Жанр: Детектив
Покойся с миром, катрин
...дослушал его журналист. - Прощайте.
Последние события ошеломили Курта. Он готов был выть от бешенства, видя, как
попираются справедливость и закон. Все были против него. Даже Маннер. В отчаянии
инспектор отыскал номер Элизабет и позвонил ей. Он даже не подумал, что к телефону
может подойти Вилли. Но трубку взяла Элизабет.
- Алло! Элизабет?
- Это ты, Курт?
- Ты знаешь, что они мне устроили?
- Да, мне сообщили...
- Ты не поверила им, не правда ли, Элизабет?
- Конечно, нет. Что ты решил, Курт?
- Я возвращаюсь в Штутгарт. Указанием сверху следствие прекращено.
- Я говорила, что они окажутся сильнее. Как думаешь, ты потеряешь работу?
- Я не хочу потерять тебя, Элизабет.
- Где бы ты ни был, что бы с тобой не случилось, помни, я думаю о тебе и люблю
тебя. До свидания...
- Ну что, донкихот, справились с ветряными мельницами?
Комиссар Хаген усмехнулся, вставая навстречу Посбергу. Но в его насмешке не
было злости.
- Да... Они меня сбросили в грязь, - ответил в тон шефу Курт.
- Полно! Отряхнешься и будешь чист!
- Господин комиссар, это правда, что следствие прекращено?
- Скажем так: его приостанавливают. Вы ведь знаете, что начальство терпеть не
может слишком ясных и слишком точных формулировок.
- Значит, победили Оберхофер и те, кто стоит за ним?
- Увы, они победили.
- И вы согласитесь с этим?
Хаген ответил не сразу.
- Мне пятьдесят шесть лет, Посберг... Вы не можете себе представить, с какими
мерзостями я сталкивался в жизни. Мне было восемь лет, когда началась первая мировая
война. Мой отец погиб на фронте. После поражения я видел такое, отчего человек
перестает гордиться тем, что он человек. Уверяю вас, когда появляется страх, то всем
плевать на закон, справедливость и всякие другие понятия цивилизованного мира. Я видел
финансовый крах, я пережил приход к власти нацизма. Наконец, последняя война, в
которой было много ужасов... В этом мире торжествуют самые сильные, самые богатые.
Эти люди любят почести, а вы хотите им помешать утолить жажду. Они испугались, и
потому будут сражаться до конца.
- А почему бы и нам не действовать таким же образом?
- По той простой причине, что они сражаются за свою шкуру, а мы... мы
защищаем довольно туманные идеалы.
- Я не могу с этим смириться. Мне необходимо вернуться в Гейдельберг.
- Вы останетесь здесь!
- Сожалею, но мне придется ослушаться, господин комиссар.
- В таком случае я тоже сожалею, но вынужден временно отстранить вас от
должности.
- Вам не придется беспокоиться. Я прошу вас принять мою отставку.
- Нет.
- Да.
Они смотрели друг на друга, как противники, готовые подраться.
- Посберг, вами сейчас движет чувство разочарования, унижения. Это мешает вам
рассуждать здраво. Подумайте!
- Я думал целую ночь. Если я буду продолжать в том же духе, то стану противен
сам себе. Я больше не способен быть полицейским, господин комиссар.
- А кто способен?
- Думаю, что работа, как любовь: надо верить в друга, когда речь идет о любви, и
в себя, когда речь идет о работе. Я себе больше не верю.
- И что же вы намерены делать?
- Буду бороться против них в одиночку!
- Вы проиграете.
- Может быть, я найду людей, которые мне помогут.
- Помогают только победителям.
- Посмотрим.
Посберг не рискнул воспользоваться своей машиной, а поехал в Гейдельберг
ночным поездом. Где поселиться, чтобы Оберхофер и его подручные не сразу проведали о
его появлении? Конечно, можно позвонить Гансу Маннеру, но они расстались не лучшим
образом...
Поколебавшись, Курт все-таки позвонил из автомата Маннеру. Трубку долго не
поднимали. Инспектор уже собирался ее повесить, когда раздался сонный голос:
- Ну, что там еще?
Маннер, должно быть, решил, что звонят из газеты, чтобы послать на какое-нибудь
срочное задание.
- Ганс Маннер?
- А кто бы другой мог быть в моей постели, кроме меня, а?
- Это Курт Посберг.
- Кто?
- Курт Посберг.
- С чего это вы звоните мне среди ночи?
- Я в Гейдельберге и не представляю, где остановиться, чтобы не быть сразу
замеченным, вы знаете кем.
Маннер окончательно проснулся.
- Ага... И зачем вы приехали?
- Продолжить то, на чем я остановился.
- Убедили свое начальство?
- Я подал в отставку.
После краткого молчания последовало:
- Запишите адрес: Кайзерштрассе, 70, за вокзалом. Я буду ждать вас внизу у
дверей, чтобы не беспокоить соседей. Поторапливайтесь.
Как только они очутились в маленькой квартирке журналиста, Маннер, включив
свет, скомандовал:
- Снимайте ботинки... У соседки внизу бессоница.
Маннер принес бутылку вишневки, наполнил два больших стакана и уселся
напротив своего гостя.
- На этот раз вы решились на откровенность, Посберг?
- Да.
- Хорошо, старина, я вас слушаю.
Курт рассказал все: о том, как было обнаружено тело Катрин, как с помощью
судебного врача было установлено, что это убийство, какое на него оказывали давление,
об угрозах Оберхофера, о ловушке, которую ему устроила Эльзе Урцингер, что и
положило конец его официальному участию в расследовании.
Маннер внимательно слушал, ни разу не перебив. Когда Курт закончил, он сказал:
- Да, старина... Если они думают, что разделались с нами, то ошибаются. Я
уверен, что мой шеф согласится, и газета уведомит общественность. Посмотрим, как они
на это отреагируют. - Маннер потер руки. - Я заранее радуюсь! А теперь ложитесь
спать, я постелил вам в кабинете. Я подумаю над тем, как предложить шефу нанести
первый удар.
Проснувшись, бывший инспектор был приятно удивлен, видя, что Маннер уже
приготовил кофе. Пока он пил, журналист расхаживал по комнате, размышляя вслух:
- Я думаю, что мы не можем пуститься в это предприятие, не приняв мер
предосторожности. Необходимо иметь хоть какое-нибудь доказательство, иначе нас
обвинят в клевете, будет подана жалоба в профсоюз директоров газет... Короче, вы
понимаете, чем это может обернуться? Надо заставить говорить фотографа Лехнера.
- Это будет трудновато.
- Мне нравится все, что трудно, старина. Оставайтесь здесь. Я бегу к шефу,
изложу ему в общих чертах весь сценарий этого дела и вернусь. Чтобы избежать
неожиданностей, предупрежу консьержку, что ко мне приехал кузен из Дюссельдорфа.
Оставшись один, Посберг позвонил Элизабет.
- Это ты, Курт? - удивилась она.
- Разумеется. Как дела?
- Курт... Где ты?
- Где же мне быть, по-твоему?
- Курт, ты сошел с ума! Если они на этот раз поймают тебя...
- Точно... Тем более что я подал в отставку...
- Не может быть! Но почему? Почему?
- Потому что Катрин Бухбергер, кроме меня, некому защитить.
- Курт, дорогой, что ты собираешься предпринять?
- Это сюрприз, но ты скоро о нем узнаешь. Или догадаешься по настроению
мужа. До свидания, Элизабет.
Маннер вернулся довольно поздно, чрезвычайно возбужденный.
- Вначале Ваделиус - это мой шеф - смотрел на меня, как на ненормального, но
постепенно заинтересовался. Итак, газета готова на все. Значит, дело за нами! Вот мой
план. Скажите, что вы о нем думаете...
Без пяти двенадцать они были на Флоринштрассе у фотоателье Лехнера. Когда его
помощник Фриц отправился обедать, Курт и журналист вошли в мастерскую. Уже надев
шляпу и собираясь идти домой, Лехнер запирал кассу. Он не обратил внимания на
вошедших и только сказал:
- Извините, господа, но я закрываю до четырнадцати часов... Однако, если это
недолго...
- Это будет зависеть лишь от вас, господин Лехнер, - произнес Маннер.
Посберг на глазах у изумленного фотографа запер дверь. Только теперь Лехнер
узнал его.
- Вы...
Маннер закрыл ему рот ладонью.
Схватив Лехнера за руки, они вдвоем отволокли его в комнату, где он однажды уже
был проучен Посбергом. Лехнер спросил умоляющим голосом:
- Вы... Вы собираетесь... меня... убить?
- О нет, господин Лехнер, ведь мертвые молчат, а нам необходимо, чтобы вы
говорили, - усмехнулся Курт. - Три фамилии, господин Лехнер... Я не спрашиваю вас
ни о чем, назовите три фамилии... Это не много, а? Вы называете три фамилии, мы
уходим, и вы нас никогда больше не увидите, если только не захотите когда-нибудь
пригласить на обед. Договорились?
На висках у Лехнера выступил пот, глаза налились кровью.
- Согласно пословице "молчание - знак согласия", имею честь, господин
Лехнер, просить вас сказать нам: во-первых, кто приказал вам уничтожить негатив,
который вы пообещали отдать моему другу? - Маннер был сама любезность. - Вовторых,
кто был изображен на этом негативе? В-третьих, кто вас привел в квартиру Эльзе
Урцингер для того, чтобы сфотографировать Посберга? Жду одну минуту, господин
Лехнер... Внимание, остается всего тридцать секунд... Вы разрешите мне подготовиться?
Маннер не спеша снял пиджак и засучил правый рукав рубашки.
- Нет, нет! - взмолился Лехнер. - Я не знаю, кто был человек на фотографии...
Насколько я помню, молодой человек, довольно элегантный...
Резко изменив тон, Маннер приказал:
- Хватит разыгрывать комедию! Кто вам приказал уничтожить негатив?
- Комиссар Оберхофер.
- Кто вас послал к Эльзе Урцингер?
- Комиссар Оберхофер.
- Почему вы выполняли его приказы? Он вам платит?
- Нет.
- Тогда почему?
- У него есть на меня дело.
- Он вас шантажировал, если я правильно понимаю?
- Да. Теперь вы уйдете?
- Господин Лехнер, я могу подумать, что мы вам несимпатичны. Мы исчезнем,
как только вы выполните маленькую формальность.
- Какую?
- Дадите письменные показания и красиво их подпишите.
- Никогда!
Маннер с состраданием взглянул на фотографа.
- Ох, господин Лехнер, а я-то уж надеялся уйти, оставив в целости ваши зубы...
Вы поистине неразумны! Но поскольку вы настаиваете...
Он сделал вид, что собирается ударить фотографа. Тот испустил жалобный стон.
- Вы требуете, чтобы я покончил с собой?
- Думаю, что это скорее означает самоубийство Оберхофера...
Прочитав признания фотографа, директор газеты Ваделиус пришел в восторг и
решил выпустить специальный номер ради статьи, которую Маннер должен был сейчас
же написать.
Как только свежеотпечатанный специальный номер "Фрайхайт" разошелся по
Гейдельбергу, город пришел в возбуждение. Меньше чем за час тираж был распродан.
Маннер вбежал в квартиру, возбужденно размахивая еще влажным от
типографской краски листом.
- Самое сенсационное дело после окончания войны! А посмотрите заголовок:
"Полиция больше не борется с преступниками, она их защищает".
В статье Маннер писал, что важно разоблачить убийцу Катрин Бухбергер и всех
тех, кто стоит за ним. Для того, чтобы продемонстрировать, что обвинения не
беспочвенны, газета опубликовала признания Лехнера. Мучимый угрызениями совести,
он признавался, что уничтожил негатив, на котором, по всей вероятности, был запечатлен
убийца, по приказанию комиссара полиции Ганса Оберхофера, а также сфотографировал
завлеченного в ловушку инспектора Курта Посберга, для чего в квартиру Эльзе Урцингер
Лехнера привел сам инициатор этого заранее подготовленного спектакля - все тот же
комиссар Оберхофер.
Статья заканчивалась так: "Можно ли безнаказанно совершать убийство только
потому, что принадлежишь к имущему классу? Можно ли распоряжаться органами
правосудия только потому, что принадлежишь к "сливкам общества"? Можно ли
повелевать полицией лишь потому, что ты богат?"
Курт вздохнул.
- Ну что же, если после этого они не зашевелятся, то, значит, ничто их не
поколеблет.
- Вы оценили "мучимый угрызениями совести"? Я думаю, что это находка, а?
Весь гнев общественности обрушится на Оберхофера, чего мы и хотим, потому что если
он дрогнет, все полетит кувырком. Хотел бы я сейчас видеть Оберхофера!
А Оберхофер тем временем в полной панике звонил по телефону.
- Это Оберхофер.
- Вы звоните из своего кабинета?
- Нет, из дома. Вы читали газету?
- Да, а что?
- Я пропал!
- И чего вы хотите от меня? Все произошло по вашей вине и по вине Реслера,
придумывавшего свои идиотские комбинации. Они могли пройти только при очень
тщательном выполнении. Но выполнение - ваша забота. Это провал, мой дорогой,
полный провал. Вам не повезло с этим Лехнером. Если он выступит свидетелем в суде, вы
действительно пропали.
- Но вы меня не оставите?
- Нас не интересуют люди, совершающие ошибки.
- Это невозможно... это невозможно после всего, на что я шел ради вас...
- В нашем деле малейшая ошибка фатальна, Оберхофер... Она не прощается.
Очень сожалею.
- Если меня принесут в жертву, я все расскажу.
- Не советую. Из тюрьмы выходят, и у друзей есть память, они могут помочь вам
вновь наладить жизнь, а с кладбища не возвращаются. Что касается остального,
разбирайтесь с Реслером.
Комиссар повесил трубку. Его бросают... Эти негодяи его бросают... Ну хорошо
же! Если они воображают, что он согласится расплачиваться за всех, то ошибаются!
Сначала Реслер. Этому он пригрозит, что придется отвечать, и предложит сделку: или
Реслер выпутает его из этой истории, или он расскажет на суде все.
Оберхофер набрал номер Реслера. Но депутата не было дома. Вне себя от
бешенства Оберхофер обрушился было на этого кретина Лехнера, но вдруг вспомнил, что
располагает фактами, компрометирующими фотографа. Достаточно, чтобы Лехнер
проявил добрую волю, и все будет в порядке. Комиссар был уверен, что добьется этого.
Бывший инспектор отправился вместе со своим другом в газету ждать новостей.
Они не надеялись, что их противники примут удар, не дрогнув.
- Они должны подать на нас в суд за клевету, - уверял Ваделиус, - иначе их
молчание будет истолковано как признание вины.
Около полуночи Посберг рискнул позвонить Элизабет, которая должна была бы
знать, что затевается. На этот раз трубку снял Вилли.
- Значит, ты возвратился в Гейдельберг, Курт? Я-то думал, что ноги твоей больше
не будет в нашем городе.
- Вилли, прошло то время, когда вельможи изгоняли из своих владений тех, кто
им не нравился, или...
- Или?
- Или тех, кто твердо решил помешать им в их делах.
Вилли рассмеялся.
- Мне очень нравится твоя наивность Курт. Ты был бы идеальным мужем для
Элизабет. Жаль, что я так поздно понял это. Это позволило бы нам избежать массы
неприятностей, не правда ли?
- Кто знает, Вилли...
- Ведь это ты стоишь за глупой кампанией, которую начала грязная газетенка?
- Не только я, Вилли.
- Могу я спросить, кто еще?
- Народ.
Вилли снова рассмеялся.
- Ты очень забавный, Курт! Жаль, что твои устаревшие взгляды мешают нам быть
друзьями.
- Не думаю, что мне бы это понравилось.
- Ты знаешь, когда судья Грасс узнает, что ты в Гейдельберге, он рассердится понастоящему.
А он может быть очень злым, Курт.
- Мне это известно. Получил тому доказательство. Между нами, Вилли, он
редкостный прохвост, этот твой Грасс.
Вилли с иронией возразил:
- Не следует плохо говорить о наших честных, неподкупных судьях. Во всяком
случае, ты можешь передать от меня своим приятелям, что их глупость им дорого
обойдется, так дорого, что я сомневаюсь, сможет ли "Фрайхайт" выходить в дальнейшем.
Жаль, такая хорошая газета...
- Что с тобой стало, мой бедный Вилли? Что могло вас всех так глубоко
развратить?
Эйхель, задетый за живое, резко изменил тон:
- Если тебя про это спросят, ты ответишь, что не знаешь. Привет, простофиля!
Хотя нет, подожди! Ты, наверное, хотел поговорить с Элизабет? Ты думал, что я куданибудь
вышел? Так нет же, этот зануда муж оказался дома! Какая бестактность, не правда
ли?
Курт бросил трубку.
Утром Маннер ворвался в кабинет, где спал Посберг, и бесцеремонно растолкал
его. Курт, заикаясь, пробормотал:
- Что? Что... такое? Что случилось?
- Катастрофа, старина! Лехнер мертв! Он покончил с собой, выстрелив себе в рот.
Теперь мы попали в переплет! Лехнер не сможет выступить свидетелем. А эта шайка
будет утверждать, что его показания вырваны силой и, значит, не представляют никакой
юридической ценности и не могут быть приняты во внимание судом. Я позвонил нашему
адвокату, Георгу Хирлингу, и он не скрывает, что, по его мнению, - если только в
последний момент не найдется какой-нибудь козырь, - все пропало.
Наскоро позавтракав, Посберг в сопровождении Маннера поспешил в редакцию.
Ваделиус уже получил сообщения о возбужденных против него делах. Во-первых,
комиссаром Оберхофером по обвинению в клевете, имеющей целью нанести вред его
гражданской и профессиональной репутации. Он требовал компенсации в размере ста
тысяч марок за нанесение морального ущерба. Во-вторых, судьей Грассом, который
считал, что статья в газете была направлена против него, и требовал пятьдесят тысяч
марок в возмещение убытков. В-третьих, газетой "Фатерланд", которая собиралась
разоблачить нравы прессы, до такой степени жадной до сенсаций, что готова выдумывать
скандалы, чтобы дискредитировать консервативную партию. В-четвертых, вдовой
Лехнера, которая обвиняла журналиста "Фрайхайт" и штутгартского инспектора в том,
что они затравили ее мужа до такой степени, что он покончил с собой, и требовала сто
пятьдесят тысяч марок.
Ваделиус был настроен оптимистично.
- Триста тысяч марок? Что же это получается? Мы не можем заплатить им
больше двухсот... Ну и что? Если не выкрутимся, то начнем собирать деньги по подписке
и, уверен, выйдем из положения!
Тем временем появился адвокат Хирлинг.
- Плохо, что Лехнер умер... Я как раз из суда. Эти господа торопятся, судебное
заседание назначено на сегодня на два часа дня. Угадываю руку Грасса за этой
поспешностью. Они хотят задушить нас, не дав опомниться. Что будем делать?
Никто не знал, какое принять решение.
- А что если потребовать присутствия Ани Тиле, подруги Катрин Бухбергер? -
предложил Посберг. - Как вы думаете, не поколеблется ли убеждение суда, когда
присяжные услышат от Ани, что убийцей ее подруги был молодой человек из влиятельной
семьи?
Адвокат с радостью ухватился за это предложение.
- Прекрасно! Я попробую добиться отсрочки заседания, чтобы привести
свидетеля.
В пять минут третьего, удовлетворив просьбу Хирлинга, суд решил перенести
заседание на следующий день, для того чтобы защита могла прибегнуть к показаниям
свидетельницы Ани Тиле, которую немедленно официально вызовут через штутгартский
суд.
Ани, с которой Курт созвонился, как только было решено ее вызвать, не приехала
утренним поездом, как обещала. Слегка обеспокоенные, Маннер и Посберг позвонили в
штутгартский парикмахерский салон. Девушка была там. Она сообщила, что опоздала на
поезд и приедет в Гейдельберг в половине второго.
Курт встретил Ани на вокзале. Выглядела она смущенной. Видимо, ее совсем не
воодушевляла роль, в которой ей предстояло выступать.
Судебное заседание привлекло множество людей, так как все предполагали, что
окажутся свидетелями крупного скандала. Судью Грасса, газету "Фатерланд", вдову
Лехнер представляли адвокаты. Только комиссар Оберхофер лично присутствовал на
судебном заседании. После того как был зачитан текст обвинения, адвокат Хирлинг начал
что-то вроде предварительной защитительной речи. Он просил судью не допускать
злоупотребления второстепенными обстоятельствами дела. Высказав сожаление по
поводу смерти Лехнера, упомянув о тяжелом подозрении, которое висит над комиссаром
полиции, Хирлинг напомнил, что начальным моментом этой драмы является смерть
Катрин Бухбергер. Однако в соответствии с высказываниями Курта Посберга, журналиста
Маннера, с показаниями - "подлинными, господа, мы вам это гарантируем!" - Лехнера,
было очевидно, что убийцу Катрин Бухбергер хотели укрыть под тем предлогом, что его
семья принадлежит к высшему обществу.
Адвокат "Фатерланда" в порыве искреннего возмущения воскликнул:
- Это, мой дорогой коллега, вы так утверждаете!
- Не только я, но еще и Ани Тиле, которой поверялись тайны этой несчастной
любви. Прошу разрешения у господина судьи пригласить свидетельницу.
Ани Тиле робко вошла в зал. Председатель суда Хельмайстер начал допрос:
- Фрейлейн Тиле, по собственной ли воле вы пришли в кабинет инспектора Курта
Посберга в Штутгарте?
- Да, господин председатель.
- С какими намерениями?
- Я увидела в газете фотографию Катрин. В сообщении было написано, что
людей, которые могут удостоверить ее личность, просят связаться с инспектором
Посбергом.
- Вы были подругой жертвы?
- Каждую неделю Катрин приезжала в Штутгарт, чтобы встретиться со своим
возлюбленным; она ночевала у меня.
- Она рассказывала вам подробности своей любовной истории?
- Катрин была сиротой, ей некому было довериться.
- Она говорила о человеке, с которым встречалась?
- Да, господин председатель.
- Фрейлейн Тиле, обращаю ваше внимание на вопрос, который сейчас задам:
правда ли, что Катрин Бухбергер сказала вам, что ее любовник принадлежит к высшему
обществу Гейдельберга?
- Нет, господин председатель.
Если бы Курта ударили по голове, он не был бы оглушен сильнее. Хирлинг
посмотрел на Маннера, тот брезгливо пожал плечами.
Судья продолжал:
- Говорила ли она вам, к какой среде принадлежал этот человек?
- Он работал мастером или что-то в этом роде на заводе в пригороде Штутгарта.
Но у него были очень строгие родители, придерживающиеся старых обычаев. К тому же
он был католиком, а Катрин - протестанткой. Он боялся отказа со стороны семьи, очень
приверженной своей религии.
- Благодарю вас, фрейлейн, вы свободны.
Ани Тиле последовала по проходу, разделяющему скамьи для публики, но Посберг
задержал ее.
- Почему вы солгали, Ани? Кто вам заплатил за ложные показания?
Она бы, наверное, сдалась, если бы адвокаты противоположной стороны не
разбушевались, крича о скандале, о публичном оскорблении, создав суматоху, которой
воспользовалась Ани, чтобы скрыться.
Когда тишина была восстановлена, судья Хельмайстер, старый, честный человек,
объявил:
- Суд склонен вынести приговор в пользу истцов, поскольку очевидно, что
действительно имела место клевета. В этих условиях суд должен был бы приговорить
газету "Фрайхайт" к требуемым штрафам, не видя причин уменьшить или увеличить эти
суммы, назначенные произвольно. Однако суд считает необходимым уточнить, по каким
мотивам защита пригласила свидетеля, который ее же и уличил, по какой причине
инспектор Посберг, тогда еще не приезжавший в Гейдельберг, не знавший даже, что
жертва родилась и жила в этом городе, выдумал ложное свидетельское показание.
Поэтому суд, не считая себя вправе ставить под сомнение чистосердечность Ани Тиле,
дававшей показания под присягой, требует дополнительного расследования и откладывает
свое решение на неделю.
Последние слова Хельмайстера вызвали гнев истцов и немного успокоили защиту.
Газета "Фрайхайт" опубликовала отчет о процессе, особенно подчеркнув сомнения,
выраженные председателем суда.
Ваделиус предупредил Маннера и Посберга:
- Через неделю исход партии решится окончательно. Следовательно, вы должны
удвоить усилия, чтобы разыскать свидетелей или улики, которые помогут нам выйти на
положения. Ни к чему приходить в газету, Маннер, помогайте Посбергу. Желаю удачи.
Сразу же после окончания судебного заседания Маннер бросился на поиски Ани
Тиле, однако безуспешно: девушка исчезла. У Маннера и Посберга не вызывало
сомнений, что она была подкуплена их противниками. Этим объяснялся ее смущенный
вид. И все же Курт надеялся, что сумеет все объяснить Ани и она осознает предательство,
которое совершила по отношению к нему и к Катрин. Но где ее найти?
Пришлось ехать в Штутгарт. В салоне парикмахерской друзья расспросили всех
служащих и в конце концов узнали, что молодой человек по имени Люкас Броновиц
приходил за Ани каждую пятницу. В городе с почти шестисоттысячным населением найти
Люкаса Броновица значило отыскать иголку в стоге сена.
Прошло два дня, а они не продвинулись ни на шаг. Наконец вернулась из отпуска
соседка Ани по дому. Она рассказала, что очень часто в воскресные вечера видела, как
молодой человек подвозил девушку, причем почти всегда на разных машинах.
- На разных машинах?
- Да, да. Меня это поразило. Поскольку я не думаю, чтобы он был достаточно
богат и мог позволить себе роскошь менять машины каждую неделю, я предположила, что
он берет их напрокат на время уик-энда.
На улице Курт сказал:
- Чтобы взять напрокат машину на уик-энд, надо внести залог в размере
приблизительно тысячи марок. Не думаю, чтобы у нашего Люкаса была в конце каждой
недели в кармане тысяча марок. Но для очистки совести придется обойти все пункты
проката машин. Давай распределим работу.
Встретившись вечером, Курт и Маннер поделились своими неудачами: во всех
гаражах, где давались машины напрокат, имя Люкаса Броновица было неизвестно.
Оставалось отправиться туда, где продавались подержанные машины. Поскольку Люкас
менял их часто, можно было надеяться, что это довольно крупное предприятие.
Маннеру с Посбергом понадобилось еще два дня, чтобы отыскать фирму, где
Люкас Броновиц работал в отделе продажи подержанных машин. Обнаружил его Маннер.
- Желаете машину? Если так, то вы правильно сделали, что пришли к нам
сегодня: только что мы получили...
Маннер сухо прервал молодого человека:
- Не трудитесь, я не покупатель. Полиция.
- Полиция?
- Вы Броновиц Люкас?
- Да. В чем дело?
Журналист сделал вид, что справляется в бумагах, которые он вытащил из кармана.
- Вы являетесь приятелем Ани Тиле?
- Я ее жених. С ней что-нибудь случилось?
- К несчастью...
- Она... умерла?
- Нет... Несчастный случай. Кажется, у нее сломана нога. Ее перевезли в больницу
рядом с тем местом, где это произошло.
- Значит, в Шметц?
- Разумеется.
- Спасибо. Я только предупрежу патрона и поеду туда.
Пока Броновиц просил разрешения отлучиться, Маннер успел предупредить
Посберга, что намерен следовать за человеком, которого наконец отыскал.
Маннер ехал за Броновицем на приличном расстоянии, чтобы не возбудить
подозрений. Тот доехал до Шметца и остановил машину перед отелем "Линде". Теперь
журналист знал, где прячется Ани Тиле. Он вошел в отель, попросил номер и
поинтересовался, здесь ли Ани Тиле. Администратор заглянул в книгу и ответил
отрицательно. Маннер так естественно разыграл удивление, что служащий сухо сказал:
- Посмотрит
...Закладка в соц.сетях
