Покойся с миром, катрин

Шарль Эксбрайя
Покойся с миром, Катрин! (В русском переводе "Все спокойно в Гейдельберге")
Charles Exbrayat, "Dors tranquille, Katherine", ? Издательство "Санан", Элиста, 1992 Серия "Выдающиеся детективы" Перевод с английского Распознавание и вычитка: Syrchik (syrchyk@rambler.ru), 5.05.2006
АННОТАЦИЯ (OCR)
Инспектору уголовной полиции Курту Посбергу поручают вести расследование убийства девушки в городе, где он учился. И убийца - один из его бывших друзей...
Никто из коллег не воспринимал инспектора Курта Посберга всерьез. Среди инспекторов штутгартской уголовной полиции он слыл дилетантом. В сущности же ему не могли простить того, что он, в отличие от других, имел университетское образование. Старые работники признавали, что Посберг умен, но не испытывали признательности за то, что он обогатил своим интеллектом личный состав инспекторов уголовной полиции. Напротив, его недолюбливали, потому что он пришел из среды, слишком возвышающейся над той, где полиция обычно набирает себе агентов. Даже комиссары чувствовали себя с Куртом неуверенно, испытывая в его присутствии комплекс неполноценности, от которого старались избавиться, проявляя по отношению к инспектору холодность, а то и несправедливость. Тридцатипятилетний Курт делал свое дело честно, но без энтузиазма. Были моменты, когда он поддавался унынию, жалел о брошенной работе над диссертацией в Гейдельберге. Теперь он, наверное, уже читал бы курс современной литературы в старинном и знаменитом университете, а его диссертация о поэте Рильке принесла бы ему известность. Все произошло из-за Элизабет... Звание доктора не интересовало Курта, если Элизабет не было рядом. И из Гейдельберга он уехал, потому что она не захотела быть с ним. Выполняя свои обязанности, Посберг старался относиться с участием ко всем несчастным, на кого, в его лице, обрушивался закон. Дела, которые инспектор расследовал, уводили его в мир, до сих пор ему неизвестный, и открывали незнакомые стороны жизни. Словно монах, живущий за высокими стенами монастыря, Курт, погруженный в учебу, не представлял до прихода в полицию мощь этого потока, несущего все отбросы общества. В отличие от своих коллег Посберг не испытывал ни презрения, ни ненависти к мужчинам и женщинам, которыми ему приходилось заниматься. Он старался понять их. Разумеется, инспектору никогда не платили взаимностью, но какое это имело значение? В комнате, где инспекторы полиции ожидали заданий и отдыхали, Курт читал "Письма юному поэту" своего любимого Рильке. Предаваясь этому занятию, он не преследовал иной цели, кроме отдыха, а его коллеги обвиняли Курта в снобизме. Как объяснить им, что он не мог жить без поэзии? Инспектор Гуго Ноймаер, старик, ожидающий выхода на пенсию, появившись в дверях, крикнул, что комиссар вызывает Посберга. Комиссар Эрвин Хаген страдал от того, что весил двести пятьдесят три фунта. В отличие от большинства толстяков он постоянно пребывал в мрачном настроении. Комиссар сразу проникся недоверием к Посбергу. Хагену казалось, что Курт насмехается над его тучностью. Сам того не сознавая, он замечал малейшие оплошности Курта и делал ему едкие замечания. Посберг принимал все выговоры с невозмутимостью, в которой комиссар усматривал наглость. - Вы ничем не заняты в настоящий момент, инспектор? - спросил Хаген, когда Посберг вошел в кабинет. - Нет, господин комиссар. - Ну так вот, у меня есть для вас работа... Эрвин облизнул толстые губы, заранее радуясь злой шутке, которую собирался сыграть с Посбергом. - Сегодня утром в саду Берга обнаружен труп молодой женщины. Она повесилась, но предварительно позаботилась уничтожить все свои документы, наверное, специально, чтобы досадить вам. Вы должны установить ее личность, инспектор, я рассчитываю на вас... Такие дела обычно поручались новичкам. Но Хагену хотелось унизить Курта и показать, что на университетский диплом инспектора ему наплевать. - Я сейчас же отправлюсь в морг, господин комиссар. - Правильно! Там вы, наверное, встретите толстяка доктора Кирхнера, который как раз должен делать вскрытие. Вы сможете поговорить с ним и обменяться впечатлениями... если только, - голос его задрожал, - вы не считаете всех толстых дураками! В таком случае не бойтесь, по крайней мере, высказать свое мнение! - Мой отец весил двести пятьдесят фунтов, господин комиссар, и это был один из самых тонких умов, какие мне приходилось встречать. - Ладно, можете быть свободны.

***
Толстяк Кирхнер знал Посберга с тех пор как тот начал работать в полиции и испытывал к нему уважение. Он переодевался, когда появился инспектор. - Какие грустные дела привели вас к нам, Посберг? - Я по поводу женщины, которой вы только что занимались, доктор, и которая сочла необходимым умереть, сохранив инкогнито. Комиссар Хаген воспринял это как личное оскорбление и поручил мне установить ее личность. Не можете ли вы дать мне какие-нибудь сведения, которые направили бы меня на верный путь? - Да, молодая женщина, лет двадцати пяти... Беременность, примерно шесть месяцев... - Это и есть, наверное, причина... - Да, это, конечно, может быть причиной, инспектор. Удивленный резкостью тона собеседника, Курт взглянул на него и был поражен ненавистью, которая исказила лицо Кирхнера. Но еще до того, как он задал очередной вопрос, доктор продолжал: - Потому что она не повесилась, Посберг. Ее повесили после того, как задушили... Убийца? Вероятно, отец ребенка. Вот и все, что я могу вам сказать. Да, одна деталь: пальцы левой руки слегка сплющены. Я не удивлюсь, если потерпевшая окажется профессиональной музыкантшей - скрипачкой или виолончелисткой... Добавлю еще: когда вы схватите убийцу, постарайтесь, чтобы он стал моим клиентом. Этим вы доставите мне большое удовольствие! Узнав, какой оборот приняло дело, комиссар Хаген поручил инспектору Посбергу продолжать расследование. Курт принял близко к сердцу судьбу безымянной покойницы, у которой убийца похитил не только жизнь, но и имя. Несмотря на то, что в газетах Штутгарта была помещена фотография убитой, никто не пришел в комиссариат с заявлением, что знал жертву. Негодуя, Эрвин Хаген обрушивался на Курта: - Ну, инспектор Посберг, чего же стоит ваше образование, ваш диплом, если вы ведете дело не лучше, чем любой другой полицейский, который заработал нашивки инспектора, двадцать лет мотаясь по улицам? Вот и наступил момент использовать ваши знания психологии. Вы пишете в отчете, что, по мнению Кирхнера, она могла быть музыкантшей. Вы навели соответствующие справки? - Я был у всех агентов, импрессарио и директоров концертных залов. Никто такой не помнит... - А частные преподаватели? - Их полно в городе. - Ну и что? - Я потеряю много времени... - Когда выполняют свой долг, то не думают о том, сколько времени потеряют при этом, инспектор Посберг! - Я в этом убежден, господин комиссар. Но обойти частных преподавателей мог бы рядовой агент. - А в это время господин Посберг будет сидеть, сложа руки? Потому что господин Посберг считает, что есть занятия, не достойные его? Послушайте меня, инспектор! Вы ничем не лучше всех остальных. Понятно? - Это отнюдь не открытие, господин комиссар. Что я не лучше других - согласен, но мне бы хотелось, не в обиду вам будет сказано, быть не хуже других. - На что вы намекаете? - Я ни на что не намекаю. Я говорю, что мне надоело быть козлом отпущения. Надоело, что мой начальник обращается со мной как с умственно отсталым и находит удовольствие в мелочных придирках. Он поступил бы честнее, потребовав моего увольнения. Мое почтение, господин комиссар. Все это было сказано без малейшей горячности, но именно равнодушный тон произвел на Эрвина Хагена наибольшее впечатление. Когда за Куртом закрылась дверь, возмущенный Хаген схватился за телефонную трубку, чтобы пожаловаться на нахальство инспектора вышестоящему начальству. Но потом передумал, потому что он все же был порядочным человеком и не мог не признать, что слова инспектора справедливы. Через десять минут комиссар вызвал инспектора Гуго Ноймаера и поручил ему навести справки о девушке среди преподавателей музыки, приказав передать Посбергу, что тот может этим вопросом не заниматься, продолжая, однако, расследование. В тот же день после обеда Курта посетил репортер и попросил рассказать о деле, которое вел инспектор. Молодой человек оказался студентом, вынужденным работать, чтобы иметь возможность продолжать учебу. За разговором выяснилось, что он хорошо знает творчество Рильке, а это явилось лучшей рекомендацией для Курта. Отклики на статью были чрезвычайно благоприятными. Многочисленные читатели выражали пожелание, чтобы статьи подобного качества почаще появлялись в газете. Почти все они выражали надежду, что газета не позволит полиции мешкать, поможет правосудию наказать убийцу и окажет поддержку этому образованному инспектору, который совмещает свою работу с изучением творчества Рильке. Что касается Эрвина Хагена, то он едва не задохнулся от гнева, читая интервью Посберга. Однако его успокоили телефонные звонки: говорили, что в высших сферах с удовлетворением констатировали повышение интеллектуального уровня полицейских инспекторов и поздравляли с тем, что у него служит такой образованный человек, как Курт Посберг. Но все разговоры заканчивались тем, что власти ждут ареста убийцы, поскольку в этом заинтересовано общественное мнение. Эрвин Хаген давал обещания, совершенно не представляя, как их выполнить. Курт же явился в комиссариат, даже не предполагая, что стал героем дня, которого одни хвалили, другие осуждали. Первый же встретившийся ему коллега забыл с ним поздороваться, второй поступил таким же образом. Посберг вслух высказал свое удивление, и Манфред Рейтер, поступивший в уголовную полицию одновременно с ним, взял на себя труд объяснить ситуацию: - Итак, вы считаете, что мы должны благодарить вас за то, что вы подняли нас на смех? - Простите?.. - Почитайте-ка, что написал этот болван, и скажите, не вправе ли все население Штутгарта думать, что только один полицейский в их городе, именуемый Куртом Посбергом, заслуживает уважения? Да, вы учились в Гейдельберге. Но, черт возьми, почему вы не остались в университете? Может, вас там считали не таким умным, как здесь? Занятый чтением статьи, Посберг не обращал внимания на то, что говорил Рейтер. Только прочитав до конца, он сказал: - У парня есть талант... Конечно, вас это шокирует, Рейтер. Не моя вина, если вы не способны это оценить. В своем кабинете Курт долго ждал звонка комиссара и наконец сам попросил Хагена принять его. Он сказал комиссару, что удивлен и восхищен статьей, признав, что репортер включил в интервью кое-какие размышления личного характера, которые были доверены ему исключительно из симпатии и совершение не предназначались для какой бы то ни было огласки. Коллеги этого не поняли, судя по их враждебному к Курту отношению. Посберг заверил господина комиссара, что был бы счастлив узнать, разделяет ли он мнение других инспекторов. Если да, то Курт сейчас же подает в отставку. Весьма польщенный тем, что Посберга интересовало его мнение, Эрвин Хаген перед тем, как ответить, откашлялся. - То, что думают ваши коллеги, не имеет никакого значения. От них требуется делать дело, что же касается остального, пусть оставят вас в покое, иначе... Услышав такое вступление, Курт уже знал, что дело выиграно, и терпеливо ждал продолжения. - Вам хочется знать, что я думаю по поводу этой статьи? Она меня заинтересовала. Более того, я не огорчаюсь, когда становится известно, что работающие под моим началом инспекторы интересуются творчеством Рильке... - Благодарю вас, господин комиссар. - Не в ущерб работе, разумеется. Но есть другая сторона медали. В силу ряда обстоятельств вы придали этому делу такое значение, что им заинтересовался весь Штутгарт. Теперь вы должны во что бы то ни стало найти убийцу. Неудачи вам не простят. Я буду поддерживать вас против кого бы то ни было до того самого дня, когда вы заявите, что бросаете расследование. В этом случае, Посберг, я постараюсь, чтобы ваше падение послужило уроком для других. А теперь - не теряйте времени. Напали вы на какой-нибудь след? - Еще нет. - Жаль, поскольку - я уверен, вы разделите мое мнение - мы не можем топтаться на месте. Итак, скажем, восемь дней... У Курта не было выбора. - Согласен, господин комиссар. - Чудесно! Если через восемь дней вы сообщите мне факты, позволяющие вам верить в успех, мы вместе подумаем о новом сроке, а в противном случае... - В противном случае я буду искать другую работу. Как только инспектор вернулся к себе, дежурный доложил, что его хочет видеть какая-то женщина. Курту было не до посетителей. - Скажите, что я ушел. Дежурный колебался, растерянно топчась на месте. - Ну, в чем дело? - Господин инспектор, эта дама пришла в связи с делом, которое вы ведете... - Хорошо, пусть войдет. Посберг поднялся навстречу хорошенькой брюнетке, одетой скромно, но со вкусом. - Инспектор Посберг... - Ани Тиле. - Садитесь. Вы хотите мне что-то сообщить о молодой женщине, убитой в саду Берга? - Ее звали Катрин Бухбергер, она была моей подругой. Неожиданная удача! Посберг постарался скрыть свою радость. - Поздновато вы сообщаете об этом. - Я отдыхала в Ройтлингене, у родителей, и вернулась только сегодня утром. Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя: я очень любила Катрин, хотя мы виделись редко. - Почему? - У каждой были свои дела... И потом она жила в Гейдельберге. Я работаю в парикмахерской на Уландштрассе. Примерно год назад Катрин, я тогда еще не знала ее имени, пришла к нам сделать прическу. Мы разговорились, и она рассказала, что познакомилась недавно с молодым человеком, который очень нравится ей. Признаться, она меня растрогала, и мы сразу почувствовали взаимную симпатию. - Он был женат? - Не думаю. Знаю только, что он из богатой влиятельной семьи и вынужден был скрывать от родителей свои отношения с Катрин. - Чем вы объясните, что ваша подруга не посвятила вас в эти подробности? - Катрин была довольно скрытной. Она могла много болтать о пустяках, но о самом главном молчала. - Значит, вы не можете дать мне сведений о человеке, которого любила Катрин? - К сожалению, никаких. - Ваша подруга ждала ребенка. Вы знали об этом? - Да. Катрин буквально сияла от счастья. Она была убеждена, бедняжка, что рождение ребенка ускорит ход событий и что родители ее друга согласятся на брак. - А почему этот брак откладывался, она вам не говорила? - Как-то очень туманно: родители, которых надо подготовить, семейные обстоятельства и так далее... - На какие средства жила Катрин? - Она давала уроки игры на скрипке. - А почему никто не обеспокоился из-за ее исчезновения? - Она была сиротой, воспитывалась в приюте... У нее нет родственников. - Больше вы ничего не можете добавить? - Право, нет. Мне жаль, что я не могу сообщить вам имя того, кого она любила, и кто, наверное, убил ее. - Мы постараемся, сделать все, что в наших силах, но Штутгарт - большой город. Найти в нем убийцу нелегко... - Но он не из Штутгарта! Он живет в Гейдельберге. Они встречались с Катрин раз в неделю. Каждый четверг он приезжал сюда по делам. Катрин объяснила мне, что им нельзя видеться в Гейдельберге, где их сразу же заметили бы. Она рассказывала, что, встречая его на Хауптштрассе и делая вид, будто незнакома с ним, испытывала желание взять его под руку и поцеловать у всех на глазах. Но у Катрин никогда не хватило бы смелости сделать это. Она была слабовольной. Нежной, слабой... Ее обманули, инспектор, и вот результат... После ухода Ани Тиле Курт отправился к комиссару. - Вам везет, Посберг, - сказал Хаген, выслушав его. - Желаю, чтобы и в дальнейшем удача сопутствовала вам. Собирайте чемодан и отправляйтесь в Гейдельберг.

***
Дома, сидя в кресле и покуривая трубку, Курт вспоминал Гейдельберг. Он вновь переживал годы, проведенные в университете, в памяти всплывали вечера, когда студенты собирались в маленьком ресторанчике на берегу Некара и строили разные планы, мечтали о грандиозном будущем. В самом начале учебы в Гейдельберге Курт встретил Элизабет Шедлер. Оказалось, что она тоже учится на факультете немецкой литературы. Элизабет приехала из Штутгарта, где ее отец, рабочий-металлург, трудился изо всех сил, чтобы иметь возможность посылать дочери немного денег. Молодые люди сразу понравились друг другу. Правда, Элизабет не совсем разделяла восхищение своего товарища творчеством Рильке, интересуясь больше классиками. Спустя несколько месяцев Курт и Элизабет подружились с Вилли Эйхелем, будущим юристом, очень остроумным юношей. Вскоре к их компании примкнула кроткая Фрида Пош, изучавшая фармацевтику. Она была в восторге от красавца Вилли, но нравился ей, как и многим другим студенткам, Эгон Хаусер. Светловолосый, с яркоголубыми глазами, он действительно был красив и пользовался неизменным успехом. Были в их компании Эмиль Эйдлер, целиком погруженный в изучение медицины, красавица Эльзе Урцингер, изучавшая французский язык, строгая Эдда Ибах, являвшая полный контраст с Эльзе. Она изучала право и мечтала о служебной карьере. С ней дружила некрасивая Паула Хильдегард. Благодаря ей история, изучению которой она себя посвятила, превращалась в увлекательный вестерн, а география - в нескончаемое веселое путешествие. Степенность высокого и худого Дагмара Касселя позволяла считать, что он станет серьезным, внушающим доверие нотариусом. А вот какое поприще выберет болтливый Рудольф Реслер, трудно было предположить. Он отчаянно любил говорить, спорить, доказывать что-то. Кроме Курта и Элизабет, все имели родителей, достаточно обеспеченных, чтобы их дети могли не заботиться ни о чем, кроме учебы. И все они были из Гейдельберга, где и собирались, получив диплом, остаться. Это еще больше сближало Курта и Элизабет. Он подрабатывал в частном учебном заведении, а Элизабет - няней. В тот день, когда Посберг записался на защиту своей диссертации о Рильке, он пригласил Элизабет пообедать. Они отправились в Некаргемюнд, но ни в один из трех маленьких ресторанчиков, которые имели привычку посещать с друзьями, не попали и пообедали в отеле "Цур Пфальц" в саду, расположенном на берегу реки. Когда им подали десерт, Курт взял Элизабет за руку. - Я давно ждал этой минуты, Элизабет... - она принужденно засмеялась. - Думаю, скоро мои дела устроятся. Защитить диссертацию - еще не все. Надо, чтобы на нее обратили внимание: тогда я смогу получить хорошую должность... Будешь ли ты тогда рядом со мной, Элизабет? Она покраснела. - Рядом с тобой? - В качестве фрау Посберг. Иначе говоря, Элизабет, имею честь просить твоей руки! - Но... Я не могу... - Не можешь? - Я... Прости меня, Курт, но я не решалась сказать тебе... Я выхожу замуж. Именно в эту минуту вся жизнь Курта Посберга круто изменилась. Все, что до этого представляло интерес, вдруг показалось пустым, ненужным. Обеими руками он ухватился за стол. - Ты выходишь замуж? - глухо переспросил Посберг. - Прости меня, Курт... - За кого? - Я предпочла бы не говорить тебе этого... по крайней мере, сегодня. - За кого? - Ты не будешь сердиться, Курт? Ты не устроишь скандала? - За кого? - За Вилли Эйхеля. - Ведь ты меня любишь, Элизабет! - Может быть... - А за Вилли выходишь замуж? Почему? Потому что он богат? - Да... Не ругай меня, это ничего не изменит, Курт. Я мечтаю быть богатой, стать настоящей дамой... У меня было слишком тяжелое, слишком суровое детство... Я слишком часто видела, как считают каждый пфеннинг... Никакая любовь не выдержит бедности... Я поклялась себе, что у меня будут деньги. И приобрету я их честным путем. Ты не представляешь, сколько отцу надо было работать, чтобы я могла поступить в университет. Ты думаешь, я не завидовала Фриде Пош, которая получает от родителей все, что захочет, или Эльзе Урцингер, когда она отправлялась на бал в роскошных туалетах? - У меня не было ни денег, ни машины, Элизабет, и все же ты была со мной. - Ты лучше всех, Курт. За тебя я вышла бы замуж, если бы у меня было более счастливое детство... - Значит, я расплачиваюсь за прошлое, в котором не виноват? - Разве это не удел всех нас? Поняв, что ничто не заставит Элизабет изменить решение, Курт положил на стол деньги и поднялся: - Прощай, Элизабет... Расплатись, тебе еще останется на такси. - Курт, мне грустно... Мне очень грустно... Обещай, что не будешь винить Вилли. - Я больше не увижу Вилли. Я больше никого не увижу...

***
По мере того, как Курт подъезжал к Гейдельбергу, им овладевала странная фантазия. Ему казалось, что на машине времени он, как в сказке, возвращается на десять лет назад. Колеса автомобиля словно вгрызались в пласты ушедших дней, и чем ближе становился город, тем больше Посберг превращался в того Курта, каким он был когда-то. Он не мог сказать, какое чувство испытывает при этом - радость или грусть. Наверное, и то и другое. Радость - от того, что видит любимые места, грусть - при мысли обо всем, что могло бы быть, о счастье, когда-то желанном... Курт остановился в гостинице "Танхаузер" на Бисмаркплатц. Время уже было слишком позднее, чтобы предпринимать что-либо, и он решил посвятить вечер воспоминаниям. Выйдя на улицу, Курт автоматически направился к университету. На Карл-Людвигштрассе он узнал ресторанчик "Цур Кроне", где завтракал в первых числах месяца, когда чувствовал себя богачом. Хозяйка, добрая фрау Фукс, довольно легко соглашалась на кредит. Посберг вошел и спросил у девушки, накрывающей на стол, может ли он видеть фрау Фукс. - Фрау Фукс? А! Прежнюю хозяйку? - Она продала ресторан? - Она умерла четыре года назад. Фрау Фукс умерла! А может быть, умерло все то прошлое, которое он воображал найти? И сама Элизабет? И Фрида, и красавец Эгон, и толстый Эмиль?
***
Призраки, в обществе которых Курт провел свой первый по возвращении в Гейдельберг вечер, с наступлением утра исчезли. Для Посберга Элизабет, Фрида, Эгон и остальные были так же мертвы, как и маленькая, слишком доверчивая Катрин. С тех пор, как он узнал от Ани Тиле, что Катрин любила молодого человека из богатой гейдельбергской семьи, ее судьба стала ему ближе. В мэрии Курт без труда узнал адрес Катрин Бухбергер. Девушка жила почти в противоположном конце города, во Фризенберге, в старом, слегка покосившемся доме. На стук Курта в окне первого этажа показалась женщина. - Вы хозяйка этого дома? - Да. Фрау Шварц, - представилась она. - Что вы хотите? - Мне надо с вами поговорить. - Знаете, в моем возрасте следует быть осторожной, если хочешь продлить свой век. Сейчас столько развелось негодяев, а я живу одна. О чем вы хотите поговорить со мной? - О Катрин Бухбергер. - У нее не было родных. - Я знаю. Вот мое удостоверение. Фрау Шварц взяла удостоверение, внимательно его изучила и вернула со словами: - В таком случае я вам открою. Ведь если не доверять полиции, кому же тогда доверять? В комнате, куда попал инспектор, пахло затхлостью и сухими травами. - Ну и что же вы хотите услышать от меня? - Расскажите мне о Катрин, фрау Шварц. - Очень славная девушка, энергичная, воспитанная, порядочная. У нее было мало денег и бедняжке часто приходилось отказывать себе в обеде. Конечно, она мне об этом не рассказывала, но я сама все прекрасно видела. И когда мой внук приезжал из Амбарха и привозил паштет и сосиски, я приглашала Катрин пообедать со мной. - У нее были друзья? - Во всяком случае, она мне о них никогда не говорила. А между нами говоря, молодой человек, когда нет денег, какие могут быть друзья? - Мужчины не приходили к ней? - Никогда! Впрочем, я бы этого не допустила. У меня приличный дом. - Однако Катрин ждала ребенка. - Я знаю. - Знаете? - Не об этом. Но я знала, что она встречается с кем-то, за кого собирается замуж. - Значит, вы не можете дать мне никаких сведений о молодом человеке, с которым встречалась Катрин Бухбергер? - Нет, пожалуй. Он красивый, кажется... Впрочем, все считают своих возлюбленных красивыми. - Он не приходил сюда? - Нет, по-моему, он не смел из-за родителей... - Да... Если только он не убийца. - Боже мой! Это невозможно! Катрин говорила, что он без ума от нее, что он сделает из нее настоящую даму, и она приедет навестить меня в шикарной машине с шофером. Я не очень ей верила, потому что о богатстве все мечтают. Особенно когда бедны... Курт подумал об Элизабет. Она тоже хотела стать богатой. Таких, как Катрин, убивают и женятся на таких, как Элизабет. Таков закон этого мира. - Вы позволите мне осмотреть ее комнату? - И вам тоже? - Что значит "тоже"? - Ваш коллега уже приходил четыре дня назад. Четыре дня назад? На следующий день после смерти Катрин? - Вы можете вспомнить, как выглядел посетитель? Фрау Шварц пожала плечами. - Право, затрудняюсь. Этот человек был в темных очках и к тому же кутался в кашне... Он сказал, что начальство заставляет его работать с таким гриппом... Кажется, у него были небольшие усы и окладистая бородка, как это сейчас модно. - Вы не поинтересовались, почему он хочет осмотреть комнату Катрин Бухбергер? - А как же! Он-то и сообщил мне о смерти бедняжки... Таким образом я и узнала новость раньше, чем об этом сообщили газеты! - И раньше, чем была установлена ее личность... Фрау Шварц изумленно посмотрела на Посберга. - Вы правы! Ах, теперь я вспомнила, что удивилась, почему никто из соседей не знает об этом... Но надо сказать, что в тот день и на следующий я не выходила из дома. У меня больные ноги. Но скажите, почему он был в курсе дела, этот человек? - Потому что он не имел отношения к полиции. Он вас обманул. - Не имел отношения к полиции? А кто же это тогда был? - Убийца или его сообщник. Фрау Шварц в ужасе попятилась, запоздало подумав об опасности, которой подвергалась. Вручив Посбергу ключи и сказав, что комната находится на втором этаже, она тяжело опустилась на стул. Курт иначе и не представлял себе комнату Катрин. Достаточно было взглянуть на скромную обстановку, чтобы догадаться, как проходила жизнь бедной девушки. Посберг понимал, чем могла быть для наивной Катрин встреча с человеком, принадлежащим к миру, о котором она, должно быть, мечтала. Катрин, вероятно, сразу поверила тому, что он рассказывал ей: строгие родители, которых следует осторожно подготовить, родственники, которых возмутит подобный брак... Но почему этот парень решился на убийство? Потому что женитьба на Катрин противоречила устоям буржуазной семьи? "Сын мой, на девушке без приданого не женятся! Ты отдаешь себе в этом отчет? Ладно, она ждет ребенка... Но ты уверен, что ребенок твой? Она не нашего круга! Подумай, что скажут Браумайстеры, Ширхфельды, Бренусы!" Курт не раз слышал эту вечную песню слепого эгоизма, безжалостного презрения. Чем дольше он оставался в этой комнате, тем больше дело Катрин становилось его делом. Ее судьба могла стать судьбой Элизабет, но та была безжалостней, циничней. Она сознательно принесла все в жертву деньгам. Не надеясь что-либо обнаружить, Посберг на всякий случай обыскал шкаф и комод. Убийца или его сообщник не оставил ничего, что могло бы навести на его след. Что искал здесь убийца? Письма? Фотографии? Внимание Курта привлекла какая-то бумажка под шкафом. Это оказался обрывок бланка фотоателье на Флоринштрассе. Номер на квитанции сохранился. Неужели ему повезет и он получит негатив фотографии, которая, видимо, была уничтожена? Инспектор спустился к фрау Шварц. - Кому давала уроки музыки Катрин? Вы знаете ее учеников? - спросил он. Некоторые имена она помнила. В частности, Хепнеры с Шнайдмюльштрассе и Краусы с Карпенфенштрассе. Посберг решил обязательно навестить их. Он покидал Фризенберг с уверенностью, что теперь знает все о Катрин Бухбергер.

***
Фотограф Лехнер оказался тощим человеком с невыразительным лицом. Когда Посберг вошел, он наблюдал за юношей, сортирующим негативы. - Господин Лехнер? - Да. Чем могу служить? - Это квитанция вашей мастерской? - Совершенно верно. - Я хотел бы получить негатив фотографии. - Нет ничего проще. Мы никогда не выбрасываем негативы. Однако номер старый. Снимок был сделан несколько месяцев назад. Мне надо будет поискать в архиве. Зайдите, пожалуйста, завтра, если это вас не затруднит. - А нельзя ли побыстрей? - Извините, но уже поздно, и потом, вы ведь понимаете - архив. Можно было подумать, что речь идет об архиве министерства иностранных дел. Вздохнув, Посберг отправился в управление полиции. Пора было представиться. - Очень любезно с вашей стороны, инспектор, что вы вспомнили о нас и зашли поздороваться! - вместо приветствия желчно произнес комиссар Ганс Оберхофер. - Вы здесь со вчерашнего вечера, если не ошибаюсь? Отчего же такая задержка? Или господа из Штутгарта считают, что гейдельбергские полицейские не заслуживают внимания? - Думаю, господин комиссар, все значительно проще... - В самом деле? - Я учился в Гейдельберге и, приехав вчера вечером, решил вспомнить юность. - И сегодня утром тоже? И после обеда? - Ах, простите! Я работал. - Без нашего согласия? - Смею заметить, господин комиссар, что задание, которое мне поручено, не требует вашего согласия. - Так вот, инспектор Посберг, в Гейдельберге распоряжаюсь я, и я запрещаю проявлять какую-либо инициативу без моего ведома. - У меня есть другие дела, помимо сидения в вашей приемной! - И все же будет так, как я сказал. - Не думаю, господин комиссар. - Достаточно того, что так думаю я. - Я запрошу инструкции в Штутгарте. - Вы можете запросить инструкции и в Бонне, если вам нравится, но повторяю: будет так, как сказал я. - Посмотрим... - Вы осмеливаетесь мне угрожать? - Господин комиссар, зачем нам ссориться? Я немного запоздал к вам с визитом, это так, и за эту оплошность прошу принять мои извинения. Теперь вы довольны? - Теперь? Запомните: и теперь, и всегда мы не нуждаемся в помощи штутгартских асов! - Об этом вы можете сказать моему руководству. Я лишь выполняю то, что мне поручено. Ганс Оберхофер сменил тактику. - Почему вы в Штутгарте так переполошились из-за какого-то заурядного дела? Подумаешь, убили потаскушку, которая хотела заняться шантажом! Вы не считаете, что это крайне банально? - Нет, господин комиссар. Но Катрин Бухбергер... - Вы ее знали? Курту показалось, что в голосе собеседника прозвучало беспокойство. - Я не знал ее при жизни, но я расспрашивал ее близких знакомых и получил достаточно четкое представление о ней. Наивную бедную девушку соблазнил негодяй, который предпочел убить ее, нежели взять на себя определенную ответственность. - Боже! Какая лирика! Это старый Гейдельберг кружит вам голову. Делая вид, что не замечает насмешливого тона, Посберг продолжал: - Я осмотрел комнату Катрин Бухбергер в Фризенберге. - Вы проникли в дом без ордера на обыск? - С разрешения хозяйки, фрау Шварц, которая дала мне ключи, так же как дала их убийце! - Что вы болтаете? Инспектор изложил детали, которые свидетельствовали о том, что убийца или его соучастник приходил для того, чтобы украсть компрометирующие бумаги, письма или фотографии. Оберхофер проворчал: - Ладно, насчет визита согласен, это правдоподобно... Но что касается кражи бумаг, это только ваше предположение. - Не совсем, господин старший инспектор. Я нашел под шкафом квитанцию из фотоателье. Однако ни одной фотографии в комнате не нашел. Почему? Потому что их украли. Тоже мне открытие, скажете вы. А украли по той причине, что Катрин сфотографировалась с убийцей. - Кто владелец фотоателье? Курт, которого собеседник чрезвычайно раздражал, солгал: - Не знаю. - А его адрес? - Не помню. Я оставил бумажку в гостинице. Ганс Оберхофер с ненавистью посмотрел на Посберга. - Скажите-ка, господин инспектор, уж не собираетесь ли вы вести расследование самостоятельно? - Я собираюсь искать убийцу. Оберхофер стукнул кулаком по столу. - Слушайте, Посберг, здесь вы не будете хозяйничать, вбейте себе это в голову! Я требую, чтобы вы ставили меня в известность о своих действиях до того, как их предпринимать! И я запрещаю вам расспрашивать кого бы то ни было без моего разрешения, иначе... - Иначе? - Иначе вы об этом пожалеете! А теперь убирайтесь! Я не желаю вас больше видеть. Покидая управление полиции, Посберг чувствовал себя слегка сбитым с толку. Какая муха укусила этого дурака Оберхофера? Не мог же он так разъяриться только из-за того, что в Гейдельберг приехал инспектор, чтобы расследовать преступление, совершенное в Штутгарте? Курта неприятно поразило, что Оберхофер назвал Катрин потаскушкой. Послушать его, так убийца просто поборник справедливости. Если этот тип воображает, что Курт подчинится его приказам, то он ошибается!

***
Посберг отправился на почту и связался с Эрвином Хагеном. Он рассказывал комиссару о первых результатах расследования, упомянув о визите убийцы или его соучастника в комнату Катрин, а затем о приеме, который ему устроил Ганс Оберхофер. - Знаю я эту птицу, - вздохнул Хаген. - Не обращайте на него внимания. Постарайтесь с ним не сталкиваться, чтобы избежать всяких досадных жалоб, но поступайте по своему усмотрению. Вы помните наш уговор, не так ли? - Прекрасно помню! - Тогда желаю удачи. Полагая, что сегодня достаточно поработал, Курт решил совершить прогулку по Гейдельбергу. Грустная это была прогулка, поскольку все эти улицы, площади, скверы населяли тени прежних друзей, всюду слышался голос Элизабет. На Крамертштрассе он резко остановился перед аптекой, на витрине которой золотыми буквами светилось: "Доктор Фрида Пош" Хрупкая Фрида прежних дней... Не раздумывая, Курт вошел, но среди молодых женщин и мужчин в белых халатах не увидел своей прежней приятельницы. Лаборантке, которая обратилась к нему с вопросом, Посберг сказал, что хотел бы поговорить с фрау Пош. - Что вы хотели? Курт обернулся и сразу узнал Фриду. Она стала немного полнее, конечно, но смотрела по-прежнему добрым взглядом преданного пса. Он сказал, не осмеливаясь обратиться, как прежде, на "ты": - Счастлив видеть вас, Фрида! Вы совсем не изменились. Она с удивлением разглядывала инспектора. - Курт! Курт Посберг! - наконец воскликнула Фрида. - Не может быть! Но с каких пор вы в Гейдельберге? - Со вчерашнего вечера. - И вы еще не видели никого из нашей компании? - Никого. Она взяла его за руку. - Я рада, что вы в первую очередь зашли ко мне. Идемте, нам надо так много рассказать друг другу... Курт не стал говорить, что в Гейдельберг его привел случай, и последовал за Фридой в элегантную гостиную-кабинет. - Садитесь, Курт. Боже мой! Я чувствую себя помолодевшей! Что вы выпьете? Карпано? Она налила ему, села напротив и затараторила: - Ох уж этот Курт! Всех нас озадачил. Вас очень любили, знаете... Теперь, через десять лет, вы скажете мне, почему уехали, ни с кем не простившись? Бросили диссертацию... Все терялись в догадках, но не могли найти достаточно серьезной причины, чтобы оправдать ваш поступок. Что произошло, Курт? Это все из-за Элизабет? - Да. Фрида улыбнулась. - Как и всем некрасивым девушкам, мне легко заметить чужую любовь. Я знала о ваших чувствах к Элизабет. Но я всегда была застенчивой. Иначе, Курт, я бы вас предупредила, что Элизабет не для вас. Она слишком хотела добиться высокого положения, и побыстрей. Бедная Элизабет... - Почему? Она умерла? - Умерла? Ну что вы, что за мысль! Она - уважаемая супруга Вилли Эйхеля, короля адвокатуры. Только у нее нет детей, а ей хотелось бы ребенка, чтобы меньше ощущать себя изгоем. - Изгоем? - Элизабет принимают из-за мужа, но не могут простить ее происхождения. Я думаю, что временами она должна сожалеть о вас... По крайней мере, о любви, которой она пренебрегла когда-то. А вы сами, Курт, женаты? - Нет. - Из-за нее? - Да. Смешно, не правда ли? - Нет. В конце концов, она этого, может быть, и не заслужила. А Рильке? Ему вы тоже сохранили верность? - Разумеется. Это единственное, что уцелело от моей юности, если можно так сказать... - А знаете, я начала его читать, думая о вас. - Очень мило с вашей стороны. А вы, Фрида, не замужем? - Старая дева, мой дорогой! И даже нет племянника, которого я могла бы баловать. Вопреки жизнерадостному тону, Посберг уловил горечь в ее словах. Он осторожно пожал ей руку. Фрида неестественно рассмеялась, изображая веселость, и сказала: - Вам, должно быть, не терпится узнать, что сталось со всеми остальными? Ну что ж, Эгон Хаусер, наш донжуан, теперь знаменитый преподаватель игры на скрипке. Он остался холостяком, и слава Богу, потому что несчастная, которая стала бы его женой, сошла бы с ума. Наша прекрасная Эльзе столь же красива и до сих пор не решилась выбрать мужа, достойного ее. Она по-прежнему кружит головы, несмотря на свои тридцать три года, по-прежнему и старые, и молодые готовы служить ей. Добряк Эмиль, наверное, один из лучших кардиологов Вюртемберга, он женился на таком же тихом создании, как и сам, и у них двое детей, Адольф и Фани. Помните грустную Эдду Ибах? Так вот, она вышла замуж за судью Эриха Грасса и родила ему двоих детей, Людвига и Йозефа. Дагмар Кассель все такой же тощий... Наша милая Паула Хильдегард встретила умного человека в лице профессора Франца Родера, который сумел оценить ее по достоинству. У них сын, Гюнтер, такой же славный, как и его мама. Рудольф Реслер попрежнему говорит без умолку, но теперь с трибуны бундестага как депутат. Он вдовец. Его покойная жена, тщеславная Ольга, мечтала видеть его министром, если не канцлером. Их дочь Ада считается одной из лучших партий в нашем городе. Ну вот, моя информация исчерпана. А вы, Курт? Но сначала скажите, вы пообедаете со мной сегодня? - С радостью! - Браво! Вызывая в памяти наши воспоминания, мы сделаем друг друга моложе. Ну, говорите, я вас слушаю. - Знаете, Фрида, мне особо нечего рассказывать. Я служу в полиции. - Поэт в полиции? Невероятно! Надеюсь, не в качестве полицейского? - Напротив. - О! Может быть, вы приехали, чтобы кого-то арестовать? - Именно для этого. Фрида, думая, что это шутка, рассмеялась. - А кого вы собираетесь схватить за шиворот? - Убийцу Катрин Бухбергер. Наступила тишина. Посберга это обеспокоило. - Что случилось, Фрида? Она сделала заметное усилие, чтобы изобразить на лице улыбку, и ограничилась сухим замечанием: - Я удивляюсь, что человек ваших достоинств, Курт, занимается такими гнусными историями... Он улыбнулся. - Нам не дано выбирать. - Нет, правда, что вас может интересовать в данном деле? - Фрида, речь идет не об интересе. Я должен выполнить задание, которое заключается в аресте убийцы Катрин Бухбергер. - Я бы сказала, Курт, что вы произнесли это в некотором роде с удовольствием. - Это так, Фрида. Я не буду знать покоя, пока не схвачу убийцу, потому что его преступление самое гнусное, самое подлое, какое только можно себе представить. - Кто может судить о поступках других, Курт? - Я восхищаюсь вашей кротостью. Быть может, если бы вы, как я, видели Катрин в морге... - Замолчите! Это ужасно... - Да, это ужасно, Фрида. И поэтому я считаю необходимым посадить за решетку этого негодяя. Я прихожу в бешенство при мысли о том, что он здесь, притаился в городе, а я не знаю его лица... Но скоро я буду знать, как он выглядит! И Посберг рассказал Фриде, как он обнаружил мастерскую Лехнера. Но теперь его слушала другая Фрида. Она больше не смеялась. Наконец инспектор поднялся, чтобы проститься. - Я очень рад, что повидал вас, Фрида. Итак, до вечера... Кстати, вы здесь живете? - Да... но я думаю... не вторник ли сегодня? - Вторник. - Как жаль! Я совершенно забыла, что обедаю сегодня с двумя коллегами и их женами... Что-то вроде вечеринки, своего рода традиция... Вы не сердитесь на меня за эту оплошность, Курт? - Разумеется, нет. - В каком отеле вы остановились? - В "Танхаузе". - Я позвоню вам, и мы договоримся на другой день. - Хорошо. До свидания, Фрида. - До свидания. Посберг мог поклясться, что обед с коллегами - чистейшая выдумка и что Фрида не позвонит. Но, черт возьми, если бы он знал, почему!

***
Посберг раздражался, если чего-либо не понимал. А сейчас ему было неясно, почему так резко изменилось поведение Фриды. Может быть, ее шокировала его работа в полиции? Нет, поведение Фриды изменилось после того, как он заявил о своем намерении арестовать убийцу Катрин Бухбергер. Казалось немыслимым, чтобы эта кроткая женщина имела какое-то отношение к преступлению. Хотя и в более сдержанной форме, но она высказала то же мнение, что и старший инспектор Оберхофер. Какая связь могла быть между начальником уголовной полиции Гейдельберга и владелицей аптеки? Курт лег спать, говоря себе, что, в конце концов, он приехал сюда не для того, чтобы выяснять причины смены настроений своих прежних друзей. Утром коридорный просунул под дверь газету. Посберг просмотрел раздел местной хроники: ему посвящена целая статья. О нем писали чрезвычайно лестно и сообщили, что он находится в Гейдельберге с целью обнаружить убийцу Катрин Бухбергер. Курт улыбнулся, подумав, как разозлится старший инспектор Оберхофер, читая эти строки.
***
В фотоателье тот же юноша все так же был поглощен работой, сортируя негативы. Он бросил на Курта странный взгляд и позвал хозяина. Когда появился Лехнер, то по его смущенному виду инспектор понял, что его опередили. - Ну, господин Лехнер, вы разыскали негатив? - Я очень огорчен... Я был уверен, что сохранил его, но... Должно быть, его потеряли или выбросили... Мне очень жаль. Лехнер уже был готов скрыться в своей комнате. - Минутку! - остановил его Посберг. - Что? Я не позволю вам... Курт схватил его за отвороты халата. - Кто вам приказал уничтожить негатив? - Я... я не понимаю, что вы... вы хотите сказать... - Очень нехорошо говорить неправду в вашем возрасте, Лехнер, и опасно... - Опасно? - Да, потому что вы становитесь соучастником убийцы! - Не понимаю, о чем вы говорите. Инспектор грубо встряхнул его. - Вы скажете правду? - Отпустите меня, или я позову полицию! - Незачем, поскольку я уже здесь! Курт затащил фотографа в комнату и усадил на стул. Вконец растерянный Лехнер спросил: - Что вы хотите со мной сделать? - Ничего, если вы будете благоразумны. - Вы не имеете права! - Кто приказал вам уничтожить негатив? - Никто. - Тогда где же он? - Я его сжег. От тяжелой оплеухи голова Лехнера дернулась. - Кто? - невозмутимо повторил Курт. - Клянусь вам, что... Новая пощечина заставила фотографа покачнуться. Он простонал: - Прошу вас... Не надо... - Кто? - Я не могу. - Тем хуже для вас. Еще пощечина. Лехнер сдался. - Полиция... - Что полиция? - Мне позвонили из полиции и приказали, если я не хочу крупных неприятностей, уничтожить негатив, который вы ищите. Посберг почувствовал, что Лехнер говорит правду. - Вы знаете того, кто говорил с вами? - Нет... - И все же послушались? - Да. С растущим недоверием Курт припомнил, как вел себя Оберхофер. Но если звонил он, то какие же веские соображения могли заставить комиссара полиции так поступить? Посберг оставил всхлипывающего Лехнера и вернулся в лабораторию. Юноша спросил: - Досталось старому? - Слегка... - Вот и отлично! Знаете, он достал ваш негатив из архива, а сегодня утром ему кто-то позвонил, и он сразу же бросил его в печку. Разумеется, если меня спросят, я ничего не видел. Вы вдвоем пошли поговорить... Я даже криков не слышал! - Ты умный парень! Курт дал ему пять марок. Что все это значило? Полиция явно хотела помешать расследованию. Кто знал о его визите к Лехнеру? Инспектор хорошо помнил, что не давал Оберхоферу адреса фотографа. Как же тот вышел на него? Внезапно одно имя всплыло в его памяти: Фрида Пош! Ей он доверился. Значит, мягкая, застенчивая Фрида оказалась способной предать друга? Увидев его, Фрида Пош удивленно воскликнула: - Курт! Если бы я знала... Разве мы условились... - Зачем вы вчера после моего ухода позвонили Оберхоферу? - Курт, уверяю вас, что... - Не лгите. Фрида. Что произошло, отчего вы так изменились? - Вы не поймете, Курт. - И все-таки? - Это невозможно, потому что вы не отсюда! - Фрида... Вы знаете, кто убил Катрин Бухбергер, и не хотите, чтобы я его арестовал? Она подняла голову и ответила, глядя ему в глаза: - Думаю, что я действительно знаю убийцу Катрин Бухбергер. И не хочу, чтобы он был арестован. Понизив голос, она добавила: - Надеюсь, что у него хватит смелости покончить с собой. Посберг больше не испытывал гнева. Смятение Фриды вызывало жалость. Он сел. - Фрида, вы были самой разумной из всех нас. Вы беспрестанно повторяли, что человек не должен никогда позволять себе сделки со своей совестью... - А почему вы решили, будто я вхожу в сделку со своей совестью? - Вы меня предали, Фрида. Я пришел к вам как друг, а вы за моей спиной... - Повторяю вам, что вы не сможете понять... Инспектор поднялся. - Кто-то ведет игру против меня, и кто-то могущественный, если он заставил вас совершить такой поступок. - Вы ошибаетесь, Курт, клянусь вам! - Во всяком случае, поскольку я не отсюда, как вы изволили выразиться, я, не стесняясь в средствах, буду преследовать негодяя, которого вы пытаетесь защищать. И я найду его, Фрида, найду обязательно! - Вам не удастся это сделать, Курт. - Удастся, потому что, благодаря вам, я знаю теперь, где его следует искать. Она промолчала. - Прощайте, Фрида. Сожалею, что зашел сюда. Я не смогу теперь думать о вас, как прежде... Вы совершаете ошибку, я больше не тот Курт, который убежал, чтобы скрыть свое горе. Теперь я больно кусаюсь, и ваши друзья скоро убедятся в этом. Он был уже у дверей, когда Фрида окликнула его: - Курт... А если Элизабет попросит вас отказаться от расследования? - Ах, и она тоже замешана в этом деле? Фрида пожала плечами. - Как и все мы. - Фрида, Элизабет для меня умерла. Он лгал ей, но ей не к чему было это знать. Курт думал об убийце. Признание Фриды дало направление его поискам, но отнюдь не облегчило задачу. От Ани он уже знал, что убийца должен быть сыном богатых родителей. Вокруг этой семьи высшее общество Гейдельберга воздвигало крепость. Забыв о мерзости преступления, оно думало только о своей касте, о том, чтобы избежать скандала. Дело должно быть улажено в "своем кругу", по-джентльменски. Эти люди с высоким положением пользовались огромным влиянием. И совсем не нужно искать иное объяснение поведению старшего инспектора Оберхофера. Несчастная Катрин покоится в древней немецкой земле, а ее убийца и дальше будет наслаждаться жизнью. Настанет день, когда он увлечется другой девушкой, на этот раз своего круга, с которой создаст всеми уважаемую семью. Ну нет! Этого не будет. В гостинице Посберга ждали два человека. Они представились как инспекторы полиции и показали Курту свои удостоверения. - Чем могу служить? - Следуйте за нами. - Куда? - К комиссару Оберхоферу. - Зачем ему понадобилось посылать за мной? Он опасается, что я не откликнусь на его приглашение? - Не совсем так. Просто на вас подали жалобу.

***
Оберхофер ждал Посберга в своем кабинете. - А, вот и вы! Где вы были? - Вас это не касается. Комиссар открыл рот, как будто хотел набрать воздуха после удара в живот. - Вы отказываетесь отвечать? - Почему я должен отчитываться перед вами? - Потому что я вас посажу в тюрьму! - На каком основании? - За нанесение телесных повреждений. - Вы случайно ничего не напутали, господин комиссар? Может быть, и Катрин Бухбергер убил я? Хотя нет, ведь в городе, похоже, все на стороне ее убийцы, не правда ли? - Думайте, что говорите! - Я не говорю ничего такого, чего нельзя было бы легко проверить, господин комиссар и вы это знаете. - Я знаю, что вы силой проникли к фотографу Лехнеру и избили его, потому что он не мог дать вам негатив, который вы требовали. - Зачем мне его избивать, господин комиссар, если я знал, что этот негатив он уничтожил по вашему приказанию? - Что вы сказали? - Я повторяю то, что мне поведал господин Лехнер. Должен признаться, меня это удивило: ведь нечасто полицейский стремится уничтожить вещественное доказательство. Оберхофер побледнел. - Берегитесь, Посберг! Не считайте себя очень умным. - Не очень, поскольку сделал глупость, не забрав негатив вчера вечером. Сегодня убийца был бы уже в тюрьме. - Вы обвиняетесь в нанесении телесных повреждений. - Кто меня обвиняет? - Ваша жертва, господин Лехнер. - Если я правильно понимаю, это утверждает он? - Не только он. Есть и свидетель. Ввели Лехнера и его помощника, того самого молодого человека, которому Курт дал пять марок. При виде Посберга фотограф завопил, указывая на него пальцем: - Это он, господин комиссар! Это он! - Вы узнаете этого человека? - Еще бы! Это он меня избил! Оберхофер повернулся к юноше. - А вы, молодой человек, его узнаете? - Да, этот мужчина приходил в ателье сегодня утром. - Прекрасно... Вы видели, как он избивал вашего хозяина? - Нет. - Как так? - Они вместе вошли в кабинет господина Лехнера, а о чем они там говорили, я не знаю. - Но вы слышали крики господина Лехнера? - Нет. Фотограф закричал: - Фриц, я вышвырну тебя вон! Курт, молчавший до сих пор, заметил: - Не правда ли, это то, что называют моральным принуждением, господин комиссар? - Оставьте меня в покое! Я знаю свое дело! Оберхофер снова взялся за Фрица. - Вам известно, что если вы лжете, то это может плохо обернуться для вас? - Я не обманываю. Не могу же я сказать, что слышал, если ничего не слышал! Вне себя от ярости Оберхофер приказал увести фотографа и его помощника. Курт осведомился: - Я могу удалиться? - Берегитесь, Посберг! При малейшей оплошности я посажу вас за решетку! - Не думаете ли вы, господин комиссар, что было бы лучше посадить за решетку убийцу? Курт вышел, не дожидаясь ответа Оберхофера.
***
В любом другом случае Курт бросил бы все и вернулся в Штутгарт. Но теперь он считал делом чести найти убийцу Катрин. Что бы ни произошло, он не сдастся. Посберг позвонил Хагену, чтобы известить его о последней стычке с Оберхофером. Комиссар обещал подумать о том, что можно предпринять, чтобы усмирить вспыльчивого начальника уголовной полиции Гейдельберга. Вернувшись в номер после долгой прогулки вдоль реки, инспектор узнал, что ему трижды звонила какая-то женщина, не захотевшая себя назвать. Может быть, это Фрида, мучимая угрызениями совести? Он уже собирался лечь спать, когда зазвонил телефон. Курт приготовился бросить ироничное: "Добрый вечер, Фрида!", но слова замерли у него на губах, когда он услышал голос своей собеседницы: - Алло! Курт Посберг? Этот голос... Волнение сдавило ему горло и трудно было произнести хоть слово. Но все же Курт сумел ответить: - Это я. Кто у телефона? Посберг не мог бы сказать, страдает он или счастлив. Этот голос мучил его и в то же время возвращал все, что он считал навсегда утраченным. Курт тихо произнес: - Элизабет... - Что с вами, Курт? Что с вашим голосом? Он стал другим... - Со мной все в порядке. Я счастлив, что слышу вас. Не думал, что испытаю когда-нибудь эту радость. - Курт... Но ведь уехал ты... - Но сначала ушла ты, Элизабет... - Не будь злопамятным, Курт... Если это тебя может утешить, то знай, что я пожалела о своем решении в тот вечер в Некаргемюнде. Мне было не известно, где ты. Только сегодня из газеты я узнала, что ты здесь и что работаешь в полиции. Я не могла удержаться и не позвонить тебе. Ты не сердишься на меня? - Сердиться на тебя? Ты не представляешь, как я рад услышать твой голос. Элизабет, я мог бы повидать тебя? - Да, если ты излечился. - Излечился? От чего? - От любви ко мне. Думаю, что спустя десять лет... - Если я правильно понял, мы встретимся, если я поклянусь, что больше не люблю тебя? На другом конце провода послышался принужденный смешок. - Однако клянись не слишком горячо, Курт, не то мне будет досадно! - Не беспокойся, Элизабет, мы не увидимся, потому что я по-прежнему люблю тебя. Он повесил трубку. О чем говорить? Не прошло и минуты, как телефон зазвонил вновь. Посберг поднес к уху трубку и услышал приглушенный голос, который нежно прошептал: - Спасибо, Курт... И Элизабет, в свою очередь, повесила трубку. Курт забыл прошедшие десять лет, он больше не помнил о том, что еще вчера называл "предательством" Элизабет. Он не помнил, что его любимый Гейдельберг отнесся к нему враждебно. Он снова стал прежним студентом, мечтающим о триумфальной диссертации и об отъезде вместе с Элизабет. Но вдруг его ужалила догадка: а что если Элизабет, очаровывая нежными словами, действовала по чьему-то приказу с той же целью, что и неловкая Фрида? Ведь Элизабет тоже была из касты "неприкосновенных", принадлежала к сливкам общества. После грубости этой скотины Оберхофера они прибегли к коварству Элизабет, стараясь оживить прежнюю любовь. Негодяи! Если бы Курт знал номер Элизабет, то позвонил бы ей и высказал все, что думает о ней и этих грязных махинациях.

***
Посберг плохо провел ночь и проснулся поздно. Он выходил из ванны, когда зазвонил телефон. Это опять была Элизабет. Первым порывом Курта было повесить трубку, но затем он решил, что было бы любопытно узнать, как далеко она зайдет, пытаясь его переубедить. - Здравствуй, Элизабет. - Я не спала эту ночь, Курт. - Заболела? - Нет, я счастлива, что вновь нашла тебя, опять услышала твой голос... Мне показалось, что целый период моей жизни - худший - прошел... - Очень мило, Элизабет. Это правда? - Курт, значит, ты забыл, что я никогда не лгала? Он промолчал, боясь быть чертовски грубым. Не следовало, чтобы их клан догадался о его подозрениях. - И даже в этом ты не изменилась? - Я не изменилась ни в чем, Курт, кроме одного... - В чем же? - Мои прежние иллюзии... Но послушай, Вилли защищает дело в Дормштадте. Он вернется только вечером. Хочешь, пообедаем вместе? - Ты уже забыла, Элизабет, почему я не могу увидеть тебя вновь? - А я хочу тебя видеть, Курт! Потому что... - она поколебалась мгновение и добавила: - Потому что я тоже не переставала любить тебя. Очень быстро, чтобы не оставить ему времени для ответа, Элизабет сказала: - В час дня, Некаргемюнд, "Цур Пфальц", - и повесила трубку. Посберг задумчиво смотрел на телефон. Неужели она изменилась до такой степени, что осмелилась назначить ему свидание в том самом месте, где они расстались? Вопреки ярости, которую вызывал у него клан, ополчившийся против Катрин, Курт все-таки не мог допустить, что Элизабет способна на такую низость. Действительно, когда-то ей было совершенно недоступно искусство лгать. Научилась ли она этому после их разлуки?
***
Курт пришел в ресторан первым. Старый официант узнал его и усадил за свой столик. Инспектор очень волновался. По прошествии десяти лет, возможно, Элизабет и он продолжат прерванный разговор. Он так прислушивался к тому, что происходило в нем самом, что не заметил ее появления. - Здравствуй, Курт. Она была так похожа на ту, какой Курт ее помнил, что он не мог произнести ни слова. Элизабет улыбнулась. - Ты меня не узнаешь? Он пробормотал: - Элизабет... Не заботясь о том, что их могут увидеть, Посберг взял ее за руку и обнял. Сидя рядом, держась за руки, они смотрели друг на друга. - Ты совсем не изменился, Курт... Может быть, выглядишь суровей... - Я стал выглядеть таким однажды вечером десять лет назад. Здесь же... - Молчи... А я, Курт, я постарела? - Ты? Ты - моя Элизабет... Другой я тебя и не представлял. - Мне уже тридцать три... - Какое это имеет значение? Ты можешь стать совсем старой, но для меня ты будешь все той же Элизабет. - Остановись, Курт, а то я заплачу, и официант подумает, что ты меня обижаешь! Они заказали обед и принялись за еду, не слишком обращая внимание на то, что им подавали. - Расскажи мне, как ты живешь, Курт. Ты женат? - Невозможно жениться, когда у тебя в сердце любовь к некой Элизабет. Понизив голос, она призналась: - Я не заслуживаю такой любви, Курт. - Не говори глупостей! Ты представляешь себя женой полицейского инспектора? - А почему бы и нет? Моя мать была женой простого рабочего и была счастлива без денег, без удобств, занимаясь работой, которая ее убивала... - У тебя есть деньги, удобства, ты не работаешь и ты не счастлива? - Нет. - А твой муж? - У меня нет мужа. Вилли думает только о своей собственной персоне. Все, что не касается его карьеры, не имеет для него значения. Это будущий великий человек Гейдельберга! Поговаривают, что он станет президентом нашей земли. - Госпожа президентша Бад-Вюртемберга! - Если бы ты знал, как мне это безразлично! Я мечтаю лишь об одном: вновь обрести свободу. Но, оказывается, в кругах, к которым принадлежит Вилли, не разводятся. Развод мог бы повредить ему в глазах избирателей. Так что он приносит в жертву меня. - Разве он не любит тебя? - Вилли? Я думаю, он женился на мне потому, что чувствовал, что я помогаю ему обрести равновесие, которого ему не хватало. Но очень скоро друзья настроили его против меня. В городе не простили ему того, что он женился на дочери рабочего. Ты можешь сказать, что, когда мы были студентами, эти люди все же принимали нас в свое общество. Но это оттого, что студенческая жизнь допускает все эти отступления. Вспомни, Курт, нас никогда не приглашали ни к кому из них. У них создалось впечатление, что я навязала себя, и они мне этого не прощают. К счастью, у меня нет ребенка. Его наверняка бы травили. Меня терпят только ради Вилли: для них он великий человек. Но если бы волей случая завтра я стала вдовой, они бы меня изгнали. - Это так далеко зашло? - Да, Курт. Бедная маленькая Катрин, которая ничего не знала об их законах, запретах и думала, что сможет войти в этот круг лишь потому, что любит и, как она представляла, любима! - О чем ты задумался, Курт? - Я думаю о бедной Катрин... Элизабет вздрогнула. - Это твоя девушка? - Молодая женщина. - Которую ты любишь? - голос Элизабет задрожал. - Вы давно знаете друг друга? - Она не подозревала о моем существовании, а я увидел ее только в морге. - Боже мой! Это та девушка, обстоятельства смерти которой ты расследуешь? - Да. Курт рассказал Элизабет историю Катрин. - Отец ребенка, убийца Катрин - это человек, принадлежащий к твоему кругу, - добавил он под конец. Прости... к кругу твоего мужа. Он перечислил доказательства: признание Ани Тиле, поведение комиссара Оберхофера, Фриды Пош... - Фрида?! - Да, Фрида. Она призналась мне, что знает убийцу, и предупредила, что я не найду его. - Если бы все это мне рассказал не ты, Курт, я не поверила бы ни одному слову! Фрида... Это невероятно! Для того чтобы убедить ее окончательно, Посберг рассказал об истории с фотографом Лехнером. - Пойми меня, Элизабет, я должен дойти до конца! - Тебе это не удастся, Курт. Они слишком сильны... - Я сильней, потому что буду сражаться не только за эту убитую девушку, но и за тебя, за нас, чтобы они расплатились за наши разбитые жизни. Неужели ты хочешь, чтобы я им все это простил? - Нет. Ты видишь, как они меня презирают. Я не знала об этой истории, тогда как Фрида... Теперь ты представляешь, как мы близки - Вилли и я? Он даже не сказал мне об этом! Дочь штутгартского рабочего не может быть посвящена в тайны клана... Она наверняка бы предала. Ну что ж, пусть так, я их предам. Я с тобой, Курт! - Ани Тиле дала мне понять, что речь идет о молодом человеке из богатой семьи. Элизабет покачала головой. - Среди тех, кого я знаю, нет ни одного достаточно взрослого. Самому старшему, сыну Эмиля Эйдлера, всего девять лет. Чем занималась Катрин? - Давала уроки игры на скрипке. - На скрипке? Они посмотрели друг на друга и без слов поняли, что оба думают об обольстительном Эгоне Хаусере.

***
- Уж не Курта ли Посберга я вижу? Ну конечно, его, раз рядом Элизабет! Это постоянство очень трогательно. Как я завидую вам обоим! Удивленный Курт взглянул на молодую красивую женщину в норковой накидке, которая стояла перед их столиком. Элизабет первая овладела собой. - Эльзе! - Я не спрашиваю, как вы поживаете, моя дорогая, достаточно на вас посмотреть... Элизабет повернулась к Курту. - Ты узнаешь Эльзе Урцингер, не правда ли? - Конечно, хотя и не помню ее такой блистательной. Как поживаете, Эльзе? - Как видите... Я знаю, что проявляю нескромность, но все же хотелось бы на минуту, если позволите, присесть за ваш столик. - Прошу вас. - Итак, Гейдельберг все тот же для вас, Курт? - Да, раз Элизабет здесь. - Если ваша верность и должна льстить Элизабет, то она наверняка не обрадует ее мужа... - Мнение Вилли немного значит для меня, - вставила Элизабет. - Пожалуйста, не говорите так! Курт сможет подумать, что вы и Вилли не ладите! - К чему обманывать Курта? Вы, Эльзе, лучше чем кто-либо другой знаете, что между мной и Вилли больше не существует даже дружеских отношений. Эльзе заговорила более сухо: - В любом случае ни к чему посвящать посторонних людей в ваши интимные дела. - Курт не посторонний и, кроме того, я не собираюсь выслушивать ваши наставления, Эльзе! - А я не собираюсь вам их давать, моя дорогая. Эльзе, улыбаясь, обратилась к Посбергу: - Курт, хотите повидать прежних друзей? Тогда приходите сегодня вечером ко мне. Я уверена, что они, со своей стороны, будут счастливы встретиться с вами. Вы придете, не правда ли? - Охотно. - Итак, я жду вас в девять часов. Очень рада была вновь увидеть вас. До свидания, Элизабет. Думаю, вы с мужем тоже придете? - Разве можно предположить, что Вилли не откликнется хоть на одно из ваших приглашений? - Вы мне льстите! Оставляю вас, так что вы успеете рассказать еще много плохого обо мне вашему другу... Эльзе удалилась, оставив после себя аромат дорогих духов. - Она ненавидит тебя, не так ли, Элизабет? - Ты заметил? - Потому что ты не из их клана? - Эльзе ненавидит меня потому, что я госпожа Эйхель. Я же тебе сказала, что Вилли является надеждой буржуазии Гейдельберга, человеком, с помощью которого эти люди рассчитывают управлять делами провинции. Один из больших людей завтрашнего дня, и Эльзе очень хотела бы помочь ему в его карьере, чтобы затем разделить славу и выгоды. К несчастью, существую я. А Вилли - последний шанс Эльзе. Она много растратила, промотала. Ее доходы, вероятно, сильно сократились. Ей нужно срочно пристроиться, но пристроиться удобно. Однако претендентов в мужья с годами становится все меньше. Эльзе была бы счастлива поймать меня на месте преступления, чтобы заставить Вилли развестись со мной под угрозой скандала. Около четырех часов Элизабет собралась уходить. - Мне пора, Курт. Надеюсь, мы еще увидимся вечером у Эльзе. Но в любом случае я не хочу больше тебя терять. Если хочешь, я буду ждать тебя завтра в парке около замка. - Но там много народа. - Именно. Меня не смогут упрекнуть в том, что я прячусь. До свидания, Курт, я счастлива... Я люблю тебя! - До свидания, Элизабет.
***
Вернувшись в Гейдельберг, Курт отправился в сиротский приют, где воспитывалась Катрин Бухбергер. Директриса почти сразу приняла его. - Вы хотите побеседовать со мной относительно Катрин Бухбергер? На каком основании? - Я полицейский инспектор. Веду поиски убийцы вашей бывшей воспитанницы. - Пожалуй, я не смогу сообщить вам ничего такого, что навело бы вас на след. Я мало знаю о жизни Катрин с тех пор, как она покинула приют. Мне известно только, что она зарабатывала себе на жизнь уроками игры на скрипке и что семьи, в которых она работала, очень ее ценили. Но есть человек, который, может быть, сообщит вам какиенибудь сведения. Это господин Маланд, ее учитель, преподаватель консерватории. В течение трех или четырех лет Катрин была под его опекой. - Где он живет? - Сейчас, одну минуту... Директриса поспешно перелистывала телефонную книгу. - Маланд Зигфрид, Надлерштрассе, 144.

***
В гостиную вышел симпатичный мужчина лет сорока пяти с длинной седой шевелюрой. - Мама сказала, что вы хотите поговорить со мной? - Да, я хотел бы побеседовать с вами о Катрин Бухбергер. - О Катрин? Могу я поинтересоваться, с кем имею честь? - Инспектор Курт Посберг. - Вот как? - Я нахожусь в Гейдельберге, чтобы найти убийцу Катрин Бухбергер. - Надеюсь, вам это удастся... Это была очень славная девушка... - Вы что-нибудь знаете о ее личной жизни? - Право, нет. Когда Катрин бывала тут, мы говорили только о музыке. Это мир, в котором у нас, несмотря на большую разницу в возрасте, было много общего. - Была ли она особенно дружна с кем-нибудь? - Господи... Подождите! Маланд открыл дверь и крикнул: - Мама! Семеня, появилась старушка. - В чем дело, малыш? - Помнишь девушку, которая аккомпанировала Катрин Бухбергер, когда она поступила в консерваторию? Они часто приходили вместе. - Это та, которая так плохо одевалась? - Та самая! - Эльфрида... Ра... Па... Эльфрида Бальдер. - Ты уверена? - Ты прекрасно знаешь, что я никогда ничего не забываю. Маланд подтвердил: - Действительно, несмотря на свои годы, мама все прекрасно помнит. Это довольно необычно! - Не знаете ли вы, что в настоящее время делает эта особа? - Постойте, мне кажется, она вышла замуж за массажиста, который работает в клинике Шюгера на Клингенторнштрассе.
***
В клинике Курта приняли не очень любезно. Директор напомнил ему, что его клиника - место оздоровления и отдыха, где полиции делать нечего, но все же согласился помочь инспектору. - Хочется вам верить. Я позволю вам поговорить с тем, кто вас интересует, но предупреждаю, что буду присутствовать при беседе. При едином слове, касающемся коголибо из моих клиентов, я попрошу вас выйти. Договорились? - Я согласен, господин директор. - У нас два массажиста, но один из них уже в возрасте. Тот, кого вы ищете, наверняка Вольфганг Хохмайер. Следуя за директором, Посберг прошел по ослепительно белым коридорам. Они вместе подошли к какой-то двери, и директор постучал. Дверь открыл симпатичный молодой мужчина. - Господин директор? - Вы скоро освободитесь, Хохмайер? - Я заканчиваю. Госпожа... - Молчите! Никаких имен! После этого вы свободны? - Еще плечо номера второго. - Плечо подождет. Вот этот господин хочет задать вам несколько вопросов. - Мне? - Ничего страшного, мой друг, простая формальность. Вы будете беседовать в моем присутствии. Эта фраза, казалось, успокоила массажиста, и он прикрыл дверь. Через несколько минут Хохмайер появился вновь и сказал, что он один, пациентка ушла через другой выход. Директор торжественно поднял палец. - Хохмайер, это инспектор полиции. Буду признателен, если вы поторопитесь, господин Посберг. Курт приступил к делу. - Господин Хохмайер, вы действительно женаты на Эльфриде Бальдер? - Да. Что она сделала? - Ничего, не беспокойтесь. Ее подругой и соученицей по консерватории была некая Катрин Бухбергер? - Это правда. Эльфрида очень расстроилась, когда узнала, что случилось с бедной девушкой. - А вы сами знали Катрин Бухбергер? - Я видел ее мельком. Несколько раз она приходила к нам, они с Эльфридой разговаривали только о музыке. А я и музыка... - Где вы живете, господин Хохмайер? - Хебельштрассе, 127, неподалеку от Коммерческой школы. Кажется, Катрин была у нас на прошлой неделе или в самом конце позапрошлой. - Большое спасибо, господин Хохмайер. Вы ничего не имеете против, если я зайду поговорить с вашей женой? - Ничего, конечно, она очень любила свою подругу, и ей будет приятно побеседовать о ней. - Ну что ж, я сейчас же отправлюсь к вам. - А вот это напрасно. - Почему? - Эльфрида уехала к своей матери в Шварцвальд и вернется через четыре дня. Раздосадованный Посберг замолчал, и директор тут же этим воспользовался. - Я думаю, вы получили все сведения, которые хотели? - Да. - В таком случае буду вам признателен, если мы отпустим этого молодого человека. Вы свободны, Хохмайер.

***
Человека, который за ним следил, Посберг заметил совершенно случайно. Сначала он засомневался, но интуиция подсказывала ему, что это так. Курт произвел классическую проверку, и скоро у него не осталось никаких сомнений: за ним следили, весьма, впрочем, неумело. Ради забавы он внезапно свернул на перпендикулярную улицу и преследователь буквально наткнулся на него. - Успокойтесь, старина, я не сбежал. Человек пробормотал: - Вы думаете, что очень хитры, да? - Во всяком случае, хитрее вас, что не особенно трудно. Кажется, у вас в Гейдельберге не слишком хорошо обучают мастерству слежки. - Шеф сказал, что вы самоуверены, и, по-моему, не ошибся. Но гейдельбергский воздух становится вреден для вас. - В самом деле? - Можете и дальше разыгрывать храбреца, все-таки мы будем смеяться последними. Посберг покинул своего коллегу и вошел в кафе, откуда позвонил Оберхоферу. - Господин комиссар, это Посберг. - Да, в чем дело? - Вы просили, чтобы я держал вас в курсе своих дел. - Наконец-то вы взялись за ум! - Сообщаю вам, что только что сделал выговор вашему агенту, который следил за мной, как будто я злоумышленник. Я не спросил его имени, но вы наверняка его знаете. - Вам доставляет удовольствие насмехаться надо мной, а, Посберг? Думаете, за вами стоит этот старый дурак Хаген? Ну что ж, скоро вы поймете, что мне плевать на него. И нравится вам это или нет, но мой агент будет следовать за вами по пятам, пока вы не покинете город. - Это слишком любезно с вашей стороны - заботиться обо мне, господин комиссар. Оберхофер бросил трубку. Посберг чертыхнулся. Через стеклянную дверь он видел агента, который ждал его, облокотившись о стойку бара. Теперь борьба шла в открытую. Оберхофер, должно быть, чувствовал себя неуязвимым, если говорил о Хагене с такой развязностью. Надо же, как смерть Катрин встревожила это осиное гнездо! Под наблюдением того же агента Посберг вернулся в гостиницу. Посмотрев в окно из номера, он увидел полицейского, который прислонился к стене на противоположной стороне улицы, и не думая прятаться. Если Оберхофер позволяет себе предпринимать подобные действия, значит, он убежден в своей безнаказанности. Однако слежка действовала на нервы, и Посберг решил избавиться от своего "ангела-хранителя". Он надел пижамную куртку, зажег свет и стал закрывать ставни, как человек, который собирается лечь спать. Потом, вновь надев пиджак и оставив лампу зажженной, Курт спустился по лестнице. Воспользовавшись тем, что в холле никого не было, он вышел через черный ход, предназначенный для поставщиков продуктов. Улица была пустынна. Довольный тем, что ему удалось перехитрить агента, Курт выбрал самый длинный путь, так как хотел успокоиться перед посещением Эльзе Урцингер. Вдруг в десятке метров впереди открылась дверь. Из нее вышли два человека, продолжая о чем-то спорить. В одном из них Посберг узнал комиссара Оберхофера. Почти касаясь стен домов, Курт приблизился к мужчинам. Он отчетливо расслышал, как Оберхофер произнес: - Уверяю вас, господин депутат, вы можете полностью рассчитывать на меня! Господин депутат... Фрида сказала, что Рудольф Реслер был депутатом от земли Бад-Вюртемберг. Не значит ли это, что рядом с Оберхофером стоит Реслер? Посберг присмотрелся. Да, несомненно, это был Рудольф Реслер. Он совершенно не изменился, только немного растолстел. Курт дерзко обратился к Оберхоферу: - Добрый вечер, господин комиссар. Прошло несколько секунд, прежде чем изумленный Оберхофер осознал, что это нахальный штутгартский инспектор позволил себе прервать его беседу. - Посберг, я вас... Но собеседник Оберхофера сухо оборвал его: - Хватит, Оберхофер! Оставьте вашу привычку орать по всякому поводу. Это в высшей степени неприятно и грубо! Вы Курт Посберг? - Я самый, Рудольф. Депутат протянул ему руку. - Я знал, что ты в нашем городе, Курт. Рад вновь видеть тебя. Ты не поверишь, но я часто думал о тебе. - Да ну? - Да, я считаю, что стране необходимы люди вроде тебя. Куда ты направляешься? - К Эльзе Урцингер. - Какое совпадение, я тоже иду туда. Пойдем вместе? - Охотно. - До свидания, Оберхофер. Я позвоню вам. Слегка озадаченный полицейский открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Его растерянность была так велика, что он даже забыл попрощаться с господином депутатом. Реслер усмехнулся: - Этот Оберхофер - неплохой исполнитель, но не слишком умен. Правда, от него не требуется ничего иного, кроме послушания. - Я вижу. Депутат никак не отреагировал на это замечание: то ли не понял, то ли не расслышал. Сделав несколько шагов, Реслер возобновил разговор: - Почему ты работаешь в полиции, Курт? - Не знаю. Тогда я был в полной растерянности и поступил в полицию, потому что так получилось. - Думаю, что не совершу бестактность, если спрошу: эту глупость ты совершил из-за Элизабет? - Да. - Позволь мне сказать, что ты допустил ошибку. - Нет. - Значит ты, по-прежнему любишь ее? - Да. Реслер дружески пожал ему руку. - Мой бедный друг... Ты знал, что я депутат? - Да, Фрида Пош сообщила мне об этом. Ты доволен? - Разумеется. Ты не представляешь, какую власть это дает. Это очень приятно... Очень приятно, потому что ты можешь помочь своим друзьям, тем, конечно, кто этого заслуживает. Ты хочешь остаться в полиции, Курт? - Меня моя работа устраивает. - Ты инспектор, я полагаю? - Да. - Ты заслуживаешь большего, Курт. Ты рожден для того, чтобы руководить, а не исполнять. - Спасибо. - Не благодари, просто я выразил свое личное убеждение. У тебя слишком тонкий ум, чтобы заниматься работой в полиции. Мне говорили, что ты здесь в связи с каким-то делом, довольно... заурядным? - Месть никогда не бывает заурядным делом, Реслер. В большинстве классических трагедий месть была движущей силой... - Почему ты говоришь о мести? - Потому что, разыскивая убийцу Катрин Бухбергер, я стараюсь отомстить за ее несправедливую смерть. - Ты знал эту девушку? - Нет. - В таком случае я тебя не понимаю. - Совсем необязательно быть родственником человека, ставшего жертвой несправедливости, чтобы сражаться против этой несправедливости. Есть ли большая несправедливость, когда бедняка убивает богач? - Так ты знаешь убийцу? - Знаю, по крайней мере, что этот негодяй из богатой семьи. - А считаешь ли ты в таком случае справедливым, чтобы на всех обеспеченных буржуа пал тот позор, который падет на разоблаченного убийцу? - Следовательно, они должны его изгнать! - Это не так легко, как ты думаешь. Они замолчали. Один раздумывал, как ему поступить, чтобы поколебать убеждения своего собеседника. Другой, ожидая атаки, спрашивал себя, до какой степени его противник осмелится раскрыться. - Тебе бы хотелось переехать в Бонн? - Почему бы нет? - Я могу помочь тебе перескочить сразу через несколько ступенек. Уверен, что назначив тебя на высокий пост, федеральное правительство сделает полезное дело. - И это все при условии, что я вернусь в Штутгарт, прекратив расследование, которое мне поручено? Реслер не стал притворяться возмущенным или непонимающим. - Да. - Если я уеду, меня заменит кто-нибудь другой. - Это не имеет значения. - Почему? - Потому что ты умнее большинства своих коллег, потому что ты не любишь нас... Нет, не возражай! Ты зол на нас из-за Элизабет. Кстати, брак с ней не принес Вилли счастья. Постарайся забыть прошлое, Курт, и подумай о своем будущем. - А убийца Катрин подумал о будущем этой девушки? И о будущем ребенка, которого она ждала? - Пойми меня, Курт, или, по крайней мере, попытайся понять. Я очень сожалею о смерти молодой женщины, как и ты возмущен этим преступлением... Но на посту, который я занимаю, надо уметь смотреть дальше. Катрин Бухбергер - это всего лишь один человек, а я... Я должен заботиться о судьбах многих тысяч! В бундестаге не следует подрывать доверия к буржуазии, которую я представляю, иначе на следующих выборах могут победить социалисты. - И ты потеряешь свой пост? - Возможно, но не это главное. Неужели ты можешь ставить на одни весы будущее твоей страны и судьбу никому не известной девушки! - Реслер, когда начинают проводить такого рода параллели, от справедливости ничего не остается. Несмотря на все лестные предложения, я найду убийцу Катрин и арестую его, где бы он ни был и кто бы ни был. Я разоблачу подкупленных чиновников, которые пытались спасти его от разоблачения. - Ты нападаешь на более сильных, чем ты, Курт. - Мне это безразлично. - Тебя раздавят. - Я буду защищаться. - А ты уверен, что не пожалеешь о том слове, которое дал себе? - Ты знаешь убийцу, Реслер? - Возможно... - И ты, депутат, человек, который пользуется доверием тысяч людей, не выдашь его, как этого требует твой долг? - Мой долг - в другом, но ты ослеплен... Во всяком случае, если ты переменишь мнение - чего тебе желаю - позвони мне, и я сдержу свое обещание. - У меня нет желания опозорить себя. Реслер пожал плечами: - Время донкихотства прошло, но, боюсь, что ты этого не заметил.

***
Сидя в углу со стаканчиком вишневки, Курт смотрел на толпившихся в гостиной мужчин и женщин, многие из которых были некогда его товарищами, и чувствовал себя одиноким. Он бы ушел почти сразу, если бы не присутствие Элизабет. Все встретили Курта, казалось бы, сердечно. Но за этой притворной любезностью он угадывал напряженность. В комнате, где находился Посберг, мебель в стиле рококо создавала впечатление роскоши, в которую бы он поверил, если бы не рассказ Элизабет о финансовом положении хозяйки дома. Курт наблюдал за гостями. Совсем близко от него Вилли Эйхель разговаривал с Рудольфом Реслером. Он тоже постарался быть дружелюбным с Посбергом и если и знал о встрече Курта с его женой, то не показывал вида. Словом, симпатичный парень, которого неплохо иметь в числе своих друзей, Курт не сомневался, что Вилли сделает блестящую политическую карьеру. Реслер же отяжелел, его голос стал глуше, манеры сдержаннее. Пренебрежительнее других к Посбергу отнесся музыкант Эгон Хаусер, все такой же красивый, хотя и слегка полысевший. Пожимая Курту руку, он воскликнул: - Смотри-ка! Вот и наш Шерлок Холмс возвратился из преисподней! Эгон намеренно произнес эту фразу с некоторым презрением, чтобы было ясно, как он относится к полицейским. Посберг сдержался и ничего не ответил. Люди его профессии умели ждать, когда придет время реванша, а оно наступало почти всегда. Тихая Фрида Пош, крайне смущенная, избегала встречи с Куртом. Она быстро поздоровалась с ним и тут же исчезла, видимо, совесть ее была неспокойна. Инспектор с удовольствием встретился с толстяком Эмилем Эйдлером, известным врачом, который казался самым добродушным из всех. Инспектор с трудом узнал прежнюю суховатую Эдду Ибах в уверенной женщине, явно сознающей свои достоинства. Она и ее муж, Эрих Грасс, мужчина в очках с золотой оправой, составляли пару, внушающую уважение своим видом. Худой, как скелет, нотариус Дагмар Кассель и его жена, маленькая толстушка Лизель, держались довольно чопорно. Доброжелательнее всех отнеслась к Курту легкомысленная, как и в старые времена, Паула Хильдегард, непрестанная болтовня которой, казалось, забавляла ее мужа Франца Роде, добродушного, невозмутимого великана, преподающего древние языки в университете. Курт внимательно разглядывал этих мужчин и женщин, которые занимали прочное положение в обществе и изо дня в день твердили о достоинствах традиционной буржуазной морали, учили своих детей, что лгать, красть, убивать - это позорно, и которые тем не менее условились скрывать убийцу, принадлежавшего к их касте. Они были убеждены, что поступают как должно. Никто не заставил бы Фриду, Паулу или тем более Эдду пойти против своей совести, а люди типа Эмиля Эйдлера или Дагмара Касселя не могли сознательно совершить такой поступок.
***
Судья Грасс, муж Эдды, сел рядом с инспектором. Столь же чопорный, как и Дагмар Кассель, Грасс внешне выглядел куда внушительней. - Эдда мне часто говорила о вас, дорогой господин Посберг. Она считает, что вы чрезвычайно умны, а вы, наверное, помните, что она обычно строго судит о людях. - Действительно, в свое время мы побаивались ее оценок. - Эдда не изменилась, поверьте мне, поэтому я целиком доверяю ее мнению. - Он помолчал. - Вы позволите мне выразить некоторое удивление, и удивление грустное, что такой человек, как вы, работает в полиции. Это что, призвание? - Конечно, нет. - Ну что ж, тогда надо ее оставить. Вы еще достаточно молоды, чтобы сменить профессию, тем более что обязательно найдете солидную поддержку, дабы начать другую карьеру. - Вы так думаете? - Могу вас в этом заверить. Курт включился в игру, чтобы посмотреть, как далеко зайдет судья Грасс. - Надо будет над этим подумать. - Правильно, подумайте... Кстати, что у вас произошло с комиссаром Оберхофером? Он страшно зол на вас! Изобразив наивность, Курт рассказал судье, который наверняка уже все знал, о причинах своих столкновений с Оберхофером и под конец сказал: - Согласитесь, господин Грасс, что это просто чудовищно, когда офицер полиции позволяет себе чинить препятствия действиям своих коллег и заставляет уничтожить вещественное доказательство. - Без сомнения. Если вы сумеете представить доказательства, я постараюсь, чтобы Оберхофер получил самое строгое взыскание. Посберг чуть не рассмеялся. - Однако, мой дорогой, поверьте моему опыту в уголовных делах, отправление правосудия куда сложнее, чем это обычно представляют. Прежде всего, - думаю, вы не будете возражать, - мы должны избежать несправедливости, пусть даже в ущерб правосудию. Вы знаете старое правило: лучше пусть виновный избежит кары, нежели будет наказан невиновный. "Началось", - подумал Курт. - Смотрите, в деле, которым вы занимаетесь, уже есть одна невинно наказанная жертва. Вы действительно полагаете, что под предлогом преследования убийцы будет правильно наказать и других невиновных, которые здесь ни при чем? - Если вы говорите о семье, господин Грасс, то ведь чаще всего у преступника есть жена и дети. Разве это причина, чтобы его прощать? Несмотря на свою выдержку, Грасс выказал раздражение. - Если бы речь шла только о его семье! Но может оказаться, что за ним стоят интересы других... - Не знаете ли вы случайно этого убийцу? - Я? Вы шутите? - Дело в том, что все так стараются его защитить: Оберхофер, Реслер, теперь вы... Судья встал и сухо сказал: - Боюсь, что на этот раз Эдда ошиблась. Вы явно не так умны, как меня уверяли... - Вы, наверное, хотите сказать, что я честнее, чем вы думали? Грасс подошел к Реслеру и Вилли и о чем-то горячо заговорил. Вероятно, рассказывал о неудаче. Курт спрашивал себя, кого к нему направят теперь. Но он ошибся. Весь остаток вечера инспектора игнорировали. Когда настало время прощаться, одна Элизабет приблизилась, чтобы протянуть ему руку, все остальные ограничились тем, что кивнули издалека. А Грасс не счел нужным сделать и этого. Эльзе Урцингер задержала Посберга. - Не уходите. Мне надо с вами поговорить. Когда они остались одни, Эльзе сказала: - Мне нравится ваш характер, Курт. Хотите верьте, хотите нет, но я очень люблю вас. Мне будет неприятно, если вам сломают хребет. Морально, разумеется. - Вы очень добры, мой дорогой друг, но успокойтесь, у меня крепкая спина. - Боюсь, недостаточно, чтобы перенести те удары, которые вас ожидают. - Вы тоже среди тех, кто собирается меня уничтожить? - Нет, я среди тех, кто повинуется, тех, кто не может себе позволить ослушаться. - Эльзе, скажите, кто убийца Катрин Бухбергер? - Я этого не знаю и не хочу знать. Для меня это была бы чересчур тяжкая тайна. На улице Посберг установил, что за ним больше не следят. Видимо, приглашение к Эльзе Урцингер умерило пыл Оберхофера. В гостинице портье сообщил инспектору, что какой-то мужчина хочет его видеть и ждет в холле. Заинтригованный, он настроился на очередную атаку, но увидел молодого, спортивного вида человека, который представился журналистом, сотрудничающим в оппозиционной газете "Фрайхайт" и написавшем о приезде инспектора в Гейдельберг. Он, Ганс Маннер, хотел бы узнать, как идет расследование. Курту журналист показался симпатичным и честным парнем, поэтому он сообщил ему, что сталкивается с большими трудностями, создаваемыми людьми, на поддержку которых можно было, как он думал, рассчитывать. Однако Посберг попросил Маннера не писать об этом в газете: это могло бы сделать его задачу невыполнимой. Взамен Курт обещал сообщить ему первому о результатах, если дело завершится успешно. Маннер поклялся, что будет молчать, и дал Посбергу номер телефона в газете, по которому его всегда можно найти, а также домашний телефон. Они расстались, довольные друг другом. Сознавая, что Маннер и газета, которую он представляет, является силой, заслуживающей внимания, Курт решил перейти к активным действиям. Для начала, пока не вернулась Эльфрида Хохмайер, жена массажиста, он решил побеседовать с учениками Катрин. На следующий день Посберг посетил Краусов. Его ввели в гостиную, обставленную с кричащей роскошью, и почти сейчас же появилась румяная женщина лет сорока. - Кажется, вы хотите говорить со мной, господин... господин... - Инспектор Курт Посберг из штутгартской уголовной полиции. Она испуганно прикрыла ладонью рот. - Успокойтесь, фрау Краус. Мне просто нужно у вас кое-что узнать, в частности, о Катрин Бухбергер, которая, кажется, давала уроки музыки вашей дочери. Женщина сухо поправила: - Моему сыну. И могу вас заверить, что очень сожалею об этом. Когда я думаю, что платила шесть марок в час девице, которая закончила жизнь таким образом... Это значит - злоупотреблять доверием! Посберг заметил: - Сомневаюсь, чтобы она сама выбрала такую смерть. - Во всяком случае, порядочная особа не позволила бы задушить себя в парке. Разве кто-нибудь подумал бы задушить меня? Выйдя от Краусов, Посберг глубоко вздохнул и засмеялся, вспомнив лицо госпожи Краус. Она наверняка позвонит своему мужу, тот предупредит Оберхофера, который свяжется с Реслером. Цепная реакция. Надеясь, что у Хепнеров ему повезет больше, Курт направился к ним. Фрау Хепнер оказалась маленькой женщиной с седыми, тщательно зачесанными на прямой пробор волосами, завязанными широкой лентой из черного бархата. Она встретила Посберга приветливо и, узнав, что он хотел поговорить с ней о Катрин Бухбергер, заплакала. - Такое милое дитя... Это ужасно! Ах, я говорю это, конечно, не для того, чтобы кого-то упрекнуть, у меня нет на то права, но все же господь позволяет странные вещи... Она давала уроки по пятницам моей дочери Эльзе, которая готовится поступать в консерваторию. Она занималась бы и чаще, но мы не богаты... - Катрин не рассказывала вам о своей личной жизни? - О нет, нет! Это была очень скромная девушка, прекрасно воспитанная... Она мечтала стать знаменитой музыкантшей и объехать весь мир. - Даже в последнее время она строила такие планы? - Может, и нет... Разочарованный Посберг поблагодарил добрую фрау Хепнер. Уже выходя из квартиры, он неожиданно для себя спросил: - Как вы познакомились с Катрин Бухбергер? - Через мистера Эгона Хаусера, который ее очень ценил. Курт закрыл глаза, чтобы мысленно поблагодарить провидение, подсказавшее ему этот вопрос. - Значит, он ее знал? - О да... Когда Катрин не была уверена в интерпретации какой-либо музыкальной фразы, она шла к маэстро, чтобы спросить у него совета. Она нам говорила, что встречает там людей из высшего общества, которые, возможно, смогут ей помочь в ее карьере. Там, наверное, она и встретила своего убийцу... - Бесконечно благодарен вам за эти сведения. Не сомневаюсь, что они будут мне полезны. А кстати, где живет Эгон Хаусер? - На Театерштрассе, 240, кажется. Посберг ликовал. Он был близок к цели. С самого начала, с тех пор как он узнал, что убийца принадлежит к высшей буржуазии, он смутно подозревал Хаусера, дамского угодника, чья репутация была всем известна. Курт не шел, а бежал к Театерштрассе. Сгорая от нетерпения, он с силой нажал кнопку звонка. Дверь открыл сам Эгон. - Посберг? Чего ты хочешь? - Поговорить с тобой. - Дело в том... Я кое-кого жду... - Ну что ж, этот кто-то подождет. Хаусер дернулся, как будто ему дали пощечину. - Нет, ну что за манеры! - Ты подлец! Эгон побледнел. - Убирайся вон, грязный сыщик! Он попытался закрыть дверь, но Курт уже вошел в квартиру. - Что ты себе позволяешь? - возмутился Хаусер. Не отвечая, Посберг потащил его в гостиную и толкнул на диван. - А теперь хватит валять дурака, Эгон! Говори! - Но о чем, черт возьми, такой человек, как я, может разговаривать с таким, как ты? - О Катрин Бухбергер, например. - Ах, вот в чем дело! Ты все еще упражняешься? - Еще как! - А почему я должен говорить с тобой о Катрин Бухбергер? - Потому что ты знал ее... Потому что она часто бывала у тебя. - Это не причина. - Есть и другая. - Какая? - Если не заговоришь, я так разукрашу твою физиономию, что ты долго не осмелишься никому показаться! Хаусер пристально посмотрел на Курта, словно желая оценить его угрозу. Должно быть, выражение лица инспектора убедило его, что сейчас не до шуток. - Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? - Когда Катрин стала твоей любовницей? - Понятно... Ты подумал... Сожалею, но должен тебя разочаровать: она не была моей любовницей. - Я тебе не верю! - Что поделать... - Это была наивная девочка. Тебе ничего не стоило вскружить ей голову, и она тебе поверила. Конечно, ты пообещал Катрин жениться, а когда она стала для тебя помехой, то убил ее! - В полиции ты только теряешь время, ты должен был бы писать романы. - Я до тебя доберусь, Эгон! Слышишь? Я до тебя доберусь! - Ну и дурак же ты! Если бы ты знал свое дело, то навел бы справки и выяснил, что в тот день, когда эта женщина была убита, я давал концерт в Гамбурге! Курт был ошеломлен. Такой просчет! - А теперь, - продолжал Хаусер, - буду весьма обязан, если ты уйдешь. И чтобы никогда ноги твоей не было в моем доме! - Ладно, ты выиграл очко. Но я не сдамся, понял? Я не сдамся, и вы у меня все будете вот здесь, - Посберг поднес к носу Хаусера кулак. - И ты вместе с остальными! Я сорву маски с ваших лиц! - Посмотри-ка лучше в зеркало! Неудачник! Ничтожество, которое умирает от зависти, когда видит, какого положения достигли его бывшие товарищи! Ты нас ненавидишь, потому что твоя Элизабет предпочла деньги Вилли Эйхеля твоим вздохам! Ну и что? Что с этим поделаешь? Лучше бы ты держал при себе эту шлюху! Курт ударил Эгона в подбородок. Хаусер рухнул на пол. Цепляясь за диван, он с трудом поднялся и, заикаясь, проговорил: - Ты... осмелился... ты... посмел меня ударить... меня, Эгона Хаусера... Негодяй! - Извинись! - За твою потаскуху Элизабет? От нового удара, на этот раз в нос, он снова оказался на полу. - Бандит... Убийца! - Ты ошибаешься, Эгон, это в твоем кругу встречаются убийцы. - Ты мне за это заплатишь... и дорого! Он схватил телефон, набрал номер и закричал: - Комиссара Оберхофера, и быстро! В какой-то момент Курт хотел помешать ему, но передумал. - Алло! Оберхофер? Это Эгон Хаусер... Нет, не сейчас! У меня находится Курт Посберг... Он ударил меня, чтобы заставить признаться, что я убил Катрин Бухбергер... Хорошо, я жду вас и надеюсь, не слишком на это рассчитывая, что у него хватит храбрости поступить таким же образом. Хаусер повесил трубку и бросил Курту: - Ты уберешься наконец? - Нет. Обожаю подобные сцены. Он в свою очередь снял трубку, позвонил Маннеру и, к счастью, застал его. - Алло! Маннер? Это Курт Посберг. Помните о нашей беседе и о моем обещании? Так вот, приезжайте, и как можно скорее, к Эгону Хаусеру. Вас ждет необычный спектакль. Повесив трубку, Посберг опустился на диван. - А теперь немного подождем. Когда раздался звонок, Курт, опередив Хаусера, сам открыл дверь. Увидев его, Оберхофер закричал: - На этот раз вы попались! Руки вверх! Посберг отступил перед направленным на него пистолетом. - Вам недостаточно быть вором, вы хотите превратиться в убийцу, чтобы понравиться Реслеру? - съязвил он. Из гостиной выглянул Хаусер. - Теперь он не такой храбрец! - заметил он. - А ты смелый, Эгон? - Я предупреждал вас, Посберг, но вы не захотели меня слушать, - вмешался Оберхофер. - Тем хуже для вас. Предупреждаю: при малейшем движении я стреляю. - Оригинально! Один из вашей банды душит девушку, другой убивает того, кто ищет убийцу! - Посберг, знайте меру, черт вас побери! В это время раздался спокойный голос: - Во что это здесь играют? В дверях стоял Ганс Маннер. Удивленный Оберхофер обернулся, и Курт, воспользовавшись минутным замешательством, резким ударом выбил из его руки пистолет. Маннер иронически заметил: - Полицейские сражаются между собой! А дорогой маэстро, кажется, получил трепку, не правда ли? - Убирайтесь отсюда! - взревел Оберхофер. - Только вместе с ним! Маннер подмигнул улыбающемуся Курту. Оберхофер посмотрел на Хаусера, как бы спрашивая его совета. Тот вздохнул: - Ладно...

***
На улице Маннер заметил: - Кажется, я пришел вовремя? - Минутой позже вы могли бы застать мой труп. - Но почему Оберхоферу так хотелось вас ухлопать? - Чтобы кое-кому доставить удовольствие. - Кому? - Еще не наступило время раскрыть это имя. - И вы мне не скажете, почему испортили физиономию Эгона Хаусера? - Нет. - Вы не очень-то благодарны! - Не сердитесь на меня, Маннер. Я все расскажу, когда во всем буду уверен. - Вы не правы. Моя газета имеет влияние, и если она открыто выступит в вашу защиту, с вами, быть может, будут поступать поосторожней. - Надо подумать... - Ну, я вас предупредил. Ничего другого сделать не могу. Позвоните мне. Распрощавшись с Маннером, Курт отправился пообедать. Теперь, когда борьба велась в открытую, он чувствовал себя увереннее. По дороге инспектор позвонил Эрвину Хагену, который, вопреки своей обычной флегматичности, обнаружил волнение. - Это немыслимо! Что же происходит в Гейдельберге? - Как раз это я и собираюсь выяснить. - Действуйте осторожно, Посберг, потому что у меня создалось впечатление, что вы потревожили гнездо шершней. Я намерен доложить об этом вышестоящему руководству. Надо всё-таки узнать, в чем там дело. Позвоните мне завтра вечером.
***
Подходя к двери своего номера, Курт услышал, как разрывается телефон. - Алло! Посберг у телефона. - Курт, это Эльзе. - Здравствуйте, Эльзе. - Курт, вы опять что-то натворили? - Неужели? - Не прикидывайтесь дурачком! Говорят, несчастный Эгон вынужден отказаться от нескольких выступлений, так вы его отделали! - Не будем преувеличивать. Я всего лишь слегка ударил его по носу. - Я должна была бы вас отругать, Курт, но, в сущности, довольна, потому что Эгон давно выводит меня из себя. Он заслужил наказание. Она помолчала. - Курт, Элизабет вам сказала, что мы с Вилли любим друг друга? - По крайней мере, она дала мне это понять. - Послушайте... Возможно, я нашла способ освободить Элизабет, а самой стать фрау Эйхель. - Пусть небо вас услышит! - Небо, но никто другой. Это было бы слишком опасно для меня. Курт, хотите поговорить об этом прямо сейчас? - Когда и где вы хотите со мной встретиться? - Жду вас у себя.
***
Эльзе встретила Курта в роскошном пеньюаре цвета морской волны. Он с удивлением спросил себя, не задумала ли эта неисправимая кокетка его соблазнить? - Как хорошо, что вы согласились прийти! Я ужасно себя чувствую. Мне тяжело дышать... Ох! Не знаю, что со мной. Нет, знаю: это страх. - Кого вы боитесь? - Их! Если бы они узнали, что я вас сейчас принимаю... Это было бы ужасно для меня, Курт! - Я тем более благодарен вам за то, что вы рискуете ради Элизабет и меня. - Не думайте обо мне лучше, чем я есть. Прежде всего я думаю о себе. Элизабет вас любит, достаточно было видеть ее глаза вчера в Некаргемюнде. А мы с Вилли любим друг друга. Если бы он не занимал такого высокого положения, ошибку, которой был его брак с Элизабет, можно было бы легко исправить. К несчастью, Вилли должен быть безупречным, чтобы внушать доверие... Который час? - Восемнадцать часов тридцать пять минут. - Хорошо... Хотите выпить? Немножко французского коньяка? Эльзе поднялась, но, сделав шаг или два, поднесла руку ко лбу, тихо застонала и пошатнулась. Курт подхватил ее. Бессвязно бормоча, Эльзе вцепилась в ворот пеньюара, как будто задыхаясь, резким движением разорвала его, обнажив грудь, и снова застонала. В этот момент открылась дверь и в комнате появился Лехнер. Прежде чем инспектор оправился от изумления, он успел сделать несколько снимков и исчез. Курт, уложив Эльзе на диван, бросился за ним, но в дверях столкнулся с Оберхофером. - Я думаю, что пришел как раз вовремя? - холодно спросил комиссар. Он вытащил пистолет и, угрожая Посбергу, приказал: - Руки вверх, или буду стрелять! - Вы что, с ума сошли? - Руки вверх! У меня чересчур большое желание убить вас, Посберг! Не искушайте меня! Курт подчинился. - Сядьте вон там и не двигайтесь. Эльзе, поднявшись с дивана, усмехнулась. - К счастью, вы пунктуальный человек, Оберхофер. Я уже не знала, о чем с ним говорить. К Курту вернулось самообладание. Он взглянул Эльзе в глаза. - Если вы согласились участвовать в подобной комедии, значит, ваши дела совсем плохи. В память о том, какой вы были, я вас прощаю, но не прощаю тем, кто принудил вас к этому. Эльзе направилась к двери, но Оберхофер удержал ее. - Минуточку! А ваши показания? Она резко высвободила руку и крикнула: - Не проявляйте идиотского усердия, Оберхофер! Он так же хорошо, как и я, знает, что мои показания у вас в кармане! Эльзе вышла, а Оберхофер действительно достал из бумажника листок. Затем позвонил к себе в отдел. - Алло! Бурхнер? Это Оберхофер. Немедленно пришлите Ланцхайма и Крофта на Вильгельмштрассе, 7. Пусть возьмут машину. Я их жду. Не спуская с Посберга глаз, Оберхофер сел. - Попытка изнасилования... На этот раз вам легко не отделаться, инспектор. И даже если судья окажется не слишком строгим, ваша карьера, по всей вероятности, окажется под угрозой. - Карьера? Она меня не волнует. Для меня важно только одно - разделаться с вами и с теми, кто управляет вами, как марионеткой. - Такой случай вам не представится. Оберхофер закурил и продолжал: - Поразительная у вас страсть докучать людям! Ради чего? - Вам этого не понять. Поступая в полицию, я дал присягу защищать невиновных, так же, впрочем, как и вы. Но вы об этой присяге забыли. Вы никогда не были бедны, Оберхофер? - Беден? Я подыхал с голоду! Я видел, как моя мать упала в обморок от истощения, когда шла убирать в дом, где была приходящей прислугой. Мой отец умер изза несчастного случая на работе. Был ли я беден? До такой степени, что сохранил на всю жизнь панический страх перед бедностью. Я хочу денег, потому что у нас в доме их никогда не было! Так почему меня должна интересовать какая-то Катрин Бухбергер? - Она тоже была бедна. - Ну и что? Чем ты бедней, тем беспощадней, если только ты не святой, а я не святой. - Согласитесь, что это все-таки необычное явление: комиссар полиции, подчиняющийся приказам убийцы. - Вы рассуждаете, как дурак, Посберг! Я служу не убийце, а людям, которые сегодня вершат всеми делами в нашем округе. Так получилось, что среди них оказался убийца. Нельзя его наказать, не разрушив все здание. В таком случае пусть не трогают убийцу, лишь бы здание осталось в целости! Курт не успел возразить. Появились полицейские, вызванные Оберхофером. По приказанию комиссара они надели Посбергу наручники и увели.

***
Курт провел ночь в тюрьме. В здание суда его перевели на следующее утро. И так получилось, что Ганс Маннер, прогуливаясь по коридору дворца правосудия, увидел Посберга между его "ангелами-хранителями". Он пошел за ним. Инспектор предстал перед судьей Грассом. По его виду Курт понял, что ловушка захлопнулась. После традиционных вопросов, удостоверяющих личность обвиняемого, Грасс обратился к нему: - Вы обвиняетесь в чрезвычайно серьезном преступлении, которое может стоить вам пожизненного заключения. У меня имеются показания фрау Урцингер, в которых говорится, что вы пытались ее изнасиловать. И если бы там не оказался комиссар Оберхофер, которому, к великому счастью, была назначена встреча, произошло бы то, о чем я предпочитаю не говорить. Вы признаете факты? - Как вам будет угодно, господин судья. - Что означает ваш ответ? - Он означает, что я являюсь жертвой заранее подготовленного заговора, что я не прикасался к этой даме, что фотограф специально ждал за дверью, чтобы сделать компрометирующие меня снимки, и, добавлю, господин судья, что вы вполне осведомлены об этой западне. Следовательно, ваши вопросы лишены смысла. - Никогда не видел такой наглости! Вам очень повезло, что ваша жертва, заботясь, по вполне понятным причинам, о том, чтобы избежать огласки, отказалась предъявить гражданский иск. Во всяком случае, я позабочусь, чтобы вашему начальству на вас была подана административная жалоба. Я приказываю вам покинуть Гейдельберг в полночь, иначе вы будете опять арестованы. Моя совесть не позволяет мне оставить на свободе такого субъекта, как вы! - Простите, вы сказали "моя совесть", господин судья? - Да, а что? - Ничего, ничего. Просто я нахожу это замечание забавным. - А я нахожу ваше заявление неуместным! Суд приговаривает вас к штрафу в размере двухсот пятидесяти марок за оскорбление судьи. Штраф надлежит уплатить немедленно, иначе вы возвратитесь в тюрьму. - У меня нет с собой такой суммы. - В таком случае... Из публики раздался голос: - Господин судья! Я готов заплатить штраф за Посберга. Сдерживая недовольство, судья пробурчал: - Пусть будет так! Кто вы? - Ганс Маннер, из газеты "Фрайхайт". - Я не знал, господин Маннер, что ваша газета достаточно богата, чтобы платить штрафы за людей, наказанных за невоспитанность. - Моя газета всегда находит деньги, когда ей кажется необходимым защитить правое дело. - Да? Попытку изнасилования вы называете правым делом? - У нас в Гейдельберге знают пострадавшую и считают, что это не та женщина, которая позволила бы себя изнасиловать. - Взвешивайте свои слова! - К тому же кажется довольно странным, что комиссар полиции Оберхофер, неприязнь которого к обвиняемому общеизвестна, оказался в доме пострадавшей. Неясно и то, почему нет показаний фотографа, о котором говорил обвиняемый? Грасс с силой ударил кулаком по столу. - Господин Маннер, здесь я принимаю решения, а басни вашего приятеля меня не интересуют! Внесите штраф и уходите.
***
Маннер поджидал Посберга у выхода. - Итак, вы провалились? - Еще нет. Спасибо, вы выручили меня в очередной раз. - Зачем был разыгран этот глупый фарс? - Не сочтите меня неблагодарным, но пока я не имею права вам об этом сказать. Однако будьте уверены, что узнаете все первым. - Ну что ж, я терпелив. Может быть, зайдем куда-нибудь выпить? - Охотно, но прежде я должен позвонить шефу. Надо ввести его в курс дела, чтобы он предпринял необходимые меры и заодно отправил вам двести пятьдесят марок. Когда Посберг изложил Хагену все обстоятельства дела, тот сказал: - Насчет двухсот пятидесяти марок договорились, их завтра же отошлют этому Маннеру. Что касается вас, возвращайтесь немедленно. - Как? Вы отстраняете меня от следствия? - Я вас не отстраняю. Следствие прекращается. - Что? - Указание сверху. Остается только подчиниться. Завтра в девять часов будьте в моем кабинете. До свидания. Когда Курт вышел из телефонной кабины, Маннер по выражению его лица понял: произошла катастрофа. - Что случилось? - Следствие прекращено. Указание сверху. Они сильнее нас... - Я предполагал это. Вы подчинитесь? - А что я могу сделать? - Расскажите все мне, а я вам подскажу! - Не могу. - Как хотите. Не так уж вы храбры, а? Боитесь за свое место? - Маннер, поймите, я... - Когда сражаются за справедливость, господин Посберг, то с опасностью не считаются, - не дослушал его журналист. - Прощайте.

***
Последние события ошеломили Курта. Он готов был выть от бешенства, видя, как попираются справедливость и закон. Все были против него. Даже Маннер. В отчаянии инспектор отыскал номер Элизабет и позвонил ей. Он даже не подумал, что к телефону может подойти Вилли. Но трубку взяла Элизабет. - Алло! Элизабет? - Это ты, Курт? - Ты знаешь, что они мне устроили? - Да, мне сообщили... - Ты не поверила им, не правда ли, Элизабет? - Конечно, нет. Что ты решил, Курт? - Я возвращаюсь в Штутгарт. Указанием сверху следствие прекращено. - Я говорила, что они окажутся сильнее. Как думаешь, ты потеряешь работу? - Я не хочу потерять тебя, Элизабет. - Где бы ты ни был, что бы с тобой не случилось, помни, я думаю о тебе и люблю тебя. До свидания...
***
- Ну что, донкихот, справились с ветряными мельницами? Комиссар Хаген усмехнулся, вставая навстречу Посбергу. Но в его насмешке не было злости. - Да... Они меня сбросили в грязь, - ответил в тон шефу Курт. - Полно! Отряхнешься и будешь чист! - Господин комиссар, это правда, что следствие прекращено? - Скажем так: его приостанавливают. Вы ведь знаете, что начальство терпеть не может слишком ясных и слишком точных формулировок. - Значит, победили Оберхофер и те, кто стоит за ним? - Увы, они победили. - И вы согласитесь с этим? Хаген ответил не сразу. - Мне пятьдесят шесть лет, Посберг... Вы не можете себе представить, с какими мерзостями я сталкивался в жизни. Мне было восемь лет, когда началась первая мировая война. Мой отец погиб на фронте. После поражения я видел такое, отчего человек перестает гордиться тем, что он человек. Уверяю вас, когда появляется страх, то всем плевать на закон, справедливость и всякие другие понятия цивилизованного мира. Я видел финансовый крах, я пережил приход к власти нацизма. Наконец, последняя война, в которой было много ужасов... В этом мире торжествуют самые сильные, самые богатые. Эти люди любят почести, а вы хотите им помешать утолить жажду. Они испугались, и потому будут сражаться до конца. - А почему бы и нам не действовать таким же образом? - По той простой причине, что они сражаются за свою шкуру, а мы... мы защищаем довольно туманные идеалы. - Я не могу с этим смириться. Мне необходимо вернуться в Гейдельберг. - Вы останетесь здесь! - Сожалею, но мне придется ослушаться, господин комиссар. - В таком случае я тоже сожалею, но вынужден временно отстранить вас от должности. - Вам не придется беспокоиться. Я прошу вас принять мою отставку. - Нет. - Да. Они смотрели друг на друга, как противники, готовые подраться. - Посберг, вами сейчас движет чувство разочарования, унижения. Это мешает вам рассуждать здраво. Подумайте! - Я думал целую ночь. Если я буду продолжать в том же духе, то стану противен сам себе. Я больше не способен быть полицейским, господин комиссар. - А кто способен? - Думаю, что работа, как любовь: надо верить в друга, когда речь идет о любви, и в себя, когда речь идет о работе. Я себе больше не верю. - И что же вы намерены делать? - Буду бороться против них в одиночку! - Вы проиграете. - Может быть, я найду людей, которые мне помогут. - Помогают только победителям. - Посмотрим.
***
Посберг не рискнул воспользоваться своей машиной, а поехал в Гейдельберг ночным поездом. Где поселиться, чтобы Оберхофер и его подручные не сразу проведали о его появлении? Конечно, можно позвонить Гансу Маннеру, но они расстались не лучшим образом... Поколебавшись, Курт все-таки позвонил из автомата Маннеру. Трубку долго не поднимали. Инспектор уже собирался ее повесить, когда раздался сонный голос: - Ну, что там еще? Маннер, должно быть, решил, что звонят из газеты, чтобы послать на какое-нибудь срочное задание. - Ганс Маннер? - А кто бы другой мог быть в моей постели, кроме меня, а? - Это Курт Посберг. - Кто? - Курт Посберг. - С чего это вы звоните мне среди ночи? - Я в Гейдельберге и не представляю, где остановиться, чтобы не быть сразу замеченным, вы знаете кем. Маннер окончательно проснулся. - Ага... И зачем вы приехали? - Продолжить то, на чем я остановился. - Убедили свое начальство? - Я подал в отставку. После краткого молчания последовало: - Запишите адрес: Кайзерштрассе, 70, за вокзалом. Я буду ждать вас внизу у дверей, чтобы не беспокоить соседей. Поторапливайтесь.

***
Как только они очутились в маленькой квартирке журналиста, Маннер, включив свет, скомандовал: - Снимайте ботинки... У соседки внизу бессоница. Маннер принес бутылку вишневки, наполнил два больших стакана и уселся напротив своего гостя. - На этот раз вы решились на откровенность, Посберг? - Да. - Хорошо, старина, я вас слушаю. Курт рассказал все: о том, как было обнаружено тело Катрин, как с помощью судебного врача было установлено, что это убийство, какое на него оказывали давление, об угрозах Оберхофера, о ловушке, которую ему устроила Эльзе Урцингер, что и положило конец его официальному участию в расследовании. Маннер внимательно слушал, ни разу не перебив. Когда Курт закончил, он сказал: - Да, старина... Если они думают, что разделались с нами, то ошибаются. Я уверен, что мой шеф согласится, и газета уведомит общественность. Посмотрим, как они на это отреагируют. - Маннер потер руки. - Я заранее радуюсь! А теперь ложитесь спать, я постелил вам в кабинете. Я подумаю над тем, как предложить шефу нанести первый удар.
***
Проснувшись, бывший инспектор был приятно удивлен, видя, что Маннер уже приготовил кофе. Пока он пил, журналист расхаживал по комнате, размышляя вслух: - Я думаю, что мы не можем пуститься в это предприятие, не приняв мер предосторожности. Необходимо иметь хоть какое-нибудь доказательство, иначе нас обвинят в клевете, будет подана жалоба в профсоюз директоров газет... Короче, вы понимаете, чем это может обернуться? Надо заставить говорить фотографа Лехнера. - Это будет трудновато. - Мне нравится все, что трудно, старина. Оставайтесь здесь. Я бегу к шефу, изложу ему в общих чертах весь сценарий этого дела и вернусь. Чтобы избежать неожиданностей, предупрежу консьержку, что ко мне приехал кузен из Дюссельдорфа. Оставшись один, Посберг позвонил Элизабет. - Это ты, Курт? - удивилась она. - Разумеется. Как дела? - Курт... Где ты? - Где же мне быть, по-твоему? - Курт, ты сошел с ума! Если они на этот раз поймают тебя... - Точно... Тем более что я подал в отставку... - Не может быть! Но почему? Почему? - Потому что Катрин Бухбергер, кроме меня, некому защитить. - Курт, дорогой, что ты собираешься предпринять? - Это сюрприз, но ты скоро о нем узнаешь. Или догадаешься по настроению мужа. До свидания, Элизабет. Маннер вернулся довольно поздно, чрезвычайно возбужденный. - Вначале Ваделиус - это мой шеф - смотрел на меня, как на ненормального, но постепенно заинтересовался. Итак, газета готова на все. Значит, дело за нами! Вот мой план. Скажите, что вы о нем думаете...
***
Без пяти двенадцать они были на Флоринштрассе у фотоателье Лехнера. Когда его помощник Фриц отправился обедать, Курт и журналист вошли в мастерскую. Уже надев шляпу и собираясь идти домой, Лехнер запирал кассу. Он не обратил внимания на вошедших и только сказал: - Извините, господа, но я закрываю до четырнадцати часов... Однако, если это недолго... - Это будет зависеть лишь от вас, господин Лехнер, - произнес Маннер. Посберг на глазах у изумленного фотографа запер дверь. Только теперь Лехнер узнал его. - Вы... Маннер закрыл ему рот ладонью. Схватив Лехнера за руки, они вдвоем отволокли его в комнату, где он однажды уже был проучен Посбергом. Лехнер спросил умоляющим голосом: - Вы... Вы собираетесь... меня... убить? - О нет, господин Лехнер, ведь мертвые молчат, а нам необходимо, чтобы вы говорили, - усмехнулся Курт. - Три фамилии, господин Лехнер... Я не спрашиваю вас ни о чем, назовите три фамилии... Это не много, а? Вы называете три фамилии, мы уходим, и вы нас никогда больше не увидите, если только не захотите когда-нибудь пригласить на обед. Договорились? На висках у Лехнера выступил пот, глаза налились кровью. - Согласно пословице "молчание - знак согласия", имею честь, господин Лехнер, просить вас сказать нам: во-первых, кто приказал вам уничтожить негатив, который вы пообещали отдать моему другу? - Маннер был сама любезность. - Вовторых, кто был изображен на этом негативе? В-третьих, кто вас привел в квартиру Эльзе Урцингер для того, чтобы сфотографировать Посберга? Жду одну минуту, господин Лехнер... Внимание, остается всего тридцать секунд... Вы разрешите мне подготовиться? Маннер не спеша снял пиджак и засучил правый рукав рубашки. - Нет, нет! - взмолился Лехнер. - Я не знаю, кто был человек на фотографии... Насколько я помню, молодой человек, довольно элегантный... Резко изменив тон, Маннер приказал: - Хватит разыгрывать комедию! Кто вам приказал уничтожить негатив? - Комиссар Оберхофер. - Кто вас послал к Эльзе Урцингер? - Комиссар Оберхофер. - Почему вы выполняли его приказы? Он вам платит? - Нет. - Тогда почему? - У него есть на меня дело. - Он вас шантажировал, если я правильно понимаю? - Да. Теперь вы уйдете? - Господин Лехнер, я могу подумать, что мы вам несимпатичны. Мы исчезнем, как только вы выполните маленькую формальность. - Какую? - Дадите письменные показания и красиво их подпишите. - Никогда! Маннер с состраданием взглянул на фотографа. - Ох, господин Лехнер, а я-то уж надеялся уйти, оставив в целости ваши зубы... Вы поистине неразумны! Но поскольку вы настаиваете... Он сделал вид, что собирается ударить фотографа. Тот испустил жалобный стон. - Вы требуете, чтобы я покончил с собой? - Думаю, что это скорее означает самоубийство Оберхофера...

***
Прочитав признания фотографа, директор газеты Ваделиус пришел в восторг и решил выпустить специальный номер ради статьи, которую Маннер должен был сейчас же написать. Как только свежеотпечатанный специальный номер "Фрайхайт" разошелся по Гейдельбергу, город пришел в возбуждение. Меньше чем за час тираж был распродан. Маннер вбежал в квартиру, возбужденно размахивая еще влажным от типографской краски листом. - Самое сенсационное дело после окончания войны! А посмотрите заголовок: "Полиция больше не борется с преступниками, она их защищает". В статье Маннер писал, что важно разоблачить убийцу Катрин Бухбергер и всех тех, кто стоит за ним. Для того, чтобы продемонстрировать, что обвинения не беспочвенны, газета опубликовала признания Лехнера. Мучимый угрызениями совести, он признавался, что уничтожил негатив, на котором, по всей вероятности, был запечатлен убийца, по приказанию комиссара полиции Ганса Оберхофера, а также сфотографировал завлеченного в ловушку инспектора Курта Посберга, для чего в квартиру Эльзе Урцингер Лехнера привел сам инициатор этого заранее подготовленного спектакля - все тот же комиссар Оберхофер. Статья заканчивалась так: "Можно ли безнаказанно совершать убийство только потому, что принадлежишь к имущему классу? Можно ли распоряжаться органами правосудия только потому, что принадлежишь к "сливкам общества"? Можно ли повелевать полицией лишь потому, что ты богат?" Курт вздохнул. - Ну что же, если после этого они не зашевелятся, то, значит, ничто их не поколеблет. - Вы оценили "мучимый угрызениями совести"? Я думаю, что это находка, а? Весь гнев общественности обрушится на Оберхофера, чего мы и хотим, потому что если он дрогнет, все полетит кувырком. Хотел бы я сейчас видеть Оберхофера!
***
А Оберхофер тем временем в полной панике звонил по телефону. - Это Оберхофер. - Вы звоните из своего кабинета? - Нет, из дома. Вы читали газету? - Да, а что? - Я пропал! - И чего вы хотите от меня? Все произошло по вашей вине и по вине Реслера, придумывавшего свои идиотские комбинации. Они могли пройти только при очень тщательном выполнении. Но выполнение - ваша забота. Это провал, мой дорогой, полный провал. Вам не повезло с этим Лехнером. Если он выступит свидетелем в суде, вы действительно пропали. - Но вы меня не оставите? - Нас не интересуют люди, совершающие ошибки. - Это невозможно... это невозможно после всего, на что я шел ради вас... - В нашем деле малейшая ошибка фатальна, Оберхофер... Она не прощается. Очень сожалею. - Если меня принесут в жертву, я все расскажу. - Не советую. Из тюрьмы выходят, и у друзей есть память, они могут помочь вам вновь наладить жизнь, а с кладбища не возвращаются. Что касается остального, разбирайтесь с Реслером. Комиссар повесил трубку. Его бросают... Эти негодяи его бросают... Ну хорошо же! Если они воображают, что он согласится расплачиваться за всех, то ошибаются! Сначала Реслер. Этому он пригрозит, что придется отвечать, и предложит сделку: или Реслер выпутает его из этой истории, или он расскажет на суде все. Оберхофер набрал номер Реслера. Но депутата не было дома. Вне себя от бешенства Оберхофер обрушился было на этого кретина Лехнера, но вдруг вспомнил, что располагает фактами, компрометирующими фотографа. Достаточно, чтобы Лехнер проявил добрую волю, и все будет в порядке. Комиссар был уверен, что добьется этого.
***
Бывший инспектор отправился вместе со своим другом в газету ждать новостей. Они не надеялись, что их противники примут удар, не дрогнув. - Они должны подать на нас в суд за клевету, - уверял Ваделиус, - иначе их молчание будет истолковано как признание вины. Около полуночи Посберг рискнул позвонить Элизабет, которая должна была бы знать, что затевается. На этот раз трубку снял Вилли. - Значит, ты возвратился в Гейдельберг, Курт? Я-то думал, что ноги твоей больше не будет в нашем городе. - Вилли, прошло то время, когда вельможи изгоняли из своих владений тех, кто им не нравился, или... - Или? - Или тех, кто твердо решил помешать им в их делах. Вилли рассмеялся. - Мне очень нравится твоя наивность Курт. Ты был бы идеальным мужем для Элизабет. Жаль, что я так поздно понял это. Это позволило бы нам избежать массы неприятностей, не правда ли? - Кто знает, Вилли... - Ведь это ты стоишь за глупой кампанией, которую начала грязная газетенка? - Не только я, Вилли. - Могу я спросить, кто еще? - Народ. Вилли снова рассмеялся. - Ты очень забавный, Курт! Жаль, что твои устаревшие взгляды мешают нам быть друзьями. - Не думаю, что мне бы это понравилось. - Ты знаешь, когда судья Грасс узнает, что ты в Гейдельберге, он рассердится понастоящему. А он может быть очень злым, Курт. - Мне это известно. Получил тому доказательство. Между нами, Вилли, он редкостный прохвост, этот твой Грасс. Вилли с иронией возразил: - Не следует плохо говорить о наших честных, неподкупных судьях. Во всяком случае, ты можешь передать от меня своим приятелям, что их глупость им дорого обойдется, так дорого, что я сомневаюсь, сможет ли "Фрайхайт" выходить в дальнейшем. Жаль, такая хорошая газета... - Что с тобой стало, мой бедный Вилли? Что могло вас всех так глубоко развратить? Эйхель, задетый за живое, резко изменил тон: - Если тебя про это спросят, ты ответишь, что не знаешь. Привет, простофиля! Хотя нет, подожди! Ты, наверное, хотел поговорить с Элизабет? Ты думал, что я куданибудь вышел? Так нет же, этот зануда муж оказался дома! Какая бестактность, не правда ли? Курт бросил трубку.

***
Утром Маннер ворвался в кабинет, где спал Посберг, и бесцеремонно растолкал его. Курт, заикаясь, пробормотал: - Что? Что... такое? Что случилось? - Катастрофа, старина! Лехнер мертв! Он покончил с собой, выстрелив себе в рот. Теперь мы попали в переплет! Лехнер не сможет выступить свидетелем. А эта шайка будет утверждать, что его показания вырваны силой и, значит, не представляют никакой юридической ценности и не могут быть приняты во внимание судом. Я позвонил нашему адвокату, Георгу Хирлингу, и он не скрывает, что, по его мнению, - если только в последний момент не найдется какой-нибудь козырь, - все пропало. Наскоро позавтракав, Посберг в сопровождении Маннера поспешил в редакцию. Ваделиус уже получил сообщения о возбужденных против него делах. Во-первых, комиссаром Оберхофером по обвинению в клевете, имеющей целью нанести вред его гражданской и профессиональной репутации. Он требовал компенсации в размере ста тысяч марок за нанесение морального ущерба. Во-вторых, судьей Грассом, который считал, что статья в газете была направлена против него, и требовал пятьдесят тысяч марок в возмещение убытков. В-третьих, газетой "Фатерланд", которая собиралась разоблачить нравы прессы, до такой степени жадной до сенсаций, что готова выдумывать скандалы, чтобы дискредитировать консервативную партию. В-четвертых, вдовой Лехнера, которая обвиняла журналиста "Фрайхайт" и штутгартского инспектора в том, что они затравили ее мужа до такой степени, что он покончил с собой, и требовала сто пятьдесят тысяч марок. Ваделиус был настроен оптимистично. - Триста тысяч марок? Что же это получается? Мы не можем заплатить им больше двухсот... Ну и что? Если не выкрутимся, то начнем собирать деньги по подписке и, уверен, выйдем из положения! Тем временем появился адвокат Хирлинг. - Плохо, что Лехнер умер... Я как раз из суда. Эти господа торопятся, судебное заседание назначено на сегодня на два часа дня. Угадываю руку Грасса за этой поспешностью. Они хотят задушить нас, не дав опомниться. Что будем делать? Никто не знал, какое принять решение. - А что если потребовать присутствия Ани Тиле, подруги Катрин Бухбергер? - предложил Посберг. - Как вы думаете, не поколеблется ли убеждение суда, когда присяжные услышат от Ани, что убийцей ее подруги был молодой человек из влиятельной семьи? Адвокат с радостью ухватился за это предложение. - Прекрасно! Я попробую добиться отсрочки заседания, чтобы привести свидетеля. В пять минут третьего, удовлетворив просьбу Хирлинга, суд решил перенести заседание на следующий день, для того чтобы защита могла прибегнуть к показаниям свидетельницы Ани Тиле, которую немедленно официально вызовут через штутгартский суд.
***
Ани, с которой Курт созвонился, как только было решено ее вызвать, не приехала утренним поездом, как обещала. Слегка обеспокоенные, Маннер и Посберг позвонили в штутгартский парикмахерский салон. Девушка была там. Она сообщила, что опоздала на поезд и приедет в Гейдельберг в половине второго. Курт встретил Ани на вокзале. Выглядела она смущенной. Видимо, ее совсем не воодушевляла роль, в которой ей предстояло выступать. Судебное заседание привлекло множество людей, так как все предполагали, что окажутся свидетелями крупного скандала. Судью Грасса, газету "Фатерланд", вдову Лехнер представляли адвокаты. Только комиссар Оберхофер лично присутствовал на судебном заседании. После того как был зачитан текст обвинения, адвокат Хирлинг начал что-то вроде предварительной защитительной речи. Он просил судью не допускать злоупотребления второстепенными обстоятельствами дела. Высказав сожаление по поводу смерти Лехнера, упомянув о тяжелом подозрении, которое висит над комиссаром полиции, Хирлинг напомнил, что начальным моментом этой драмы является смерть Катрин Бухбергер. Однако в соответствии с высказываниями Курта Посберга, журналиста Маннера, с показаниями - "подлинными, господа, мы вам это гарантируем!" - Лехнера, было очевидно, что убийцу Катрин Бухбергер хотели укрыть под тем предлогом, что его семья принадлежит к высшему обществу. Адвокат "Фатерланда" в порыве искреннего возмущения воскликнул: - Это, мой дорогой коллега, вы так утверждаете! - Не только я, но еще и Ани Тиле, которой поверялись тайны этой несчастной любви. Прошу разрешения у господина судьи пригласить свидетельницу. Ани Тиле робко вошла в зал. Председатель суда Хельмайстер начал допрос: - Фрейлейн Тиле, по собственной ли воле вы пришли в кабинет инспектора Курта Посберга в Штутгарте? - Да, господин председатель. - С какими намерениями? - Я увидела в газете фотографию Катрин. В сообщении было написано, что людей, которые могут удостоверить ее личность, просят связаться с инспектором Посбергом. - Вы были подругой жертвы? - Каждую неделю Катрин приезжала в Штутгарт, чтобы встретиться со своим возлюбленным; она ночевала у меня. - Она рассказывала вам подробности своей любовной истории? - Катрин была сиротой, ей некому было довериться. - Она говорила о человеке, с которым встречалась? - Да, господин председатель. - Фрейлейн Тиле, обращаю ваше внимание на вопрос, который сейчас задам: правда ли, что Катрин Бухбергер сказала вам, что ее любовник принадлежит к высшему обществу Гейдельберга? - Нет, господин председатель. Если бы Курта ударили по голове, он не был бы оглушен сильнее. Хирлинг посмотрел на Маннера, тот брезгливо пожал плечами. Судья продолжал: - Говорила ли она вам, к какой среде принадлежал этот человек? - Он работал мастером или что-то в этом роде на заводе в пригороде Штутгарта. Но у него были очень строгие родители, придерживающиеся старых обычаев. К тому же он был католиком, а Катрин - протестанткой. Он боялся отказа со стороны семьи, очень приверженной своей религии. - Благодарю вас, фрейлейн, вы свободны. Ани Тиле последовала по проходу, разделяющему скамьи для публики, но Посберг задержал ее. - Почему вы солгали, Ани? Кто вам заплатил за ложные показания? Она бы, наверное, сдалась, если бы адвокаты противоположной стороны не разбушевались, крича о скандале, о публичном оскорблении, создав суматоху, которой воспользовалась Ани, чтобы скрыться. Когда тишина была восстановлена, судья Хельмайстер, старый, честный человек, объявил: - Суд склонен вынести приговор в пользу истцов, поскольку очевидно, что действительно имела место клевета. В этих условиях суд должен был бы приговорить газету "Фрайхайт" к требуемым штрафам, не видя причин уменьшить или увеличить эти суммы, назначенные произвольно. Однако суд считает необходимым уточнить, по каким мотивам защита пригласила свидетеля, который ее же и уличил, по какой причине инспектор Посберг, тогда еще не приезжавший в Гейдельберг, не знавший даже, что жертва родилась и жила в этом городе, выдумал ложное свидетельское показание. Поэтому суд, не считая себя вправе ставить под сомнение чистосердечность Ани Тиле, дававшей показания под присягой, требует дополнительного расследования и откладывает свое решение на неделю.

***
Последние слова Хельмайстера вызвали гнев истцов и немного успокоили защиту. Газета "Фрайхайт" опубликовала отчет о процессе, особенно подчеркнув сомнения, выраженные председателем суда. Ваделиус предупредил Маннера и Посберга: - Через неделю исход партии решится окончательно. Следовательно, вы должны удвоить усилия, чтобы разыскать свидетелей или улики, которые помогут нам выйти на положения. Ни к чему приходить в газету, Маннер, помогайте Посбергу. Желаю удачи. Сразу же после окончания судебного заседания Маннер бросился на поиски Ани Тиле, однако безуспешно: девушка исчезла. У Маннера и Посберга не вызывало сомнений, что она была подкуплена их противниками. Этим объяснялся ее смущенный вид. И все же Курт надеялся, что сумеет все объяснить Ани и она осознает предательство, которое совершила по отношению к нему и к Катрин. Но где ее найти? Пришлось ехать в Штутгарт. В салоне парикмахерской друзья расспросили всех служащих и в конце концов узнали, что молодой человек по имени Люкас Броновиц приходил за Ани каждую пятницу. В городе с почти шестисоттысячным населением найти Люкаса Броновица значило отыскать иголку в стоге сена.
***
Прошло два дня, а они не продвинулись ни на шаг. Наконец вернулась из отпуска соседка Ани по дому. Она рассказала, что очень часто в воскресные вечера видела, как молодой человек подвозил девушку, причем почти всегда на разных машинах. - На разных машинах? - Да, да. Меня это поразило. Поскольку я не думаю, чтобы он был достаточно богат и мог позволить себе роскошь менять машины каждую неделю, я предположила, что он берет их напрокат на время уик-энда. На улице Курт сказал: - Чтобы взять напрокат машину на уик-энд, надо внести залог в размере приблизительно тысячи марок. Не думаю, чтобы у нашего Люкаса была в конце каждой недели в кармане тысяча марок. Но для очистки совести придется обойти все пункты проката машин. Давай распределим работу. Встретившись вечером, Курт и Маннер поделились своими неудачами: во всех гаражах, где давались машины напрокат, имя Люкаса Броновица было неизвестно. Оставалось отправиться туда, где продавались подержанные машины. Поскольку Люкас менял их часто, можно было надеяться, что это довольно крупное предприятие. Маннеру с Посбергом понадобилось еще два дня, чтобы отыскать фирму, где Люкас Броновиц работал в отделе продажи подержанных машин. Обнаружил его Маннер. - Желаете машину? Если так, то вы правильно сделали, что пришли к нам сегодня: только что мы получили... Маннер сухо прервал молодого человека: - Не трудитесь, я не покупатель. Полиция. - Полиция? - Вы Броновиц Люкас? - Да. В чем дело? Журналист сделал вид, что справляется в бумагах, которые он вытащил из кармана. - Вы являетесь приятелем Ани Тиле? - Я ее жених. С ней что-нибудь случилось? - К несчастью... - Она... умерла? - Нет... Несчастный случай. Кажется, у нее сломана нога. Ее перевезли в больницу рядом с тем местом, где это произошло. - Значит, в Шметц? - Разумеется. - Спасибо. Я только предупрежу патрона и поеду туда. Пока Броновиц просил разрешения отлучиться, Маннер успел предупредить Посберга, что намерен следовать за человеком, которого наконец отыскал.
***
Маннер ехал за Броновицем на приличном расстоянии, чтобы не возбудить подозрений. Тот доехал до Шметца и остановил машину перед отелем "Линде". Теперь журналист знал, где прячется Ани Тиле. Он вошел в отель, попросил номер и поинтересовался, здесь ли Ани Тиле. Администратор заглянул в книгу и ответил отрицательно. Маннер так естественно разыграл удивление, что служащий сухо сказал: - Посмотрите сами! Маннер не заставил себя просить. Среди других постояльцев, занесенных в книгу, он заметил имя Аннелизы Тисен, чей возраст и инициалы совпадали с возрастом и инициалами беглянки. Не колеблясь, Маннер без стука открыл дверь номера и очутился лицом к лицу с Ани Тиле и Люкасом Броновицем, которые в изумлении уставились на него. Он вежливо поклонился: - Добрый вечер, фрейлейн Тиле. Броновиц отреагировал первым. - Я вас узнал! Это вы мне сказали, что с Ани что-то случилось! - Но с ней действительно кое-что произошло... - В самом деле? Что же? - Она дала ложные показания на суде. Это может привести ее прямо в тюрьму. Будучи явно не в курсе дела, Люкас пробормотал: - Что это еще за история? Ани разрыдалась. - Скажите честно, господин Броновиц, вас не удивило исчезновение вашей невесты и запрет писать ей на ее настоящее имя? - Она мне сказала, что после смерти своей подруги находится в состоянии нервной депрессии, и ей необходимо на какое-то время уехать. - К сожалению, должен констатировать, что и вас она обманула. Броновиц посмотрел на Ани. - Это правда? Она продолжала рыдать. Люкас повернулся к Маннеру. - Что это значит? - Присядьте, господин Броновиц, я вам все объясню... И Маннер посвятил его в историю предательства Ани. - Я думал, что вы любили свою подругу, фрейлейн Тиле, - обратился он к девушке. - Оказывая услугу тем, кто защищает ее убийцу, вы не только рискуете разорить газету, чья единственная вина в том, что она хочет отомстить за девушку, но сами наносите удар Катрин Бухбергер! Люкас спросил: - Ани, почему ты так поступила? - Они приехали ко мне в Штутгарт и предложили десять тысяч марок за то, чтобы я изменила свои показания... В течение часа они повторяли мне, что я должна была сказать... - Зачем ты это сделала? - Разве ты не понимаешь, Люкас? Десять тысяч марок! На эти деньги мы могли бы снять квартиру и пожениться! Люкас нахмурился. - Ты должна пойти к судье и признаться, что сказала неправду, - твердо сказал он. Ани в ужасе пробормотала: - Но... но он меня... посадит в... тюрьму... - Надеюсь, что нет. В любом случае, Ани, надо это сделать. Маннер счел нужным ее успокоить: - Не думаю, чтобы к вам отнеслись так строго, поскольку мы не подадим на вас жалобу, и наш адвокат будет просить суд о снисхождении. Вы можете взять отпуск на два-три дня, господин Броновиц? - Да, если это нужно. - Это необходимо. Вы останетесь здесь с вашей невестой до начала процесса. Накануне я приеду за вами. - Вы можете на меня положиться. Идя по коридору, Ганс Маннер весело насвистывал.

***
Понадобился специальный отряд полицейских, чтобы сдержать толпу любопытных, которые непременно хотели проникнуть во Дворец правосудия. Появление вдовы Лехнер никого не заинтересовало. Приход комиссара Оберхофера и бывшего инспектора Посберга, напротив, вызвал оживленные разговоры. Некоторые присутствующие сочли, что у комиссара мрачный вид. Это было действительно так, поскольку он только что имел беседу с судьей Грассом, обеспокоенным новым фактом, о котором упомянул Хельмайстер. Присутствовавший при разговоре адвокат Ламер также не скрывал недоумения. К тому же он хорошо знал Хирлинга и боялся его. Депутат Реслер остался дома и просил Грасса немедленно сообщить ему по телефону о результатах. Судья Хельмайстер занял свое место, окинув битком набитый зал грустным взглядом и сказал: - Предупреждаю присутствующих, что не потерплю ни малейшего беспорядка. Итак, сегодня должно быть вынесено решение. Поскольку защита утверждает, что в состоянии изменить неблагоприятное для нее мнение суда, я даю слово мэтру Хирлингу. Адвокат поднялся со своего места. - Прошу свидетеля Ани Тиле предстать перед судом. Судья послал за девушкой, а Оберхофер и мэтр Ламер переглянулись. Адвокат обвинения запротестовал: - Господин судья, не принято вновь заслушивать свидетеля, на основании показаний которого суд уже составил мнение. - Несомненно, мэтр Ламер, если только указанный свидетель, мучимый угрызениями совести, не признается, что дал ложные показания. Люди приподнимались, чтобы лучше увидеть Ани Тиле, которая шла по проходу с опущенной головой. Хельмайстер, понимая смятение девушки, заговорил с ней отеческим тоном: - Фрейлейн Тиле, мы здесь для того, чтобы постараться установить истину или, по крайней мере, как можно ближе подойти к ней. Если вы нам в этом поможете, вам нечего бояться. Вы понимаете меня? - Да, господин председатель. - Прошу вас, говорите громче. - Да, господин председатель. - Хорошо. Вы сами попросили, чтобы вас заслушали вновь? - Да, господин председатель. - Вы действовали по своему усмотрению, не поддаваясь ничьему влиянию, кроме своей совести? - Да, господин председатель. - Почему вы просили, чтобы вас вновь заслушали? - Чтобы попросить у вас прощения. По рядам пронесся гул. Хельмайстер постучал по столу молоточком. - Прошу тишины! Дождавшись, пока публика успокоится, он обратился к девушке: - Фрейлейн Тиле, я не совсем понимаю, что вы хотите сказать. - Я... я дала ложные показания. И она разрыдалась. - Успокойтесь, фрейлейн. Я думаю, что не боязнь наказания заставляет вас плакать, а угрызения совести. Надо много храбрости, чтобы поступить так, как поступаете вы в настоящий момент. Что вы хотите исправить в вашем предыдущем заявлении? - Инспектор Посберг говорил правду. Я действительно рассказала ему все, что он изложил суду. - Насколько я помню, различие между вашими показаниями и инспектора касалось социального положения возлюбленного Катрин Бухбергер. Инспектор Посберг утверждал, что вы ему сказали о молодом человеке из богатой семьи, а вы нас заверяли, что он рабочий. Так? - Да, господин председатель. - Итак, какова же истина? - Это сын богатых родителей. - Вам это сказала сама Катрин Бухбергер? - Да, господин председатель. Он должен был действовать чрезвычайно осторожно, чтобы родители согласились на этот брак. Катрин часто говорила, в каком красивом доме в Гейдельберге она будет жить, когда выйдет замуж. Она была так счастлива, господин председатель! Не думала она, что умрет от руки того, кого любила. - Не увлекайтесь, фрейлейн. Насколько мне известно, пока еще не доказано, что убийцей является тот человек, с которым встречалась Катрин Бухбергер. Хотя его молчание разоблачает его. Мэтр Ламер, меняют ли новые показания Ани Тиле точку зрения ваших клиентов в этом деле? - Никоим образом, господин председатель. Ничто не доказывает, что эта свидетельница сегодня правдивей, чем вчера. - Прекрасно. А что думает мэтр Хирлинг? - Господин председатель, будьте любезны спросить у фрейлейн Тиле, почему сразу же после дачи показаний она скрылась в Шметце в гостинице "Линде" под именем Аннелизы Тисен? Этот вопрос вызвал бурную реакцию зала. Хельмайстер должен был несколько раз постучать молоточком, чтобы восстановить спокойствие. - Кажется, вы забыли мои предупреждения... Мэтр Хирлинг, не будем начинать с другого конца. Фрейлейн Тиле, почему в прошлый раз вы дали ложные показания? - Потому что мне пообещали десять тысяч марок, если я изменю первоначальные показания. Она снова разрыдалась. - И... имея... деньги... я... я могла выйти замуж за моего жениха... - Прежде чем перед судом будет произнесено чье-либо имя, я хочу выразить презрение к тем, кто пользуется трудностями бедняков, чтобы толкать их на низкие поступки! Присутствующие зааплодировали, а Оберхоферу показалось, что воротничок рубашки стал меньше на несколько номеров. - Кто вам предложил деньги, фрейлейн Тиле? - Два господина, которые разговаривали со мной, когда я выходила с работы. В Штутгарте... Они мне сказали, что сразу же после дачи показаний я должна буду поселиться в удаленной гостинице под чужим именем, пока суд не вынесет окончательное решение. Они мне запретили переписываться с кем бы то ни было. Они не знали, что у меня есть жених... Хельмайстер прикрыл рот рукой, чтобы спрятать улыбку. - А теперь скажите нам, кто были эти два господина? - Я не знаю их имен. В этот момент Посберг наклонился к Маннеру и что-то сказал ему на ухо. Журналист утвердительно кивнул и вышел из зала. - Фрейлейн Тиле, я задам вам очень важный вопрос. Обращаю ваше внимание на тот факт, что от вашего ответа может зависеть честь одного или двух человек. Вы хорошо это понимаете, не правда ли? - Да, господин председатель. - Хорошо! В таком случае, если вы видите в зале этих людей, укажите на них. Но надо, чтобы вы были в этом совершенно уверены. - Да, господин председатель. Зал замер в ожидании решающего момента. - Пожалуйста, фрейлейн! Ани Тиле направилась прямо к Оберхоферу и указала на него: - Вот один из них. - А другой? - Второго здесь нет. - Прекрасно! Вам нечего больше добавить? - Нет, господин председатель. Разве только то, что мне стыдно за свой обман, и я прошу прощения у всех. - Вы можете идти. Комиссар Оберхофер, что вы думаете обо всем этом? Оберхофер храбрился. - Прекрасно подготовленный ход, господин председатель. Но вас, я уверен, он не введет в заблуждение. - Я в этом уверен гораздо меньше, чем вы, господин Оберхофер. Прошу вас объясниться. - Бывший инспектор Посберг, изгнанный из Гейдельберга судьей Грассом за насилие, которое он совершил над женщиной, находясь у нее дома, - поступок этот стоил ему работы, - смертельно зол на меня. А в его махинациях ему помогает журналист Ганс Маннер. - Если все, что вы говорите, - правда, то зачем бы ответчики просили своего главного свидетеля давать показания против них, а затем скрыться, чтобы эти показания, которые их обвиняли, остались неизменными? Думаю, вам надо придумать что-нибудь пооригинальнее, господин Оберхофер. Тот выкрикнул: - Все это сказки, господин председатель, и ничего больше! Хирлинг показал председателю какую-то фотографию. - Господин председатель, вот фотография из архива газеты "Фрайхайт". Спросите, пожалуйста, у фрейлейн Тиле, не узнает ли она человека, который вместе с Оберхофером ждал ее после работы? Хельмайстер бросил взгляд на фотографию и строго посмотрел на адвоката. - Если это шутка, мэтр... - Господин председатель, Ани Тиле - из Штутгарта, и я сомневаюсь, чтобы ее интересовала деятельность, которой занимается этот господин... - Ладно... Фрейлейн Тиле, подойдите, пожалуйста, сюда. Ани приблизилась. - Помните ли вы какую-нибудь деталь, которая позволяла бы узнать человека, сопровождавшего Оберхофера, когда вам были сделаны известные предложения? - Я плохо его рассмотрела. Шляпа была надвинута на глаза, а лицо укутано шарфом. Однако есть одна деталь, на которую я сразу не обратила внимания, но потом вспомнила о ней. У него левое ухо без мочки. При этих словах зал загудел. Хельмайстер рассердился. - Тихо! Или я попрошу освободить зал. Фрейлейн Тиле, пожалуйста, посмотрите на фотографию и скажите, узнаете ли вы этого человека? Судебный исполнитель взял фотографию и показал ее Ани. - Это он! - воскликнула она. Никто не пошевельнулся, ожидая реакции председателя, которому судебный исполнитель возвратил фотографию. Хельмайстер провел рукой по лбу и усталым голосом произнес: - Фрейлейн Тиле, вы только что узнали и тем самым обвинили в подкупе депутата Рудольфа Реслера. Журналисты устремились из зала к телефонам. Когда возбуждение немного улеглось, председатель объявил: - Весь этот процесс по обвинению в клевете больше не имеет смысла. Вы хотите что-то сказать, мэтр Ламер? - Господин председатель, так же как и все, кто пережил сейчас эти драматические минуты, я ошеломлен. Тем не менее я хочу сказать, что депутат Реслер не способен на такую низость. Наверняка произошла какая-то путаница. Я хочу верить в чистосердечность свидетеля, но он может ошибаться, и утверждаю: Рудольф Реслер не виноват в том, в чем его необдуманно, позвольте мне это подчеркнуть, обвиняют! В этот момент судебный исполнитель поднялся к председательскому креслу и наклонился к Хельмайстеру. - В чем дело, Мерлинг? Прошу меня извинить, мэтр Ламер... Слушаю вас, Мерлинг. Председатель внимательно выслушал Мерлинга и жестом отпустил его. - Сожалею, мэтр Ламер, но вы ошиблись. - Но, господин председатель... - Господин Рудольф Реслер только что покончил с собой. Увы, не думаю, что можно пожелать более искреннего признания. Оберхофер, вас я вынужден арестовать. Объявляю заседание закрытым.

***
Посберг, Ани Тиле, Ганс Маннер и Люкас Броновиц провели приятный вечер в обществе Ваделуиса и адвоката Хирлинга, а потом Курт и Маннер проводили жениха и невесту на ночной штутгартский поезд. Затем Посберг отправился к своему товарищу за чемоданом и возвратился в гостиницу, где его приняли в некотором роде как победителя. Сидя в номере, Курт с Маннером еще долго обсуждали последние события и поздравляли друг друга с удачей. - Мы победили, Реслер и Оберхофер уничтожены, - заметил Маннер. - Но все же до сих пор неизвестно, какой же негодяй убил Катрин Бухбергер? - Теперь, когда путь расчищен, я вплотную займусь этим. - Позвольте! Мы займемся. - Договорились! Курт проводил журналиста до двери, и только тут они заметили, что на улице идет проливной дождь. Маннер простонал: - Господи! У меня ни пальто, ни зонтика! - Хотите, я дам вам свой плащ? - Вы очень добры. Я принесу вам его завтра утром, около девяти. - Договорились... Спокойной ночи и спасибо за все!
***
На следующее утро Посберга разбудил телефонный звонок. - Алло? - Господин Посберг? Это Ваделиус, я звоню из своего кабинета. - Что случилось, господин Ваделиус? - Оберхофер мертв. - Что? - Его нашли мертвым в камере. Отравлен. Неизвестно, самоубийство это или ктото подкупил тюремщика. Во всяком случае, Оберхофер больше не заговорит.
***
Сидя у окна, Посберг задумчиво тарабанил пальцами по столу. Всего восемь дней назад он приехал в Гейдельберг, а сколько событий произошло! Он вновь нашел Элизабет и встретил своих старых товарищей, одного из которых уже нет в живых. И Оберхофер... Он считал себя таким неуязвимым, и вот... Да, события развиваются стремительно. Телефонный звонок оторвал Курта от мрачных мыслей. - Господин Посберг, вас вызывает Штутгарт. - Соединяйте. Алло? - Алло! Посберг? Это Хаген. Браво, старина! За одну неделю на вашем счету депутат и комиссар полиции, черт возьми! Разумеется, я не принимал всерьез ваши смехотворные разговоры об отставке. Вы числитесь в командировке. Я посылаю вам официальную бумагу. Вперед! Но все же поменьше трупов, а? И потом, разыщите мне убийцу Катрин Бухбергер, так как вы направлены в Гейдельберг с этой целью. Кстати, поговаривают о том, чтобы назначить вас старшим инспектором, если вам удастся схватить преступника... Ну, желаю удачи! Позванивайте мне время от времени. До свидания! Курт позвонил Эльзе Урцингер. - Алло! Эльзе? - О, Курт! Кажется, вы одержали полную победу. Не затем ли вы звоните, чтобы сказать, что пробил мой час и я стану жертвой вашей законной мести? - Нет, Эльзе... Я на вас не сержусь. Я знаю, что вас заставили это сделать. - Вы еще и великодушны? - Зачем шутить, Эльзе, вам совсем этого не хочется. - Это правда, Курт, мне не хочется шутить... совсем не хочется и, откровенно скажу, я сама себе противна. Но жить-то надо, а вы не можете себе представить, как это трудно... Зачем вы мне звоните, Курт? - Для того, чтобы сообщить, что не подам на вас в суд за клевету. К тому же теперь, когда Реслер и Оберхофер мертвы... - Оберхофер тоже? - Он отравился сегодня ночью в тюремной камере. Наступила пауза. Когда Эльзе снова заговорила, голос ее дрожал от волнения: - Теперь вы понимаете, Курт, почему я вынуждена была повиноваться? - Понимаю. Эльзе... Но теперь вас оставят в покое. - Курт, если я в свою очередь смогу однажды оказать вам услугу... - Вы можете сделать это уже сейчас, если хотите. - Конечно. Что бы вы хотели? - Позвоните Элизабет, скажите ей, что я вернулся в гостиницу "Танхаузер". Пусть позвонит мне около двух часов. - Положитесь на меня, Курт. Напрасно прождав Маннера, Посберг решил отправиться в редакцию. У входа в гостиницу на него чуть не налетел незнакомый молодой человек. - Инспектор Посберг? - Да. - Я репортер из "Фрайхайт". Меня прислал шеф. - В чем дело? - Ганс Маннер с серьезными травмами находится в больнице. Сегодня ночью его сбила машина.

***
В больнице Курту сказали, что Маннер еще под действием наркоза. Однако после настойчивых просьб (пришлось даже показать полицейское удостоверение) ему позволили пройти в палату. К счастью, жизнь Маннера была вне опасности. Он отделался двойным переломом правой ноги, правой плечевой кости и трех ребер. По мнению врача, журналист, услышав шум приближающейся машины, должно быть, попытался увернуться, что объясняет повреждения только правой стороны тела. - По вашему мнению, доктор, это похоже на покушение, не так ли? - спросил Курт. - Возможно. Ведь шофер с места скрылся. Хотя не исключен и случайный наезд. Эти автомобилисты носятся как угорелые... Впрочем, это тоже преступление, разве не так? - Да, конечно. Благодарю вас, доктор. Сидя около постели Маннера, Посберг мрачно размышлял. Сомнений нет, это покушение, к счастью, не удавшееся. Но почему Маннер? Понятно, если бы захотели рассчитаться с ним, с Куртом, но с журналистом?.. Оберхофера больше нет... Кто же взял на себя эти грязные обязанности? Эгон Хаусер? Он слишком нежен, слишком изыскан и слишком труслив. Вилли Эйхель? Слишком любезен и слишком легкомыслен. Эрих Грасс и Дагмар Кассель скорее займутся заговорами, тщательно продуманными махинациями... Значит, следовало допустить, что эти люди прибегли к услугам наемных убийц. Курт не заметил, что Маннер пришел в себя и смотрит на него. - Ну что, Шерлок Холмс, пришли, чтобы подготовить похороны? Посберг подскочил на стуле. - Маннер, черт побери! Как вы меня напугали! - А вы ждали, что я обращусь к вам не иначе как посредством вращающихся столов? - Да, у меня было такое опасение. - Я был близок к этому сегодня ночью, Посберг, очень близок. Если бы ударом меня не отбросило в канаву, где по мне было очень трудно проехать, я бы... - Вы думаете, вас хотели убить? - Нет. - Однако... - Нет, Посберг, не меня хотели убить, а вас! - Меня? - На мне был ваш плащ, я выходил из гостиницы, где вы остановились, мы с вами почти одного роста... К тому же они меня узнали, когда я обернулся. Я даже слышал, как кто-то крикнул: "Это не он!", но машина уже была рядом, они не могли затормозить. Придется вам с этим смириться: я спас вам жизнь, господин Курт Посберг, нечаянно, впрочем. Инспектор пожал журналисту здоровую руку. - Они не сложили оружия. Ну, что ж, они увидят, что и я не отступлю!
***
Вернувшись в гостиницу, Курт узнал, что его ожидает какая-то женщина. Он подумал об Элизабет и кинулся в лифт. Но это оказалась Эдда Грасс. - Вы? - удивленно спросил Посберг. - Понимаю ваше изумление, Курт... Согласитесь ли вы меня выслушать? - Конечно! Почему бы мне не сделать этого? - Потому что я жена человека, который пытался вас уничтожить. - Полноте! Что же происходит с уважаемым судьей? - Ему посоветовали просить другое назначение. Карьера мужа практически кончена. Если вы подадите в суд, его честь, наша честь будет навсегда запятнана... Курт, я здесь не ради мужа и даже не ради себя, - выйдя за Эриха замуж, я должна разделить его судьбу, - но ради Людвига и Йозефа, ради моих мальчиков, которые вам не причинили зла. Они не несут ответственности ни за то, что вы потеряли Элизабет, ни за то, что сделали их родители, чтобы попытаться помешать вам сунуть нос в их дела. - Эдда, знали ли вы о ловушке, которую мне подстроили с участием Реслера, Эльзе и вашего мужа? - Нет. Это все низости, которых, может быть, требует политика, но о которых уважающий себя супруг не говорит жене, чтобы не навлечь на себя ее презрение. А Эльзе... Эльзе ради денег готова на все. - Вы знаете, кто убил Катрин Бухбергер? - Не знаю, Курт, клянусь своими детьми! - Грасс никогда не упоминал об этой истории? - Нет. - Вы можете успокоиться, Эдда, я не подам в суд. Катрин убил не судья Грасс, а меня интересует только ее убийца. Прежде чем он успел воспротивиться, она схватила его руку и поцеловала. - Эдда, вы с ума сошли! - Я поцеловала вам руку, Курт. Не от себя, а от своих мальчиков. Они благодарят вас за то, что могут вступить в жизнь с незапятнанным именем. Курт был растроган. - Эдда, я рад, что вы пришли. Из всех вы единственная, кого не испортили деньги и власть. Она улыбнулась. - В тот вечер, когда вы, Курт, вошли в гостиную Эльзе, я сразу почувствовала, что вот-вот произойдет катастрофа. И остальные тоже поняли. Я видела это по их лицам. Мой муж, Вилли Эйхель, Эгон Хаусер, Эмиль Эйдлер, Дагмар Кассель и Реслер смотрели на вас, как будто вы прилетели с другой планеты. Я видела их страх, который они старались скрыть за иронией или притворной любезностью. Мой муж попытался отговорить вас от ваших намерений. Неудача повергла его в сильное раздражение и обеспокоила. Возможно, вы не поверите, но я была почти счастлива! - Мы, наверное, больше не увидимся, Эдда. Позвольте пожелать вам счастья... Она грустно усмехнулась. - Счастья, Курт? Как же вы наивны... Визит Эдды немного смягчил ту ненависть, которую Курт питал по отношению к остальным. В конце концов, каждый из них в отдельности, может быть, не так уж плох. Но эти люди жаждали повелевать все большим числом людей, ворочать все большим количеством дел, накапливать все больше денег. Это стремление убивало в них все человеческое. И они искренне возмущались, что Посберг докучает им с какой-то Катрин Бухбергер, убитой своим возлюбленным. Однако ни у кого из тех людей, кого он знал, не было взрослого сына. Поэтому оставался единственный путь: установить, в каких семьях высшего общества есть сыновья в возрасте от двадцати до двадцати шести лет, а затем выяснить, что каждый из них делал в тот день, когда было совершено убийство. Курт вздохнул. Эта задача требовала больших усилий. Он охотно возложил бы ее на местную полицию, а сам вмешался бы в решительный момент, но переложить всю черную работу на плечи других было бы несправедливо. Следовательно, Курт должен заняться этим сам. Посберг отправился на Бергфридхоф, где, как он знал, похоронили Катрин. У ворот кладбища он столкнулся с Эгоном Хаусером. - Что, навел чистоту? - с ненавистью спросил Эгон. - Кто же виноват, что вы слишком уж напачкали? - А в чем ты мог упрекнуть Реслера? - Не я, Эгон, а его совесть кое в чем его упрекала... Но я удивлен, что встретил тебя здесь. - Успокойся, я не пришел, движимый угрызениями совести. У меня тоже есть дорогие мне умершие, не в обиду тебе будь сказано. За что ты ненавидишь нас, Посберг? Курт промолчал. - Идеалу не всегда служат с помощью средств, отвечающих нормам ханжеской порядочности. Подумать только, Реслер, Оберхофер, Грасс - эти люди потеряны из-за... - Не начинай опять, Хаусер! - Несчастный слепец, когда ты, наконец, решишься раскрыть глаза? - О чем ты говоришь? - Если ты мужчина, то когда-нибудь поступишь так же, как Реслер, в надежде спастись от угрызений совести. Прощай. Курт смотрел вслед удаляющемуся Хаусеру. Какова была эта правда, которую он не посмел высказать? Посберг не сомневался в его искренности. За десять лет работы в полиции он научился с первых слов распознавать ложь. Может быть, Хаусер хотел намекнуть на Элизабет? Почему? Только для того, чтобы оскорбить того, кто ее любит? Не смея себе в этом признаться, Курт почувствовал, как им овладевает смутный страх.

*** Элизабет позвонила ровно в два часа. - Курт? - Да. Элизабет... - Курт, ты можешь прийти к нашей скамейке? Я отправляюсь туда немедленно. - Договорились. Он в недоумении повесил трубку. Элизабет казалась очень встревоженной. Что все это могло означать? Через полчаса они встретились в Штюкартене. Прежде чем Курт успел открыть рот, Элизабет схватила его за руки и сказала: - Курт, умоляю тебя, уходи! - Как? Сначала ты просишь меня прийти, а потом требуешь, чтобы я ушел? - Да нет же! Ты должен уехать из Гейдельберга, и как можно скорей! - Почему? - Потому что здесь ты рискуешь жизнью! - Ты в курсе того, что произошло сегодня ночью? - Нет. Что случилось? - Моему другу Гансу Маннеру пришла в голову скверная мысль позаимствовать мой плащ. Сейчас он в больнице. - Как это произошло? - Его приняли за меня и пытались убить. - Боже мой! - Твой муж был дома этой ночью? - Не знаю... У нас отдельные спальни, и я не слежу за его приходами и уходами. - Элизабет, а почему ты решила, что моя жизнь в опасности? - У меня сложилось такое впечатление... Обрывки случайно услышанных телефонных разговоров... Замечания, высказанные в моем присутствии коллегами Вилли. Курт, будь благоразумным, уезжай! Моя жизнь не удалась, но единственная радость, за которую я цепляюсь, которая помогает мне жить - это мысль, что ты существуешь... - Бог свидетель, Элизабет. Я не хотел бы причинять тебе боль, однако я здесь не только ради тебя. Есть и другая, которая не станет возражать, если я оставлю ее, но которую я не смогу оставить именно из-за этого.
***
Возвращаясь в город, Посберг обратил внимание на выведенное огромными буквами имя "Хохмайер" на гигантском щите с рекламой какого-то стирального порошка. Почему это имя ему знакомо? Курт попытался вспомнить. Нет, в самом деле он не знал никого по имени Хохмайер. И тут в памяти всплыла клиника Шюрера. Конечно же, массажист Вольфганг Хохмайер! Его жена Эльфрида, знавшая Катрин, должна была вернуться из Шварцвальде. Посберг вскочил в такси и отправился на Хебельштрассе, 127.
***
Эльфрида Хохмайер оказалась бесцветной женщиной, ни уродливой, ни красивой. Несмотря на свою молодость, она выглядела изнуренной, увядшей. Приняв Курта за коммивояжера, фрау Хохмайер через приоткрытую дверь сказала, что ей ничего не надо. - Простите, фрау Хохмайер, но вы ошиблись. Я пришел от имени вашего мужа. - С Вольфгангом что-нибудь случилось? В ее голосе Курт, однако, не уловил ни малейшего беспокойства. - Нет, фрау Хохмайер, с ним все в порядке. Муж не рассказывал вам о моем визите в клинику Шюрера, когда вы находились в Шварцвальде? - Нет... А по какому поводу вы приходили? - По поводу Катрин Бухбергер. На глазах фрау Хохмайер выступили слезы. - Кто вы? - Инспектор Посберг. - Ах, да! Я читала в газете... Входите, пожалуйста. Обстановка комнаты, где они расположились, оставляла впечатление безнадежной посредственности. На стенах - фотографии каких-то чемпионов. Видя, что Курт с некоторым удивлением осматривается, Эльфрида Хохмайер со слабой улыбкой пояснила: - Это кумиры моего мужа. Итак, я слушаю вас, господин инспектор. - Вы были подругой Катрин Бухбергер? - Да... думаю, ее лучшей подругой. Недели не проходило, чтобы Катрин не зашла пополдничать со мной или провести вечер. Мы познакомились в консерватории. Она была гораздо способнее меня. Я с трудом переносила неудачи и однажды, решив покончить с музыкой, вышла замуж за Хохмайера. Одна из ошибок, за которые женщина расплачивается всю жизнь... Визиты Катрин позволяли мне ненадолго возвращаться в атмосферу, которая так долго была для нас общей. Если Вольфганга не было дома, мы музицировали... Эти послеобеденные часы, эти вечера позволяли мне переносить все остальное... все остальное. Теперь, когда Катрин больше нет... Эльфрида Хохмайер заплакала. Посберг подождал, пока женщина немного успокоится, и спросил: - Катрин доверяла вам, не так ли? - У нас не было секретов друг от друга. - Даже в том, что касалось личной жизни? - Особенно в том, что касалось личной жизни. - В таком случае вы были в курсе ее романа? - Ее любви. Катрин была славной, честной девушкой. Она всей душой верила, что встретит прекрасного принца. И вот однажды, примерно год назад, Катрин пришла очень возбужденная. В тот вечер у Эгона Хаусера, ее учителя, она познакомилась с мужчиной, который попросил разрешения ее проводить... - С мужчиной или с молодым человеком? - перебил ее инспектор. Женщина с удивлением посмотрела на него. - Он был гораздо старше Катрин... Посберг не верил собственным ушам. - Позвольте, фрау Хохмайер, но Ани Тиле утверждает, что, по словам Катрин, она любила молодого человека из хорошего общества, чья семья была бы против их брака. Эльфрида Хохмайер улыбнулась. - Я знала о существовании Ани Тиле. Катрин собиралась как-нибудь привести ее ко мне, но это ей не удалось, потому что Ани помолвлена и все свободное время, естественно, проводит со своим женихом. Она была для Катрин приятельницей, но не другом, поэтому Катрин не считала нужным открыть ей правду. - Правду? О чем? - О том, что ее возлюбленный, вернее, любовник, женат. Женат! Это совершенно меняло дело. Женатый человек знает, что у него будет незаконнорожденный ребенок, и не хочет или не может развестись. На что решится соблазнитель, если он человек известный, чья карьера может быть навсегда уничтожена такой историей? Не логично ли, что он прибегнет к радикальному решению - убийству? Еще раньше, чем задать следующий вопрос фрау Хохмайер, Курт уже знал, что убийца, которого он ищет, - Вилли Эйхель, муж Элизабет. - Фрау Хохмайер, вы знаете имя отца ребенка, которого носила ваша подруга? - Если бы даже и знала, то вряд ли сказала бы об этом полиции. - Почему же? - Катрин так его любила... - Ну хорошо, - вздохнул Курт. - Но хоть как-то она его называла в своих рассказах? - Карлхен. Посберг растерянно повторил: - Карлхен? - Да... У Эгона Хаусера этот человек представился Катрин как Карл Вагнер. Но это не настоящее его имя. Катрин вскоре узнала об этом, хотя он и не догадывался. Она продолжала называть его Карлхен для забавы. Только однажды Катрин мне проговорилась, назвав его... - Вилли? - Так вы знали? - изумилась женщина. Волна радости захлестнула Курта. - Но к чему эта выдумка о молодом человеке? - Вилли сказал Катрин, что если об их связи станет известно в городе, его карьера будет кончена. Вот она и пыталась замаскировать свой роман... Нелепо, правда?

***
Возвращаясь пешком в гостиницу, Посберг решил, что завтра с двумя полицейскими явится в дом к Вилли Эйхелю и предъявит ему ордер на арест по обвинению в убийстве Катрин Бухбергер. Тот, конечно, будет все отрицать, и придется серьезно поработать с Фридой, Эльзе, с судьей Грассом и с Эгоном Хаусером. Кто-нибудь из них обязательно сдастся. Да и Эдда, наверное, поможет разоблачить Вилли. Она не станет защищать преступника. Итак, с самого начала вся банда знала тайну Вилли. Доверился ли он им? Заставили ли его признаться? Впрочем, это не имеет значения. Важно, что все эти люди, презирая законы, договорились спасти Вилли от правосудия. Одна Элизабет, очевидно, ничего не знала о заговоре. Оказавшись на Камертштрассе перед аптекой Фриды, Посберг, хотя и не имел такого намерения, зашел к ней. - Зачем вы пришли сюда, Курт Посберг? Фрида казалась постаревшей на десять лет. - Повидать вас, Фрида. - А у меня нет желания вас видеть. Уходите! - Фрида... - Я запрещаю вам говорить со мной так фамильярно, господин Посберг! Между вами и мной не может быть ничего общего, даже воспоминаний. Я вас презираю! Инспектор был готов к самому холодному приему, но все же такая неприкрытая ненависть его обескуражила. - Послушайте, Фрида... - Что он-то вам сделал? - Да кто? - Рудольф! Посберг смотрел на нее с изумлением. Возможно ли, что... - Да, я любила его! Я его всегда любила! Смешно, да? Некрасивая Фрида, лишенная обаяния и изящества, любила красивого, блестящего Рудольфа Реслера! Ну и что? Разве у меня нет права любить того, кого хочу? Хоть судьба и была несправедлива ко мне, у меня есть сердце, господин Посберг! Из-за Рудольфа я не выходила замуж. Мне казалось, что это будет изменой. Я следила за его карьерой. Я бы отдала все, что у меня есть, чтобы увидеть его на вершине... А вы убили его. Не возражайте, господин Посберг, вы его убили! Это ваша рука держала пистолет, дуло которого он направил себе в рот... А мне, что мне теперь остается? Потрясенный ее признанием, Посберг спросил: - Фрида... Рудольф знал о вашей любви? - Вы с ума сошли? У него было чувство юмора... - Зато у вас нет чувства долга, Фрида. - Что вы имеете в виду? - Защищая Вилли Эйхеля, убийцу Катрин Бухбергер, вы поступили против правды, вы предали справедливость. Она зло усмехнулась. - Вилли - убийца Катрин Бухбергер? Вы дурак, Посберг!
***
По дороге в гостиницу Курт размышлял о том, почему Фрида назвала его дураком, да еще с выражением злой радости в глазах. Неужели убийца не Вилли Эйхель, а ктонибудь другой? Однако как же его знакомство с Катрин у Хаусера, желание скрыть свое имя, а главное - его молчание? После ужина Курту позвонила Эльзе Урцингер. - Курт? Я обещала, если представится случай, постараться хоть немножко отплатить вам за то, что вы сделали для меня. Кажется, этот момент наступил. Думаю, я в состоянии вам помочь. - Помочь? В чем? - Это касается смерти Катрин Бухбергер. - А! - Я решила сказать вам правду. - В самом деле? - Да, Курт. - Боюсь, вы опоздали, Эльзе. Представьте себе, эта правда мне известна. - Ах! Ну что ж, тогда, может быть, вас интересуют некоторые недостающие детали? - Хорошо. Где мы встретимся? - У меня, если, конечно, последний визит не оставил у вас чересчур плохих воспоминаний. Курт подумал о несчастном случае, жертвой которого по ошибке стал Маннер. - Извините меня, Эльзе, но, чтобы дожить до старости, полицейский должен быть очень осторожным. Так что я буду ждать вас в гостинице. - Нет, меня там могут увидеть и догадаться о цели моего визита, а мне бы этого не хотелось. - Тогда во "Флюгере", в последнем зале. - Договорились. Я буду там ровно в девять. Бедная Эльзе! Несмотря на свою любовь к Вилли Эйхелю, она пыталась спастись, пока еще не поздно. Курт ни минуты не сомневался, что Эльзе его предаст и предоставит любые доказательства, которые помогут разоблачить убийцу Катрин.

***
Когда официант обслужил их, Эльзе начала разговор: - Курт, вы сказали, что знаете правду... Так вы знаете, кто убил Катрин Бухбергер? - Да. - И вас это не смущает? - Напротив, я испытываю некоторое удовлетворение. Эльзе в изумлении посмотрела на него. - Курт! Невозможно, чтобы вы до такой степени переменились. - В чем же это я переменился? Я никогда, знаете, особенно не любил Вилли! - Вилли? Вы думаете, что Вилли... - Прошу вас, Эльзе... Я знаю о ваших чувствах к Эйхелю, но не пытайтесь его оправдать. - Курт, со времени вашего возвращения в Гейдельберг вы натворили много глупостей, и у меня сложилось впечатление, что вы собираетесь продолжать в том же духе. - Скажите, Эльзе, вы принимаете меня за дурака? - Нет, за человека, ослепленного ненавистью. Приехав в Гейдельберг, вы желали, чтобы преступником был Вилли Эйхель. Вы могли бы тогда забрать у него Элизабет. Я ошибаюсь? - Давайте прекратим эту действующую на нервы игру. Вы знали, что Вилли был любовником Катрин Бухбергер? - Да. Я из-за этого очень страдала. - Вы знали также, что она ждет ребенка от него? - Да. - Вилли вовсе не собирался разводиться, чтобы жениться на ней, как бедная девочка воображала, не так ли? - Нет, собирался. Теперь был потрясен Курт. - Вилли собирался развестись и жениться на Катрин Бухбергер? - Да. - Помилуйте! Если он хотел на ней жениться, зачем бы он стал ее душить? - Но это не он ее задушил, Курт! - Вот-те на! А кто же тогда? - Элизабет. Сначала он подумал, что это глупая шутка. - И для того, чтобы сказать это, вы назначили мне свидание? - Я понимаю ваше смятение, Курт. - Речь идет не о смятении, Эльзе. Вы думаете, что я могу хоть на минуту поверить в эту глупость? - Курт, когда вы, наконец, решитесь понять, что над вами смеются с самого начала этой истории? - Хватит! Замолчите! В порыве негодования Курт повысил голос, и их соседи повернули головы, думая, что это обычная ссора между влюбленными. - Это нелепо! Элизабет не способна нанести вред кому бы то ни было. - У вас короткая память... - Нет. Но тогда она боялась бедности. - Этот страх не покинул ее, Курт. - Не понимаю. Она богата... - Она богата, но если бы Вилли с ней развелся, она перестала бы быть богатой. - Насколько я знаю, это Вилли отказывается возвратить ей свободу. - Это ложь, Курт. Именно она не хочет слышать о разводе. - Почему? - Потому что Элизабет по-прежнему любит Вилли, как любила его десять лет назад. Посбергу показалось, что он слышит злой шепот Фриды: "Вилли - убийца Катрин Бухбергер? Вы дурак..." Слово "дурак" звенело в его голове, как колокол. Почти побежденный, Курт пробормотал: - Но зачем ей понадобилось играть со мной эту комедию? - Чтобы удалить вас от себя. Притворяясь, что вернулась к вам, она в действительности удаляла полицейского. - Ваши предположения просто чудовищны! - Я должна идти до конца, Курт. Вы считали нас своими врагами, тогда как мы все любили вас, кроме, может быть Эгона, который не мог простить вам, что вы не принимаете его всерьез... Мы использовали все, чтобы убедить вас уехать, потому что чувствовали, что из всех полицейских вы один способны открыть правду. Мы хотели помочь вам избежать страшного разочарования и в то же время защитить себя. С женой, обвиненной в убийстве, карьера Вилли была бы уничтожена. - Вы все были в курсе дела? Эльзе Урцингер пожала плечами. - Все знали, что у Вилли роман, но, кроме Элизабет и меня, никто не знал, о ком идет речь. Когда драма произошла, Вилли собрал нас, чтобы рассказать правду. Он умолял нас пощадить Элизабет, потому что, в конце концов, это была его вина. Посберг еле слышно прошептал: - Уходите, Эльзе... Она встала в нерешительности. - Прощайте, Курт... Постарайтесь не думать обо мне слишком плохо. Вы надеялись обрести молодость и все начать сначала. Увы, это невозможно. Расплатившись, Курт тяжело поднялся. Официант с беспокойством следил за ним. - Господин плохо себя чувствует? Курт сделал неопределенный жест. - Вызвать для вас такси? - Нет, спасибо.

***
Из гостиницы Посберг позвонил Эрвину Хагену. Придя в бешенство от того, что его разбудили, комиссар рявкнул: - Хаген у телефона! Кто это, черт побери? - Это Посберг, господин комиссар. - Какого черта вы звоните так поздно? - Господин комиссар... - Да говорите же, боже мой! Нашли убийцу? - Да. - Тогда я вас прощаю за то, что вы нарушили мой сон. Вы арестовали его? - Нет. - Почему? - Потому что я не могу. - Не можете? Что вы плетете? - Я не могу... Пришлите кого-нибудь другого... - Вы что, с ума сошли, Посберг? Это ваше дело. В тот момент, когда вы достигли цели, вы собираетесь все передать другому, который пожнет плоды вашей работы? Вы что, забыли, что я сказал? Вас ждет награда - чин старшего инспектора. - Мне это безразлично. Я подаю в отставку... - Опять? Да что с вами, черт возьми? Вы пьяны, Посберг? - Нет, я не пьян, а несчастен, господин комиссар, до смерти несчастен... Наступила тишина, затем Хаген спокойно осведомился: - Имя убийцы, Курт? - Элизабет Эйхель, чей муж был любовником Катрин Бухбергер. Убийство из ревности... - Понятно... Посберг, я принимаю вашу отставку и пришлю Манфреда Рейтера завтра же утром, чтобы он сменил вас.
***
Всю ночь Посберг вновь и вновь переживал случившееся. Утром он отправился в больницу к Маннеру. Журналист встретил его с улыбкой. - Ну, старина, и вид у вас! Вы что, всю ночь кутили? - Я не сомкнул глаз... Маннер, почувствовав, в каком настроении пребывает его приятель, сменил тон: - Что случилось, Курт? - Я пришел с вами проститься. - Вы уезжаете? - Да. - Не закончив следствия? - Оно закончено. - Значит, вам известен убийца Катрин? - Известен. - И вы можете его арестовать? - Могу. - Когда вы произведете арест? - Не я, а мой коллега из штутгартской полиции. Он должен приехать часам к двенадцати. - А по каким причинам вы оставляете всю славу другому? - Потому что речь идет о Элизабет Эйхель. - А...
***
Сидя в своем номере, Посберг курил сигарету за сигаретой. Он пребывал в мрачном оцепенении, отупляя свое сознание одними и теми же без конца повторяемыми фразами. Когда зазвонил телефон, Курт снял трубку, не отдавая себе в этом отчета. - Алло! - Это ты, Курт? Он должен был приготовиться к ее звонку, но, как ни странно, не подумал об этом. - Курт, почему ты не отвечаешь? Посберг осторожно положил трубку на рычаг. Телефон опять зазвонил. Инспектор представил себе Элизабет в замешательстве, может быть, обеспокоенную, спрашивающую себя, почему тот, которым она до сих пор так легко управляла, вдруг отказывается повиноваться. Он испытывал горькое наслаждение при мысли о том, как растет страх в сердце этой женщины, которую он ненавидел, все еще продолжая любить. Не так просто избавиться от любви, которая столь долго живет в твоем сердце. В дверь номера постучали. Курт крикнул: - Войдите! На пороге появилась Элизабет. Увидев ее, он подался назад. - Ты? - Я забеспокоилась, почему ты не отвечаешь... Испугалась, не случилось ли чего с тобой. В чем дело, Курт? - В чем дело? Ты не догадываешься? - Честное слово, нет... Он восхищался ее хладнокровием. - Я уезжаю, следствие закончено. - Уезжаешь? - Разве ты не этого хотела? - Да, конечно. Но неужели ты собирался уехать, ничего не сказав мне? Не попрощавшись? - Да. Элизабет казалась растерянной. - Но почему, Курт? - Присядь, Элизабет. Она повиновалась, не сводя с него глаз. - Элизабет, ты по-прежнему любишь мужа? - Ты прекрасно знаешь, что я никогда не любила Вилли. Он никогда не был хорошим мужем, изменяя мне на каждом шагу. - С Катрин Бухбергер, например? - Нет. С чего ты взял? Курт сжал кулаки. - Вилли был отцом ребенка, которого ждала Катрин. - В конце концов, меня не так уж это удивляет. Я привыкла к его изменам. Меня это больше не трогает... По выражению лица Элизабет Посберг понял, что она осознала, какие последствия влекла за собой эта новость. - Курт... То, что Вилли был любовником этой девушки, не значит, что... что это... это он... - Что он ее убил? Она кивнула. - Нет, успокойся, убийца не он. Элизабет с облегчением вздохнула. - Ах! Ты меня успокоил. Боже мой, как я испугалась! Но почему ты так уверен, что Вилли не совершал этого преступления? - Потому что я знаю преступника. - Не может быть! Тебе удалось его найти? - Да. - И кто же это? - Ты. Она недоверчиво смотрела на него. - Это не тема для шуток, Курт. - Я не шучу. - Ты не... Ты хочешь сказать... Ты думаешь, будто я убила эту девушку? - Да, Элизабет. - Но, господи... Кто подсказал тебе подобную мысль? Что могло заставить меня совершить такой чудовищный поступок? - Чувство, которое ты испытываешь к Вилли, страх, что другая отнимет его у тебя... - Если бы я стала убивать всех женщин, в которых влюблялся мой муж на более или менее продолжительное время, я была бы самой великой преступницей нашего времени! Мой бедный Курт, не ревность ли толкает тебя к подобному заключению? Я повторяю еще раз, что не испытываю никаких чувств к Вилли уже в течение многих лет. Его измены мне безразличны. Я желала только одного: чтобы он настолько увлекся однажды, что захотел бы развестись. Стать убийцей из любви к Вилли Эйхелю! Это было бы забавно! - Когда-то ты была плохой актрисой, Элизабет. Должен сказать, с тех пор ты сделала успехи. - Хватит, Курт. Ты оскорбляешь меня! Элизабет направилась к двери. Прежде чем выйти, она сказала: - Жизнь очень странная вещь, Курт... Она нас разъединила, и теперь, когда мы нашли друг друга, вновь разлучает. - Вместо того чтобы пытаться дурачить меня, возвращайся лучше домой, складывай чемоданы и удирай. - Куда? - Туда, где тебя не найдут. - Но почему? - Потому что до конца дня ты будешь арестована. - Какое это имеет значение, если я потеряла тебя? Курт слушал ее удаляющиеся по коридору шаги, ощущая в сердце пустоту. Когда они затихли, он бросился на кровать, чтобы выплакать свое горе. Его вывел из забытья громкий стук в дверь. Курт вскочил, взглянул на часы, которые показывали час дня, и, открыв дверь, увидел перед собой Эрвина Хагена. - Чем вы занимаетесь, Посберг? Я стучу уже целый час. - Я... я дремал... - Не люблю полицейских, которые спят днем. - Господин комиссар, как получилось... - Что я оказался здесь? Я побоялся, что у Рейтера не хватит ловкости. В путь!

***
Комиссар потребовал, чтобы к ним вышел Вилли Эйхель. Дожидаясь хозяина дома в роскошной гостиной, Курт не мог справиться с волнением. Через несколько минут в дверях появился Вилли. Еще до того как Хаген раскрыл рот, он обратился к Посбергу: - Эльзе рассказала мне, какое горькое признание она сочла себя обязанной сделать. И, судя по присутствию здесь этого господина, ты не стал молчать? - Господин Эйхель, - перебил его Хаген, - вы понимаете, что я не могу тратить время на выслушивание объяснений между Посбергом и вами. Вилли поклонился. - Простите. Но поймите мое положение... - Я очень хорошо понимаю его, будьте уверены. Судя по всему, вам известна причина нашего визита? - Увы! - Мы пришли, чтобы именем закона арестовать человека, который совершил убийство Катрин Бухбергер. Вилли опустился в кресло. - Это должно было случиться, - пробормотал он. - Это должно было случиться... Комиссар приблизился к нему и похлопал по плечу. - Будьте мужественны. Это тяжелый, очень тяжелый момент, но ничто и никто не поможет вам избежать этого. Вилли поднялся. - Спасибо, комиссар. Сейчас я приведу мою несчастную жену. Но вначале я бы хотел сказать вам, что все случилось по моей вине. Мы с Элизабет не ладили друг с другом. Очень скоро я приобрел грустную привычку искать вне дома то, чего не находил в нем. К тому же я сердился на жену за то, что она не родила мне ребенка. И когда Катрин сказала мне, что станет матерью, мое решение было однозначным. Я сообщил Элизабет о своем намерении развестись. Она это плохо восприняла... Ну, а остальное вы знаете. - Нет, как раз не знаем, и рассчитываем, что фрау Эйхель нам об этом расскажет. Чем скорее мы с этим покончим, тем будет лучше для всех. Пожалуйста, пригласите вашу жену. Вилли молча вышел и вскоре вернулся с Элизабет. Она сразу же обратилась к Хагену, указав на Курта: - Это он вас привел? - Нет, фрау Эйхель, логика. Элизабет слегка пожала плечами. - Ваша логика? Она перевела взгляд на Посберга. - О, Курт... Возможно ли, что ты... Комиссар решил положить конец этой сцене. - Фрау Эйхель, вы подозреваетесь в убийстве Катрин Бухбергер. - Я никогда не видела Катрин Бухбергер. Элизабет отвечала Хагену, глядя Посбергу в глаза. Курт смущенно отвернулся. Вилли обнял жену за плечи. - Умоляю тебя, Элизабет... Ты поступишь разумнее, если признаешься. Она брезгливо дернула плечом. - Замолчи, Вилли! - Фрау Эйхель, в день убийства вы находились в Штутгарте? - продолжал комиссар. - Нет. - Однако вас там видели. - Это ошибка. Этот день я провела за городом. - Кто-нибудь это может подтвердить? - Не думаю. - Жаль... Итак, фрау Эйхель, вы, ревнуя мужа к женщине, на которой он хотел жениться... Элизабет повернулась к Вилли. - Ты хотел на ней жениться? Это правда? - Но, Элизабет, ты же прекрасно знаешь... Мы достаточно долго спорили об этом... - Мы об этом спорили? Она посмотрела на мужа и как бы себе самой сказала: - Значит, это ты... ты меня отправляешь в тюрьму... Ты, Вилли... И Курт тебе верит! Элизабет, горько усмехнувшись, повернулась к Хагену: - Курт уверял, что любит меня, и в то же время поверил обвинениям моего мужа... Почему? - Фрау Эйхель, я не психолог. Вы признаетесь, что убили Катрин Бухбергер, да или нет? - Да. - В таком случае я вынужден арестовать вас по обвинению в умышленном убийстве. Посберг попытался вставить слово, но Хаген закричал: - Молчите! Фрау Эйхель, у вас есть пять минут, чтобы собраться. - Господин Посберг был так любезен, что предупредил меня. Я готова. Комиссар метнул на Курта недовольный взгляд. - Фрау Эйхель, идите за вещами. Элизабет собиралась выйти из комнаты, когда Хаген окликнул ее: - Одну минутку... Кое-что в этой истории мне не нравится. Например, зачем Эльзе Урцингер понадобилось раскрывать глаза инспектору Посбергу на фрау Эйхель, в то время как он, по его собственному признанию, не питал ни малейшего подозрения на ее счет? Вы не находите, что это любопытно, господин Эйхель? - Эльзе давно любит меня, все знают об этом. И она испугалась, когда узнала, что я - главный подозреваемый. - Испугалась? Чего? - Наверное, Эльзе подумала, что я отреагирую так же, как и Реслер. - У вас были причины для такого поступка? - Да. Хотя бы боязнь скандала, который уничтожил бы мою политическую карьеру. - А арест вашей жены не повредит вашей карьере? - Да, по всей вероятности, но справедливость прежде всего, не так ли? Я должен показывать пример... - Очень хорошо, господин Эйхель, очень хорошо... Если бы все имели такое чувство ответственности, как вы! Господин Эйхель, вы будете смеяться, но я выстроил собственную теорию, согласно которой убийцей оказываетесь вы. - Я?! - Да, вы. Представьте себе, размышляя о странном откровении фрау Урцингер, мотивы которого мне по-прежнему не ясны, я подумал: а что если господин Эйхель, которому Катрин Бухбергер послужила забавой, как и многие до нее, боясь возможного шантажа, убил свою любовницу? Это был бы самый опасный шантаж - ребенком, представляете? Женщина, которая бы приходила с вашим ребенком на руках на ваши публичные выступления, а? Так вот, господин Эйхель, охваченный паникой убил Катрин Бухбергер... Но этим воспользовалась Эльзе Урцингер. Она потребовала, чтобы вы развелись и женились на ней. Но в вашем кругу, господин Эйхель, развод считается дурным тоном. Однако, если супруга обвиняется в преступлении, это другое дело... В таком случае вас не только не будут упрекать в разводе... Побледневший Вилли Эйхель облизнул губы. - Предупреждаю вас, комиссар, что если вы собираетесь воспользоваться моим положением и посмеяться надо мной... - Вовсе нет, вовсе нет... Я просто хочу вам показать, как можно вполне чистосердечно заблуждаться. Заметьте, однако, что мое умозаключение возникло не на пустом месте. Оно опиралось, например, на тот факт, что в противоположность вашим утверждениям в день убийства вы не появились во Дворце правосудия в Манхайме, и процесс, на котором вы должны были выступать, перенесли... Внезапно изменив тон, Хаген загремел: - Где вы были, когда ваш противник и ваш клиент ждали вас? Вы были в Штутгарте. Это вы убили свою любовницу, которая не хотела внять доводам рассудка! К тому же добавлю, что это неправда, будто фрау Эйхель видели в Штутгарте. Эльзе Урцингер и вы думали одурачить Посберга, и он с моего разрешения разыграл всю эту комедию, - вы его простите за это, фрау Эйхель, - которая позволила разоблачить вас! Курт ничего не понимал, но заверение шефа, что его обвинение против Элизабет было ловушкой, заставило восхищаться хитростью Хагена. Вилли Эйхель попятился к двери, невнятно бормоча: - Не знаю... что вы там говорите... вы лжете... это ложь... Но Хаген окончательно добил его: - Я забыл вам сказать, Эйхель, что я лично допросил Эльзе Урцингер до того, как отправиться к вам, и она во всем призналась. Наступила мучительная пауза. Чувствовалось, что Вилли колеблется. Курт, зная, что у комиссара нет ни одного доказательства, готов был кричать от отчаяния. Надо, чтобы Эйхель признался. Надо! Надо! Под устремленными на него взглядами Вилли растерялся. - Я всегда думал, что Эльзе дура... Хорошо, я признаюсь. Катрин мне угрожала... Я хотел заставить ее замолчать, я слишком сильно сжал... Я доверился Эльзе... Это она рассказала нашим друзьям о лжепреступлении моей жены. Все ей поверили, но в присутствии Элизабет делали вид, что ничего не знают... Посберг не понял того, что все они были искренни... Они верили в виновность Элизабет... Элизабет бросилась Курту на грудь. - Курт, прости меня! Я усомнилась в тебе... В твоей любви ко мне... Инспектор покраснел до ушей. Вилли, видя свою жену в объятиях Посберга, издал крик ярости, выхватил пистолет и выстрелил. Элизабет упала. В то же мгновение раздался второй выстрел. - Вилли Эйхель покинул грешную землю, даже не успев понять этого, - вздохнул Хаген, убирая свой пистолет в карман.

***
Элизабет поправлялась. Все в городе знали, что, выйдя из больницы, она уедет в Штутгарт и станет женой старшего инспектора уголовной полиции Курта Посберга, которого толстый и ворчливый Эрвин Хаген увез из Гейдельберга на следующий день после описанных событий.

Закладка в соц.сетях