскачиваться на пятках и превозносить свои
добродетели.
- Валентин был уже мертв, когда я приехал сюда. - Голос его прозвучал
удрученно. - Конечно же, я настоял на том, чтобы позвонить доктору немедленно,
хотя матушка хотела дать ему еще поспать. Просто смешно! Я вас спрашиваю: для
чего же нужны доктора?
Доротея подняла глаза, выражая отчаяние.
- Этот чертов тип был груб со мной, - пожаловался Пол. - Его следовало бы
уволить. Он сказал, что Валентину надлежало быть в больнице и что он приедет
сюда в семь, не раньше.
- Он ничего не смог бы изменить, даже если бы приехал, - грустно возразила
Доротея. - Валентин сам хотел умереть здесь. Все было сделано как надо.
Пол упрямо выражал несогласие. Крайне устав от него, я спросил Доротею, могу ли
я отдать последнюю дань Валентину.
- Зайдите к нему, дорогой, - кивнула она. - Он обрел покой.
Я оставил ее внимать по долгу родства высказываниям отпрыска и зашел в спальню
Валентина, ярко освещенную лампой под вызывающе веселым абажуром, свисавшим с
потолка. Настольная лампа стояла невключенной на тумбе у кровати. Я подошел и
зажег ее.
Стариковское лицо Валентина было бледным, смерть разгладила его, и лоб под
ладонью был уже холоднее, чем бывает у живых. Затрудненное дыхание уступило
место вечному безмолвию. Он действительно выглядел необычайно умиротворенным.
Я двинулся к двери, по дороге погасив верхний свет. Доротея появилась из кухни и
вслед за мной вошла в комнату Валентина.
- Он умер в темноте, - горестно сказала она.
- Он этого не сознавал.
- Нет... но... я выключила лампу у его постели, чтобы люди не гадали, почему это
горит свет, а сама села в то кресло у окна, ожидая приезда Пола, прислушивалась
к дыханию Валентина и незаметно уснула. Я просто уплыла прочь. - Глаза ее
наполнились слезами. - Я не знаю... я хочу сказать, что ничего не могла с этим
поделать.
- Вы очень устали.
- Да, но когда я проснулась, было так темно... и абсолютно тихо, и я поняла... Это
было ужасно, дорогой. Я поняла, что Валентин перестал дышать... и что он умер,
пока я спала, и меня не было рядом с ним, чтобы подержать его за руку или какнибудь
проститься... - Ее голос дрожал от рыданий, она утирала слезы кулачком.
Я обнял ее за плечи, и так мы стояли у кровати Валентина. Я думал, насколько
среди всего этого горя ей повезло, что она не видела мига, когда остановилось
сердце ее брата, не слышала его последнего хриплого вздоха. Я видел смерть своей
матери и никогда не забуду этого.
- Во сколько сюда приехал ваш сын?
- О, должно быть, около трех. Понимаете, дорогой, он живет в Суррее. Это долгий
путь, и он уже лег спать, по его словам, когда я попросила его приехать... Я
только хотела с кем-нибудь поговорить, но он настоял на том, чтобы приехать... Это
очень мило с его стороны, не так ли?
- Да, - отозвался я.
- Он задернул занавески, конечно, и зажег везде свет. Он был очень сердит на
меня, что я сидела в темноте и не позвонила Робби Джиллу. Но ведь Робби может
только официально засвидетельствовать, что Валентин мертв. Пол не понимает, что
я хотела просто побыть в темноте с Валентином. Это было как-то уютно. Понимаете?
Словно прощание. Просто мы вдвоем, как будто мы снова стали детьми.
- Да, - ответил я.
- Пол разумно мыслит, - признала она, - но я устаю от него. Мне жаль, что я
разбудила вас так рано. Но Пол был так сердит на меня... что я позвонила вам,
когда он пошел в ванную, потому что иначе он мог остановить меня. Я какая-то
сама не своя, я чувствую себя такой слабой.
- Я рад, что я здесь, - заверил я ее. - Вам нужно сейчас поспать.
- О, я не могу. Я должна бодрствовать, чтобы встретить Робби. Я так боюсь, что
Пол будет груб с ним.
Наверняка, подумал я.
Упомянутый Пол вошел в комнату, вновь включив верхний свет.
- Что вы делаете тут вдвоем? - требовательно спросил он. - Матушка, уйди отсюда
и перестань расстраивать себя. Дядюшка получил блаженное избавление, как мы все
знаем. Сейчас нам следует поговорить о твоем будущем и о моих планах на это
будущее.
Плечи Доротеи напряглись под моей рукой. Я снял руку и вместе с Доротеей вышел
из комнаты Валентина обратно в кухню, вновь потушив резкий верхний свет. Выходя,
я бросил взгляд на спокойное старое лицо, скрытое полутенью. Вечная,
непреходящая тень.
- Конечно, ты не должна оставаться здесь, - говорил Пол своей матери на кухне. -
Тебе почти восемьдесят. Я не могу должным образом присматривать за тобой, когда
ты живешь так далеко от меня. Я почти договорился с домом престарелых, чтобы,
когда Валентин умрет, ты могла снять там комнату. Я сказал им, что ты приедешь
на этой неделе. Это меньше чем в миле от моего дома, так что Дженет сможет
навещать тебя каждый день.
Доротея выглядела почти испуганной.
- Я не поеду, Пол, - возразила она. - Я останусь здесь.
Игнорируя ее возражения, Пол продолжал:
- Ты можешь уже начать паковать свои вещи. Зачем тянуть время? Я выставлю твой
дом на продажу уже завтра и перевезу тебя сразу же после похорон.
- Нет, - промолвила Доротея.
- Я помогу тебе, пока я здесь, - милостиво пообещал ее сын. - Все вещи Валентина
надо рассортировать и тем или иным путем избавиться от них, конечно. Фактически
часть книг я могу увезти немедленно. Я привез две или три пустые коробки.
- Только не книги, - твердо сказал я. - Он оставил свои книги мне.
- Что? - Нижняя губа Пола некрасиво отвисла. - Он не мог этого сделать, -
свирепо сказал он. - Он оставил все матушке. Мы все знаем это.
- Оставил вашей матери все, кроме книг. Доротея кивнула.
- Валентин сделал дополнительное распоряжение к завещанию около двух месяцев
назад, оставив свои книги Томасу.
- Старик был чокнутый. Я опротестую завещание.
- Вы не можете опротестовать его, - рассудительно возразил я. - Валентин оставил
все, кроме книг, вашей матери, а не вам.
- Тогда матушка опротестует его!
- Нет, я не сделаю этого, дорогой, - мягко сказала Доротея. - Когда Валентин
спросил меня, что я думаю о том, чтобы он завещал книги и бумаги Томасу, я
сказала, что это прекрасная идея. Я никогда не прочитаю их и даже не смогу
толком просмотреть, а Валентин знал, что Томас будет беречь их, и он пригласил
нотариуса, чтобы сделать дополнительное распоряжение, а Бетти, моя подруга, и
Робби Джилл, наш доктор, засвидетельствовали его подпись в присутствии
нотариуса. Он подписал это в собственной гостиной, и не было вопросов о том, в
своем ли уме Валентин, поскольку и доктор, и нотариус были согласны с этим. И я
не понимаю, о чем ты тревожишься, ведь это просто куча старых формуляров,
сборников вырезок и книг о скачках.
Мне казалось, что Пол куда более расстроен, чем должен был бы. Он, видимо,
почувствовал мое удивление, потому что начал подыскивать разъяснения, ненавидя
меня за то, что я заставил его делать это.
- Валентин когда-то говорил мне, что в его коллекции могут быть некоторые
ценности, - сказал он. - Я намерен оценить их и продать... для матушкиного
благополучия, разумеется.
- Эти книги завещаны Томасу, - отважно повторила Доротея, - и я никогда не
слышала, чтобы Валентин намекал на их ценность. Он хотел, чтобы Томас забрал их
ради памяти о прежних временах и еще потому, что Томас был так добр и приходил
читать Валентину.
- Ага! - едва ли не завопил торжествующе Пол. - Это дополнение будет
недействительно, потому что Валентин не видел то, что подписывал!
Доротея запротестовала:
- Но он знал, что подписывает.
- Откуда он мог знать? Скажите-ка мне!
- Прошу прощения, - сказал я, подавляя подступающую ярость. - Если дополнение,
сделанное Валентином, будет признано недействительным, в чем я сомневаюсь,
поскольку нотариус признал его и засвидетельствовал подпись, тогда книги будут
принадлежать Доротее, которая одна может решить, что делать с ними.
- О, спасибо вам, дорогой, - сказала она, и с ее лица сошло выражение тревоги. -
Если они мои, я отдам их вам, Томас, потому что знаю, что этого хотел Валентин.
Пол выглядел ошеломленным.
- Но ты не можешь это сделать.
- Почему нет, дорогой?
- Они... они могут быть ценными.
- Я отдам их на оценку, - сказал я, - и если они действительно представляют
собой хоть какую-то ценность, я верну все Доротее.
- Нет-нет... - покачала она головой, не соглашаясь со мной.
- Ш-ш... - шепнул я ей. - Пусть пока утешится этим.
Пол в ярости расхаживал по кухне туда-сюда. Потом остановился у стола и с
нажимом спросил:
- А кто вы вообще такой, если не считать того, что вы втерлись в доверие к
беспомощному, умирающему старику? Я хочу сказать, что это преступление.
Я не видел необходимости объяснять, кто я такой, но Доротея устало сообщила ему:
- Дед Томаса тренировал лошадей, которых подковывал Валентин. Валентин знал
Томаса более двадцати лет и всегда любил его, он говорил мне это.
Словно не в силах остановиться, Пол тяжело пошагал прочь от столь неприятной
новости, неожиданно покинул кухню и скрылся в коридоре. Можно было бы принять
его просто за напыщенного осла, если бы не мимолетное впечатление затаившегося
массивного, спящего вполглаза молодого хищника. Я подумал, что не хотел бы
вступать с ним в конфликт.
Доротея сказала в отчаянии:
- Я не хочу жить рядом с Полом. Я не вынесу, если Дженет будет приходить ко мне
каждый день. Я не в ладах с ней, дорогой. Она подавляет меня.
- Вы не должны ехать, - сказал я. - Пол не может выставить этот дом на продажу,
потому что он не принадлежит ему. Но, Доротея... - Я замолк в нерешительности.
- Но что, дорогой?
- Только не подписывайте ничего.
- Что вы хотите сказать?
- Я хочу сказать: не подписывайте ничего. Сперва спросите вашего знакомого
нотариуса.
Она изумленно смотрела на меня.
- Но мне, должно быть, придется подписывать разные бумаги, теперь, когда
Валентина больше нет.
- Да, но... не подписывайте никакие бумаги только потому, что этого хочет Пол.
- Хорошо, - с сомнением произнесла она. Я спросил ее:
- Вы знаете, какой силой обладает доверенность?
- Она вроде бы дает людям право действовать от своего имени?
Я кивнул.
Доротея быстро обдумала это и сказала:
- Вы говорили мне, чтобы я не подписывала бумагу, дающую Полу право продать этот
дом. Это так?
- Именно так.
Она погладила мою руку.
- Спасибо, Томас. Обещаю не подписывать ничего такого. Я буду все внимательно
перечитывать. Мне не хочется говорить так, но Пол иногда слишком наст
...Закладка в соц.сетях
