Жанр: Детектив
Билли Батгейт
... были знать
это, он не мог вовремя остановиться, он доводил все дела до экстремальности,
больше чем до конца, поэтому то, что начиналось как обыкновенный бизнес,
могло закончиться совершенно неожиданно; переполнявшие его чувства были
разными, но все они были излишне сильными, и гнев, и раскаяние. Конечно,
ожидать от него ухода в монастырь от внезапного проснувшегося чувства
религиозности было бы наивно, ему требовалось еще немного защиты, защиты со
стороны церкви, как страховой компании, собственно так он и сказал, это и
имел в виду, и если бы вы были верующим и верили только в одного Бога, то он
каким-то образом сумел переломить это чувство единости и встал выше этого,
он всегда хотел получить всего по максимуму, и доведись нам побыть в
Онондаге подольше, кто знает, может он бы стал еще и прихожанином
протестантской церкви тоже, ведь Бог знает, что мистер Шульц позволяет себе
это. У мистера Шульца тяга к присвоению была сильнее природной хитрости, эта
тяга составляла его внутреннюю суть, она жила в нем всегда: он присваивал
чужие убеждения, пивные компании, профсоюзы, игру в бинго, ночные клубы,
меня, мисс Дрю. И вот теперь он присваивал себе католицизм. Вот так.
Четырнадцатая глава
И сейчас, не только сам суд должен был начаться в первую неделю
сентября, этому должна была предшествовать перемена веры, одним движением он
удваивал нашу мысленную критику в его адрес. Последующие за его решением дни
были наполнены суетой, появился еще один, мне абсолютно неизвестный, юрист,
солидный седой джентльмен, явно не из бандитских кругов, и даже не из
околобандитских. Все это я заключил из его вида и поведения: неторопливость
движений подчеркивалась старинными очками, которые висели на носу и
назывались пенсне. От них отходила черная ленточка, если пенсне слетали с
носа, то повисали на ней. С ним был молодой ассистент, тоже юрист, который
таскал два портфеля. Эти вновь прибывшие случились причиной почти суточной
конференции собранной мистером Шульцем на шестом этаже и последующего визита
суда всей компанией. Приготовление мистером Шульцем себя к вступлению в
католичество вылилось во встречи с отцом Монтенем в соборе. Помимо этого шел
и обычный бизнес, в котором, казалось, были заняты все, кроме нас с мисс
Престон.
Поэтому-то я и обнаружил себя однажды утром на крупе коня. Конь
стремился в поля, а я держался за какие-то кожаные поводья, которые не
казались мне достаточными для устойчивого сидения наверху. Я пытался вежливо
пообщаться с этим зверем с огромной задницей, на котором восседал, но
животное делало вид, что не понимает меня. Из неудачной попытки диалога я
сделал вывод, что кони в массе своей глухи. Я говорил ему сбавить ход, а он
переходил на легкий галоп, когда я пытался увеличить скорость, чтобы
сравняться с ходом мисс Престон на ее сером, он останавливался и принимался
щипать травку сочных лугов округи. Его круп был жуткой реальностью для меня,
но ведь это был его круп. Я или наклонялся, прижавшись к шее коня, поэтому
упасть не мог, а мисс Престон толковала мне сбоку, что я должен крепче
сжимать колени и пятками надавливать на бока коня - разумеется советы были
абсолютно правильными, но в данной ситуации для меня невыполнимыми - или
сидел прямо, когда его шея внезапно опускалась вниз, голова полностью
исчезала, а снизу раздавался довольный хруп. В такие минуты передо мной
вставали необозримые просторы полей с единственным живым существом в поле
зрения. Конь, на который меня усадили, был обыкновенным донельзя, с черной
полосой между глаз и черным крупом, но по каким-то иным причинам он считался
чемпионом. Я думал о жестокости мисс Престон, позволившей унизить меня
простым конем. Как я сразу зауважал Джин Отри, которая не только легко и
изящно сидела на коне, но еще и умудрялась петь - посмотрите фильмы с ее
участием и сами увидите. А моим единственным утешением было то, что никто из
банды не видел сей картины, и поэтому, когда мы вернули коней в конюшню и
пошли пешком назад в город, я так полюбил ощущение твердой земли под ногами,
что начал многословно благодарить Господа за то, что он оставил меня в живых
и подарил еще один солнечный день жизни. Впрочем день уже был испорчен
расстройством желудка и слабостью в членах.
Мы позавтракали в секретном кафе. Оно было пусто, женщина-хозяйка
возилась на кухне, поэтому мы без обиняков могли говорить. Я радовался такой
возможности. Вообще-то она не выказывала радости по поводу моего сидения
наверху коня, а казалась серьезно подходила к процессу обучения верховой
езде и даже сказала, что еще пара выездов и из меня выйдет неплохой жокей. Я
согласился. На ней была легкая шелковая блузка с открытой шеей и это ее
красило, поверх блузки был накинут голубой пиджак специально для езды
верхом, на локтях - кожаные подлокотники, мы ели сваренные вкрутую яйца и
тосты, отдыхали, выпили по чашке кофе и выкурили по сигарете. Потом она
спросила меня о моей жизни, причем вопрос был очень серьезен и она глядела
на меня так, будто этот вопрос интересовал ее в огромной степени. Слушала
она меня так как никто другой. Впрочем точно также она слушала и мистера
Шульца, но я не возражал. Ее внимание доставляло мне радость, я пользовался
привилегией быть выслушанным ей с подъемом - мы становились друзьями, я
просто не мог представить, что вместо нее мог быть кто-нибудь другой. Кафе
идеально подходило для разговора, она - была идеальная слушательница и
собеседница. Мы вместе завтракали и говорили, все естественно. Так же
естественно позже, когда ситуация изменилась, я и повел себя по отношению к
ней. Как всегда на отметку "пять"!
Я сказал ей, что мои корни в бандитской среде.
- Твой папа тоже бандит?
- Мой папа исчез очень давно. Я имел в виду место, где я вырос.
- А где ты вырос?
- Между Третьим Авеню и Авеню Батгейт, в Бронксе. На севере от
Клэрмонт-авеню, оттуда же вышел и мистер Шульц.
- Никогда не бывала в Бронксе.
- Так я и думал, - сказал я, - Мы живем под крышей. Ванна - в кухне.
- Кто мы?
- Мама и я. Мама работает в прачечной. У нее длинные волосы. Она
красивая женщина, вернее могла бы быть очень красивой, если бы следила за
собой. Она чистюля и аккуратистка, не подумай. Но она слегка сумасшедшая. И
зачем я тебе все это рассказываю? Об этом я никому никогда не говорил, мне
почему-то неудобно говорить так о маме. Она добра ко мне и любит меня.
- Я догадываюсь.
- Но она не права. Ей наплевать как она выглядит, у ней нет друзей, она
не любит покупать новые вещи, у нее нет даже мысли завести друга-мужчину. В
общем, она не совсем обычна. Ей наплевать, что думают соседи. Она живет сама
с собой. Поэтому у нее репутация тихопомешанной.
- Наверно у нее была тяжелая жизнь. Давно твой отец исчез?
- Я был совсем маленьким. Даже не помню его. Он был еврей, вот и все,
что я о нем знаю.
- А твоя мама тоже еврейка?
- Нет. Она - ирландка, католичка. Ее зовут Мэри Бехан. Но она в церковь
не ходит. Вернее ходит, но не в обычном понимании. С какими-то женщинами
забирается на самый верх синагоги и сидит там, слушает. Вот так ей нравится.
- А фамилия у тебя конечно не Батгейт?
- А, ты запомнила?
- Да, когда записывали тебя в воскресную школу. Теперь понятно откуда
она взялась!
Она улыбалась. Я подумал, что она имеет в виду мою фамилию, откуда я ее
взял - от названия улицы, на которой жил, улицы - скопища фруктов всего
мира, но она имела в виду не это. Она имела в виду привычку примыкать к
другой церкви. Эта мысль заняла мою голову на минуту. Она пыталась не
рассмеяться, чтобы не оскорбить меня, надеясь, что я не восприму очень
серьезно ее шутку.
- Да, знаешь, мне как-то это и в голову не приходило, - сказал я, - То,
что я иду по следам своих сумасшедших родителей.
Я рассмеялся, она следом за мной тоже. Мы смеялись, и я любил ее смех,
такой мелодичный, как голос из-под толщи воды.
Потом, мы пошли по солнечной улице просто погулять и без всякой видимой
причины свернули в другую сторону от отеля. Она сняла пиджак и повесила его
к себе на плечо. Я глядел на наши отражения в стеклах магазинов, на которых
краской было написано, что они сдаются. Наши отражения были черными,
едва-едва проглядывали естественные краски. А сама улица полыхала жаром. Я
чувствовал этим утром, что знаю, что Дрю Престон является сама собой, без
мучительных размышлений направленных внутрь себя, без вызванных вином
преувеличенных оценок ситуации, которая сложилась так, а не иначе, я
чувствовал ее самою, под спрятанными под внешними оболочками красоты, ее
внутреннюю красоту души и глядел на нее ту, внутреннюю, почти полностью
забыв про нее физического человека. Еще я чувствовал, что понимаю ее так,
как она понимает сама себя, так как она понимает себя в тисках
обстоятельств, вызванных не ей самой. Другие члены банды раздражались ее
видом, внешностью и манерами, для них она была существом с высшего света,
снизошедшая до них, оборванцев, с благотворительной целью, но дело
заключалось в другом, более опасном чувстве - ее душа оказалась в таком
соседстве, что не могла иногда быть естественной. Думаю, что ее интерес ко
мне был вызван именно этим обстоятельством, тем, что я, несмотря на все
кажущиеся отличия, был ее братом-двойником и чувствовал себя в таком же
окружении точно так же.
Мы прошли пешком несколько кварталов. Она молчала. Иногда бросала
мельком взгляд на меня. Затем неожиданно взяла меня за руку. Будто если я
доверил ей часть моей скрытой от всех души, она в благодарность дарит мне
свое доверие, держа меня за руку как любовная подружка. Меня это немного
смутило, но не мог же я в самом деле отказаться от такого доверия. Я просто
оглянулся назад, чтобы посмотреть нет ли кого из знакомых лиц. И
прокашлялся.
- Тебе, наверно, не совсем ясно твое положение в банде? - спросил я.
- Мое положение? А что это такое?
- Ну... что ты моя гувернантка.
- А-а. Да, я знаю. Поэтому ты столь явно заботишься обо мне.
- Я должен заботиться. Но, по правде говоря... - я смутился, - до этого
времени и особого внимания ты не требовала. Потому что все делала правильно.
- Тут я подумал, что сфальшивил. - Но, случись что, ты можешь рассчитывать
на меня. - добавил я признавая свои нечестные слова.
- А что может случиться?
- К примеру, ты знаешь кое-что, кое кого. А это иногда мешает. -
ответил я, - Они не любят свидетелей. Они не любят когда люди не имеющие к
ним отношения знают что-либо о них.
- Да, я много чего знаю о них. - сказала она, будто это раньше не
приходило ей в голову.
- Чуть-чуть знаешь. - сказал я, - Но, с другой стороны, никто, кроме
членов банды не знает, что ты это знаешь. Это хорошо. Потому что, если бы
районный прокурор знал, что ты находилась на лодке и что там произошло
убийство, то... Вот тогда твоя жизнь была бы в опасности.
Она задумалась.
- Ты говоришь будто ты - не член банды. - сказала она.
- Да, не член. Пока. Я еще пытаюсь стать им. - сказал я.
- Он тебя очень хорошо ценит. Всегда говорит о тебе только хорошие
вещи.
- Какие, к примеру?
- Ну, что ты толковый. У тебя мозги на месте. Мне вообще-то это
выражение не нравится. Он мог бы сказать, что ты силен, бесстрашен или еще
что. Кстати, а сколько тебе лет?
- Шестнадцать. - ответил я, слегка преувеличив возраст.
- О, боже! - вздохнула она. Быстро взглянула на меня и опустила глаза.
Она помолчала, затем вытащила руку из моей, что стало для меня большим
облегчением, хотя я очень бы желал, чтобы мы держались за руки. - Тогда ты
оказал им какую-то большую услугу, если они выбрали тебя среди многих.
- Среди каких многих? Это ведь не поступление в университет. Просто я
привлек их внимание, вот и все. И привязался к ним. Эта банда просто делает
дела и по пути использует то, что считает удобным использовать.
- Понятно.
- Я здесь так же случайно, как и ты.
- Я не понимала. Я думала, что ты с ними связан.
Мы спустились с холма и вышли к мосту через речку. Потом зашли на мост
и постояли на середине, облокотившись о поручни и глядя на воду, текущую под
нами. Течение реки еле протискивалось через валуны, загораживающие ход
естественному потоку.
- Если я кое-что знаю о них, - она помедлила, - то как с тобой? Ты
знаешь?
- Если я не стану членом банды, то да, у меня будет информация о них.
Если они решат, что я - не их человек, то да. Никто не может сказать, что
решит мистер Шульц. Если он решит, что я опасен для них, то я буду в
опасности.
Она обернулась и посмотрела на меня. Выражение ее лица было
обеспокоенным, в ее глазах, зеленых и мерцающих в свете отражения бегущих
потоков воды, мог бы быть страх, хотя я не был уверен в этом. Если она
боялась за меня - то я этого не хотел, это было принижением меня, я думал,
что если она так беззаботно уверена в своей собственной жизни, то она должна
так же думать и о моей. Это был самый опасный момент нашего внезапного
альянса - возникла кристальная ясность всего, что нас окружало. Мы с
доверием и теплотой относились друг к другу, но я не мог допустить и мысли о
том, чтобы меня недооценили, сравнили с овечкой среди волков, я хотел
равенства с ней. Поэтому я предпочел думать о том, что в ее глазах застыл
страх за себя, а не за меня.
- Думаю, волноваться пока не ко времени, - сказал я достаточно
безапелляционно и грубо, - Из того, что я знаю о мистере Шульце, я уверен
сейчас, что он не думает о тебе, как о помехе. Но даже если такая мысль у
него и возникнет, то он будет стараться всеми силами подавить ее.
- Он будет стараться подавить? Почему?
- Почему? Мисс Лола, почему? Мисс Дрю, т.е. я имею в виду мисс Престон?
Почему? - я подумал, что я нанес ей боль и поэтому почувствовал себя не в
своей тарелке. Показал ей, что я мужчина и что я - груб в оценках. И я
отодвинулся от нее, а она улыбнулась и приблизилась ко мне, пытаясь взять
меня за руку.
- Почему? Почему? Скажи мне! - обиженно, как маленькая девочка, она
спрашивала и тянула меня к себе.
Мы стояли на мосту, ее лицо было у моего. Я чувствовал ее дыхание.
- Потому что все, кроме тебя, знают одну вещь. Мистер Шульц млеет от
блондинок.
- А почему все это знают?
- Знают и все. - сказал я, - Об этом даже газеты писали.
- Я не читаю газет. - прошептала она.
Мое горло пересохло.
- Как же ты можешь знать то, что тебе нужно, если не читаешь газет? -
прошептал я.
- А что мне надо знать? - сказала она, не отводя взгляда.
- Тебе не нужно было зарабатывать на жизнь, зачем тогда газеты читать!
- сказал я, - Но кое-кому из нас приходится читать, чтобы быть в курсе
последних достижений!
Я почувствовал слабость в коленях, меня переполняла непонятная слабость
в сердце - я погружался в ее близкие глаза. Я хотел ее всеми клетками своего
тела, желание растеклось по всему организму, как боль, как кровь, потоками
жара, я хотел ее кончиками пальцев, пятками, лицом, мозгом, всем. Только
один член меня пока не отзывался физически. Я хотел ее там, где кончались
глаза и начинались слезы, я хотел ее рот, откуда лилась ее сладкая речь,
откуда выходил ее нежный шепот.
- Вот последнее достижение! - прошептала она и поцеловала меня в губы.
В воскресенье, утром, вся банда стояла у собора отца Монтеня, все
чистые, вымытые, выбритые, даже Лулу, который надел темно-синий двубортный
костюм, так сделанный, чтобы скрыть по возможности крутизну его мощных плеч
и пистолет под левой подмышкой. Стояла последняя неделя августа, подползала
новая погода, менялся дневной свет, деревья из окна отеля начинали
покрываться еле заметной желтизной, здесь перед собором, дул ветер с реки.
Женщины, поднимавшиеся по ступеням вверх, вынуждены были придерживать
поднимающиеся вверх юбки. Мой летний костюм замечательно продувался
насквозь, а моя прическа взъерошилась ветром до неузнаваемости.
Дрю Престон держала в руках большую летнюю шляпу, которая скрывала ее
глаза от меня. Ее белые перчатки, доходящие почти до локтя, гармонировали с
соломенным головным убором. На ней было темное, консервативное платье с
передником, прошитыми линиями вниз - все это убранство закрывало полностью
ее чудную фигуру и на обозрение мне оставались лишь ее туфельки с открытыми
участками голени. Рядом стоял мистер Шульц - нервный и суетливый. он
постоянно трогал рукой гвоздику, пришпиленную к лацкану пиджака, затем
зачем-то расстегнул пиджак, потрогал руками ширинку, обнаружил, что
неправильно застегнул там и принялся все переделывать. Затем он начал
отряхивать пиджак, наклонился к ботинкам и уже обнаружил, что они не совсем
вычищены, но мисс Престон мягко похлопала его по плечу и указала на машину,
которая выехала из-за угла, остановилась на обочине. Следом за ней выехала
вторая, еще минуту спустя - третья. Целая процессия. Третья машина была
"Крайслер", шины спрятаны за крылья, корпус длиннющий, я таких никогда еще
не видел и подумал, что она сделана на заказ. Мистер Шульц сделал шаг
вперед, а мы все остались стоять за ним, выстроенные как на военном параде.
Из машины вышли два неулыбающихся мужчины, бросили на нас взгляд, так
смотрят только полицейские или зеваки - официально, но очень быстро оценивая
что есть что - коротко кивнули мистеру Шульцу, Лулу и Ирвингу, один из них
быстро поднялся по ступеням в собор, заглянул внутрь, другой оглядел улицу
справа и слева, не закрывая дверцу машины, затем первый кивнул второму,
второй открыл дверь до конца и отошел от нее. Из машины вылез невысокий,
крепкий мужчина, которого мистер Шульц, стоявший до этого чуть ли не
навытяжку, подбежав, радостно обнял. Это был человек, имя которого я даже
сейчас не буду упоминать, человек, которого я немедленно узнал по
фотографиям в "Миррор" - шрам через весь подбородок, ленивый, тяжелый взгляд
из-под бровей, волнистая шевелюра - я инстинктивно отпрянул назад, чтобы не
попасться ему на глаза. Цвет его лица был явно нездоровый, лиловатый, на нем
был жемчужно-серый однобортный костюм, он был немного ниже, чем я
представлял. Он сердечно потряс руку Аббадаббе Берману, Лулу и Микки, тепло
обнял Ирвинга, был представлен Дрю Престон, шипящим голосом сказал, что
очень рад встрече с мисс. Затем поднял глаза на небо и добавил:
- Какой замечательный день, Голландец, я думаю ты заранее договорился о
погоде с папой всех пап!
Все вежливо рассмеялись шутке, особенно мистер Шульц, он был просто
счастлив, что человек такого ранга согласился приехать аж из Нью-Йорка,
чтобы поговорить с ним как его крестный отец и формально представить
священнику для последующего крещения.
Да, так все это у католиков и происходит, один представляет другого для
крещения, как бы подтверждает его стремление вступить в лоно церкви. Я
думал, что таким человеком может быть кто-нибудь из банды, Джон Куни или
Микки, если уже не найти подходящего католика, потому что банда была
самодостаточна и все, что ей было надо, она изыскивала из своих собственных
ресурсов, и в предыдущие дни у меня не было повода думать, что все может
быть иначе. Но, взглянув на членов банды, на Лулу Розенкранца, стоявшего
позади мистера Шульца с напряженной физиономией, я заметил, что волноваться
ни к чему - все спокойны, все идет как надо, по порядку не мной
установленному, но верному. Да они немного волновались, так же как
волновались сначала по поводу мисс Лолы, будто их босс дергается в своих
устремлениях, но в принципе идет верным путем, так и сейчас - он их снова
удивил, разумеется и надо было предполагать, что для такого торжественного
момента он и выбирает кого-нибудь соответствующего, причем такого человека,
который как нельзя лучше подходит к политической подоплеке события. Ведь акт
посвящения Шульца в католицизм в присутствие крестного отца Нью-Йорка
подразумевал определенное признание. Я видел, что Шульц немного наступает на
горло собственной песне, но, с другой стороны, это было признание
определенного равенства от такого же равного себе. Я восхитился боссом, вот
что имел в виду мистер Берман, когда говорил о временах, когда каждый начнет
читать числа, все понемногу работают над приведением дел в порядок
посредством таких вот ритуалов дружелюбия. А фактически все происходящее
было лишь первым шагом на этом длинном пути. Утренняя свежесть каменных
сводов собора освящала начальные движения приходящего нового мира. Ребята
думали, что все это - религиозные закавыки, но все оставалось по-прежнему,
гангстерство лишь видоизменялось. Я подумал о хитрости мистера Шульца, хотя
тут и не обошлось без советов мистера Бермана, о его способности даже
неосознанные импульсы переводить в плоскость выгодной практики. О человеке
не более запутанном в мыслях, чем обычный смертный в суевериях, который
использовал свое случившееся время в провинции не только для обучения
верховой езды с помощью случайной аристократки "голубых кровей", но и для
обычного бизнеса, и даже продвижения его вперед, вверх.
Тем утром мне как никогда нужно было признание силы и могущества
мистера Шульца. Я хотел видеть порядок в его поступках, логичность и
целесообразность. Чтобы все было на месте. Если его метод правления тирания,
то пусть он работает как тирания, но... хорошо, без демократических
отступлений. Я не хотел, чтобы он допустил ошибку, потому что не хотел
изменения себя в гармонии жизни в банде, будто искажение его видения
ситуации было бы противно существующим основам и принципам порядка. Таковы
были мои наглые мысли о существующих взаимоотношениях и критические
замечания со дна. Я стоял и думал. Проверял себя на слабину, на ненужную
словоохотливость, ошибки поведения, потерю предвидения - и не нашел ни
одной. Мой мозг, обплывший всю ситуацию в целом, не нашел ничего
подозрительного - только тихий мир ничего не подозревающих.
В этот момент колокола собора Сент-Барнабас зазвонили, будто
подтверждая мои надежды. Мое сердце зашлось в восторге и я ощутил красоту
существования и красоту жизни. Я не люблю орган, но церковные колокола греют
мою душу, звуки меди плыли над улицами, их перезвон немедленно вызвал у меня
в памяти придуманную картинку мирного сельского труда. Вот люди, после
трудового дня в полях, собираются на какой-то праздник, колокола звучат. А
вечером, после плясок и хороводов, все дружно забираются в стога сена и,
разбившись на парочки, предаются любви. В общем, колокола для меня значат
что-то такое мирное и патриархальное, а их переливы доставляют
удовлетворение. Я стоял и размышлял о своей жизни - по цепочке событий
случившихся за лето. Моя позиция в банде, по сравнению с самым началом, не
ухудшилась, а стала более прочной, я защитил себя разными уровнями уважения
со стороны разных членов банды. Ну, если уж не уважения, то, по крайней
мере, признания моего существования. У меня есть дар обхождения со
взрослыми, я знаю с кем и как можно говорить, с кем надо быть умным, перед
кем надо держать рот закрытым, и я сам себе удивлялся, насколько естественно
и легко у меня это выходило, ведь я не знал наперед, что произойдет потом,
но получалось так, будто все знал и все делал в точку. Я мог бы стать
студентом-богословом, а мог - стрелять из пистолета. Все о чем они просили
меня, я делал. Более того, я знал теперь, что могу вычленить гений мистера
Шульца и облечь его в слова - что значило только одно, я вижу все насквозь и
в прошлом и в будущем. Аббадабба Берман тоже необычайно чувствителен - как
он удивил меня с моим пистолетом! Его способность думать "вперед" на
несколько шагов позволила ему без труда узнать, где я живу в Бронксе, когда
он послал за мной местного полицейского. Но теперь меня этим не испугать.
Благоговейного ужаса перед ним я более не испытываю. Кроме того, он так явно
учил меня жизни, что вообще непонятно как я мог так далеко зайти в своих
ощущениях, если он видит меня сверху, знает обо мне все, может прочитать мои
мысли, и наверняка знает, какое могущество разума заключено в моем мозге и
почему я так уверен в своей судьбе! Даже если он совершенно точно знал, чего
я больше всего боялся, и почему несмотря на страх я с ними, и не только с
ними, но и энергично впитываю в себя всю науку выживания, доказываю ему, что
он не зря так надеялся на меня, значит у него есть свои виды на меня! Но мой
секрет тоже мне пригодится. Я, конечно, не верил, что он знает мой секрет,
более того я был уверен еще и в том, что на дороге знаний я уже обогнал его
далеко вперед, и это знание давало мне уверенность в том, что в критический
момент он как и я будет знать все, кроме самого этого момента.
Поэтому все уравновесилось, дела не могли идти лучше чем сейчас. Я был
польщен компанией куда имел доступ, для меня больше не оставалось
необозримых высот, которых я мог достигнуть силой ума - как была права Дрю,
сказав, что я - маленький дьявол. Когда гости мистера Шульца начали
подниматься по ступеням в собор, я даже пожелал, чтобы кто-нибудь представил
меня, или по крайней мере, чтобы кто-нибудь обратил на меня внимание, хотя в
душе я знал, что
...Закладка в соц.сетях
