Жанр: Детектив
Билли Батгейт
...нными глазами, бледной кожей, обезьяньими замашками - прощайте
навсегда! Оставляю вам комнаты внаем, вопящих младенцев, будущих нерях-жен,
медленную смерть в безысходности и закабаленности от работодателей,
предрекаю вам ваши преступления и достойное за них наказание, перспективу
"неба в клеточку" и одиночную камеру до конца своих дней!
- Смотрите! - крикнул я, показывая пальцем вверх. Их головы вскинулись,
ожидая, что мои 10 долларов вспорхнут в небо им на потеху, как это я часто
делал с их монетами, железками и кроличьими ногами, и в этот момент, когда
они еще ничего не поняли, я толкнул пару из них и рванул прочь!
Догнать меня было невозможно, но они попытались. Я пересек 177-ую улицу
и побежал на юг. Некоторые повисли у меня "на хвосте", другие ринулись на
параллельные улицы, веером охватывая все пути моего вероятного маршрута, но
я бежал по прямой, никуда не сворачивая. Вскоре они начали останавливаться,
чтобы подтянуть штаны, а я прибавил ходу и свернул, чтобы окончательно сбить
их с толку и вскоре остался один. Это была 3-я авеню. Я сел на приступок у
ломбарда, расшнуровал свои тенниски, расправил банкноту и засунул ее внутрь.
Зашнуровав, я побежал дальше, просто так, от радости, попадая то в тени от
домов, то в солнце, как в кадры фильма, чувствуя каждый теплый луч, как
прикосновение пальцев мистера Шульца.
Все последующие дни я был очень непохож на себя. Я был тих и слушался
старших. Как-то вечером стал убираться в доме и мама испытующе посмотрела на
меня поверх стеклянных стаканов, в которых вместо воды стояли свечи - это
была странность и скорбь жизни моей матушки - так вот, она посмотрела на
меня и спросила:
- Билли? Что ты натворил?
Момент был очень интересный и мне стало любопытно: а что же дальше? Но
уже через секунду ее внимание вновь поглотили стаканы с горящими в них
свечами. Она вглядывалась в них, будто читала, будто каждое колебание
огонька выражало букву ведомого только ей алфавита. День и ночь, зимой и
летом, она читала эту Библию - свечи! Их у нее было всегда много, она
заставляла весь стол стаканами и свечами. Другим людям такой стол с огнями
нужен разве что раз в году, ей он был нужен каждый день.
Я присел на выступ пожарной лестницы, стал ждать ночного ветерка и
продолжал думать то, о чем никогда прежде не думал. Тогда, перед пивным
складом, у меня и в мыслях не было ничего кроме жонглирования. Степень
надежд на чудо не превышала обычную величину, как и у всех околоскладских
ребят. Если бы я жил около стадиона "Янки", я бы знал, где вход для игроков,
а к примеру, живи я где-нибудь в фешенебельном Ривердэйле, мимо мог проехать
сам мэр и помахать мне рукой из машины. Это была обстановка, это были реалии
того места, где ты жил и для любого из нас они не значили больше, чем
значили. А часто даже еще меньше, как, к примеру, еще до того как мы все
родились, заезжал на Тремонт-авеню Джин Отри со своим ансамблем и выступал в
перерывах перед показами кинокартин - ну и что, это все окружало нас и было
нашим, оно само по себе ничего не значило, пока оно было нашим, оно лишь
удовлетворяло твои идеи о судьбе, проходило отметкой в мире, метило тебя:
тебя знают, тебя видели и твои перспективы на жизнь такие же, как у великих
мира сего и тех, кто рядом с великими. О, они узнали нашу улицу! Да, узнали.
Ну и что? Так думал я до того события, ведь не мог же я в самом деле
спланировать, что буду ежедневно жонглировать до тех пор, пока это не
заметит мистер Шульц. Просто так получилось. Но раз событие произошло, оно
может стать предзнаменованием. Мир в большинстве своем хаотичен и событиен,
но каждый случай потенциально пророчит тебе что-то. Сидя на приступке, одной
ногой на лестнице, другой - на горшке с засохшим цветком, я развертывал 10
долларов и свертывал.
Через дорогу стояло здание приюта для сирот, официально "Дом для детей.
Макс и Дора Даймонд". Это был дом из красного кирпича, с тонкими гранитными
полосками, окаймлявшими окна и крышу; внизу - огромное, полукруглое крыльцо,
сужавшееся кверху, оно состояло из двух половинок, разделенных входными
дверями. Стайки ребятишек покрывали ступени, они весело чирикали о чем-то
своем и с моего высока выглядели, как беспорядочная масса воробышек,
скакавших вверх-вниз, вправо-влево. Некоторые повисли гроздьями на поручнях,
окаймлявших крыльцо. Их было так много, что я удивился, где Макс и Дора всех
их размещают. Здание было маловато для школы и общежития, подразумевая своим
видом, что где-то сзади есть дополнительные корпуса, что, в условиях
застроенной тесноты Бронкса, даже для благотворителей-богачей Даймондов было
накладно, но, тем не менее, корпус был больше, чем казался; этот дом смог
приютить многих, он дал мне друзей детства и даже несколько детских
сексуальных приключений. Я заметил моего старого приятеля, из породы
неисправимых и невоспитуемых, Арнольда Мусорщика. Он толкал впереди себя
детскую коляску, доверху заполненную всякой дребеденью - основным богатством
Арнольда. Он работал от зари до зари. Я посмотрел, как он стаскивает коляску
в подвал, игнорируя малышей, крутящихся вокруг. Потом дверь в подвал
закрылась, он исчез.
Когда я был помоложе, приют был моим вторым домом. Ко мне так привыкли,
что воспитатели и не подозревали, что на самом деле мой настоящий дом -
напротив. Я жил так же, как и дети-сироты и так же получал свою долю синяков
и царапин. На свой дом я не смотрел. Вообще странно, почему я втесался в
другую компанию, ведь у меня была мама, которая, как и другие мамы, уходила
на работу и приходила с нее, и я имел нечто среднее между обеими жизнями,
семейная жизнь оставалась в тяжелом грохоте открываемых владельцем дома
дверей и последующим всхлипыванием матери до рассвета.
Я обернулся. Вся кухня была освещена свечами воспоминаний - одна
комната из всей квартиры медленно уплывающей в темноту вслед за улицей, как
сцена театра, и я подумал, а случаен ли выпавший мне шанс, не есть ли он
продолжение чего-то другого в моей короткой пока жизни? А напротив, налитый
жуткой силой, как лава из кипящего вулкана города, вздымался дом сирот -
почти полная копия моего дома.
Да, давненько я не играл там, в приюте, предпочитая шататься в другой
стороне, в районе Уэбстер-авеню. Там были ребята моего возраста, а не
сопляки. Я уже перерос средний приютский возраст. Но совсем связей не
прерывал - оставались девочки и все тот же Арнольд. Какая у него фамилия? А
так ли это важно? Каждый божий день он обходил помойки Бронкса, заглядывал в
мусорные баки и что-то находил: он совал свой нос во все мыслимые и
немыслимые места - под лестницы, обшаривал углы пустырей, задворки магазинов
и не пропускал подвалов. Кстати, в те времена, собственно мусора было
маловато и занятием Арнольда промышляли многие - старьевщики со своими
двухколесными тележками, торговцы с лотков, шарманщики, бродяги, алкаши, а
также все, кто видел хоть что-нибудь ценное - все они не упускали
возможности нагнуться и прикарманить ту или иную вещь. Но Арнольд был
гением, он находил ценность в том, что другие отвергали за полной
ненадобностью, в том, что даже опустившиеся попрошайки считали ниже своего
достоинства поднять с земли. Он обладал врожденным чутьем поиска. Разные дни
месяца он проводил в разных местах - мне иногда казалось, что уже одно его
появление на улице прямо-таки заставляло обитателей сорить из окон и дверей,
а он спокойно все собирал и сортировал. За те годы, что я его знал, вокруг
Арнольда сложилась своеобразная аура уважения к его труду, он ведь вовсе не
ходил в школу, не выполнял никаких обязанностей по приюту, жил как жил в
своем подвале, будто кроме него и мусора ничего не существовало. И самым
странным было то, что все это казалось настолько естественным, что никто и
представить не мог этого пухлого подростка с неглупым лицом, бессловесного
до известных пределов, иным. Казалось, он и его такая жизнь, монотонная,
чудная, если не сказать идиотская, дополняли друг друга, как две половинки
одного целого. Я смотрел на него иногда и думал, а почему так, как он, не
живу я сам? В любви к порванному, брошенному, забытому. В привязанности к
поломанному, разобранному, разбитому. В интересе к тому, что плохо пахло и
потому даже никем не разгребалось. В стремлении к непонятному в формах,
необъяснимому в целях и неразличимому в способах функционирования. В любви к
мусору, всеобъемлющей любви ко всякому мусору.
Я решил для себя кое-что, обычно не приходящее мне в голову, покинул
маму с ее свечами. Зацепился за пожарную лестницу, спустился вниз,
заглядывая по пути в окна нижних этажей на обитателей в их летнем дезабилье,
повис на последней перекладине, прыгнул на булыжник и бегом пересек улицу. Я
спрыгнул по гранитным ступеням приюта в подвал, в контору мистера Арнольда
Мусорщика, где круглый год пахло золой, где все сезоны было тепло и воздух
был сух до горечи, где легкая угольная пыль заполняла все помещение и
перемешивалась с запахом подгнивших луковиц и картофелин - все это я, без
сомнения, предпочитал вонючим коридорам и комнатам наверху, до отказа
заполненными вечно описанными матрасами и вечно сопливой ребятней. И я
сказал ему, что хочу пистолет. Сомнения в том, что у Арнольда не может
оказаться оружия, у меня как-то не возникло.
Как позже мистер Шульц поведал в порыве откровения, первое, что
чувствуешь - спирает дыхание от ощутимой тяжести в руке. Ты что-то пытаешься
думать, а сердце колотится, только бы они поверили, только бы поверили до
конца! Но ты еще не изменился, ты еще молокосос, с губами белыми от пенок,
ты надеешься на их помощь, они тебя научат, как с ним обращаться. И вот так
все это начинается, с этих самых страхов, с испуга в глазах, с волнения в
руках! Торжественный момент говорит сам за себя, он - это приз, это - букет
невесты! Потому что пистолет ничего не значит, пока он не твой. И что
происходит дальше? Ты понимаешь, что не стань он твоим, ты будешь мертвецом,
ты вызвал к жизни обстоятельства, но у них своя правда, своя ярость и ими
может воспользоваться любой, и все это ты понимаешь мгновенно, вбираешь в
себя гнев от осознания того, на что толкают тебя люди, уставившиеся на твой
пистолет, от осознания людской невыносимой муки за то, что ты наставил на
них свой пистолет! И именно в этот момент ты перестаешь быть молокососом, ты
ощущаешь свой гнев, который до этого дремал и ты меняешься, ты уже в самом
рассерженном состоянии за всю свою жизнь и волна ярости поднимается в груди
и заполняет тебя всего! Все! Ты больше не щенок, пистолет - твой, ярость -
там, где ей и положено быть - в тебе, а все ублюдки, стоящие перед тобой,
знают, что сейчас, если они не дадут того, чего ты хочешь, им - каюк! Ты
вспыльчивый, взрывной, неуправляемый! Почему? Потому что ты заново родился и
стал Голландцем Шульцем, вот почему! А уж потом все идет гладко, без сучка и
задоринки, ты словно прорвался в мощный вздох из небытия, потом выдохнул и
ты можешь назваться своим именем и уже весомо вздохнуть свежего воздуха
жизни и свободы!
Разумеется, в тот момент я ничего не понимал, но вес оружия в ладони
немедленно сообщил мне, каким парнем я могу стать. Сжав рукоять вещи,
которая даровала мне взрослость, я не имел никаких планов на жизнь, наивно
предполагая, что может сгожусь для мистера Шульца и что мне надо быть
готовым к тому, что я вообразил. Тем не менее, пистолет стал первым камнем в
основании.
Пистолет нуждался в смазке и очистке, но я мог ощущать его вес и мог
вытащить пустой магазин и снова задвинуть его назад с удовлетворяющим слух
щелчком, я мог убедиться, что серийный номер спилен, что значило, что
пистолет когда-то принадлежал братству - Арнольд подтвердил это, сообщив,
где он нашел ствол: в болоте за пляжем Пэлхам, во время отлива. Наглый нос
пистолета торчал из жижи, как сучок.
А уж название пистолета возбуждало меня больше всего - Автоматик! Самый
современный, тяжелый, но компактный, Арнольд сказал, что он в рабочем
состоянии, нужны только патроны, но у него их нет. Он спокойно, не торгуясь,
принял мою цену в три доллара, взял мою "десятку" и сунул ее в один из
чанов, где лежала его коробка с деньгами, вернул семь сдачи, рваными,
помятыми однодолларовыми купюрами и сделка была совершена.
Настроение сразу поднялось, весь вечер я ощущал себя на высоте, правый
карман штанов утяжелял мой железный друг. В кармане, я еще раз убедился в
своей интуиции, была дырка, будто специально созданная для ствола. Дуло
приятно холодило бедро, рукоятка покоилась в кармане, все аккуратно, будто
специально подогнано. Я зашел домой и отдал матери пять долларов, что
составляло менее половины ее недельной зарплаты в химчистке на
Уэбстер-авеню. "Где ты взял деньги?" - спросила она, сминая бумажки в
кулаке, растерянно улыбаясь. Не мне, а, как обычно, никому в частности.
Затем, не дождавшись ответа, снова повернулась к своему столу, заставленному
свечами. Я спрятал пистолет и снова пошел на улицу. Там уже сменились
действующие лица: ребятня сидела под домам под надзором мамаш, места на
обочине заняли взрослые, шла игра в карты на ступенях крылец, вился дымок
сигарет, женщины в домашних халатах сидели стайками, как девочки, выставив
коленки вверх, парочки прогуливались от фонаря к фонарю. Мне внезапно стало
плохо от такой идиллии бедности. Поэтому я посмотрел на небо - оно было
чистым - между крышами виднелись легкие облака. Все это привело меня к мысли
о моей верной подружке, Ребекке.
Она была проворной черноволосой девчушкой, кареглазой. Ее верхняя губка
была деликатно тронута намечаемыми лет через двадцать усиками.
Все сироты были в здании, ярко горели все окна. Я стоял внизу и слышал
неумолчный гвалт, с мальчукового крыла он был на порядок громче. Затем
зазвенел колокол, я спустился по аллее в маленький двор и сел ждать на угол
поломанного забора, окружавшего площадку для игр. Где-то через час почти во
всех окнах верхнего этажа свет погас и я подошел к пожарной лестнице.
Подпрыгнул, зацепился за перекладину, подтянулся и полез наверх.
Перегнувшись в окно моей любви, в окно комнаты, где спали старшие девочки от
11 до 14 лет, я нашел глазами кровать моей маленькой шалуньи. Ее глаза
широко раскрылись, но ни капли не удивились. Все подружки тоже не нашли что
сказать. Я провел ее через ряды их немигающих глаз к двери, что вела к
лестнице на чердак и крышу. На крыше, покрытой разномастной черепицей, еле
блестевшей в лунном свете, в закутке между двумя башенками я стал жадно
целовать ее, снимая ночную рубашку, трогать ее груди и соски. Затем я
медленно опустил руки, обхватил ее ягодицы и почувствовал, что она
поддается. И вот тут, пока я сам еще не зашел очень далеко, когда ее позиция
была наисильнейшая, я выторговал честную цену и вытащил из остатков один
доллар. Она схватила бумажку, смяла в кулачке и тут же, без церемоний, села
на крышу и стала ждать, пока я, прыгая то на одной, то на другой ноге, стащу
с себя штаны и все остальное. Стаскивая одежду, одной половинкой мозга,
необремененной страстью и похотью, прокручивал совершенно другой сюжет:
странно, люди типа мистера Шульца и меня, складывали наши деньги аккуратно и
нежно, вне зависимости от количества купюр, женщины же, моя мама и маленькая
Ребекка, тут же сминали их в комок и прятали в кулак, забывая о все прочем.
Или сидя в печали перед пляшущими огоньками с шалью на плечах, или - лежа на
крыше, раздвинув ноги - два раза за один доллар!
Третья глава
Когда катер вернулся к причалу, нас ожидали две автомашины с
работающими двигателями. Мне бы хотелось получить дальнейшие инструкции, но
мистер Шульц грубо засунул девушку, чье имя было не Лола, на заднее сиденье
первой машины, сел рядом и захлопнул дверь. Не зная, что делать, я
последовал за Ирвингом во вторую... Там было откидное сиденье, на него я и
уселся, мне в этом повезло - машина была заполнена до отказа. С другой
стороны - не совсем. Я сидел спиной к движению, лицезрея троих членов банды,
впритирку умостившихся прямо передо мной. Ирвинг и еще двое, все в
одинаковых плащах и шляпах, смотрели прямо перед собой, через ветровое
стекло на идущую впереди машину. Чувство было неприятным - как в плотном
бутерброде, со всех сторон гангстерская серьезность, давящая атмосфера и
оружие в карманах. Мне было бы лучше или в машине мистера Шульца, или вообще
где-нибудь на 3-ей авеню, в надземке - сидел бы себе в грохочущем вагоне по
пути в неблизкий Бронкс, да читал рекламу в сполохах промелькивающих где-то
внизу столбов. Иногда босс совершал непредсказуемые и глупые поступки, мне
казалось, что мое приближение к нему в банде - самый необъяснимый из них.
Моя персона без околичностей воспринималась высшим звеном, ее простые же
члены думали не знаю что; я тщился мыслью о том, что может быть мое
положение и расплывчато, но ведь я был скорее где-то подмастерьем, учеником,
сочувствующим, а не нормальным бандитом. И если я не прав, то я был такой
один-единственный, будто мою должность, или как назвать то, чем я занимался,
придумали специально под меня, и это должно было сказать хоть что-то сидящим
передо мной тупоголовым, но, увы, боюсь, ничего не говорило. Наверно, все
дело в возрасте. Мистеру Шульцу было за тридцать, мистеру Берману - за
сорок, все остальные, за исключением, пожалуй, Ирвинга, едва перешагнули за
двадцать. Поэтому я, для молодого двадцатилетнего парня, имеющего хорошую
работу и главное - перспективу профессионального роста - был просто
недоразумением. Мое, подростка, присутствие в разных ситуациях бизнеса было
неподходящим. Если не сказать хуже. И уж совсем оскорбительным для их
чувства собственного достоинства. Одним из тех, кто забирал Бо из ресторана,
был Джимми Джойо, он жил на Уик-авеню, за углом моего дома и его младший
брат учился вместе со мной, посещая пятый класс третий год подряд, пару раз
я замечал, как Джимми неодобрительно поглядывал на меня, как бы не замечая и
не воспринимая меня как человека, но он ведь знал, кто я есть на самом деле.
С ними, боевиками организации, я иногда представал в свете какого-то
непонятно-нахального каприза босса, даже не как мальчик, а скорее как
лилипут, некий шут при дворе короля, способный удрать от больших королевских
волкодавов с псарни. Своя псарня мистеру Шульцу нравилась, и жить в таком
окружении нравилось, а мне требовалось хоть как-то упрочить свое положение
среди них всех, хотя, где и когда мне мог представиться такой случай, я не
имел понятия. Ситуация, когда я сидел на откидном сиденье, упираясь ногами в
их коленки, была, разумеется, не та, на которую я рассчитывал. Никто не
комментировал мое присутствие на катере, но здравый смысл подсказал мне, что
я был свидетелем убийства - одного из самых главных, одного из капитально
подготовленных и что это значило для меня, полное доверие как члену банды
или доверие такого секрета тому, кто и так скоро будет очередной жертвой - я
не мог понять. Опасность жгла мне уши, я понимал, что мог бы в жизни
обойтись и без такого секрета, что я - законченный идиот - сам, сам
запрыгнул на катер! Пойманный мимолетным капризом мистера Шульца в его сети!
Боже мой! Меня охватила слабость и тошнота, будто я снова оказался в море. Я
подумал о Бо и представил, что он все еще опускается на дно - открытые
глаза, тазик с цементом на ногах... Несмотря на испуг, мелькнула мысль и о
Лоле, она ведь тоже все видела, а общая сентенция такова - убийцы не любят
оставлять в живых посторонних свидетелей. Но по ее поводу я почему-то не
очень волновался, сам не знаю почему, во всем этом деле что-то было скрыто
от меня. Я захотел ее увидеть, да и с какой стати паниковать? Она ведь еще
жива.
Все эти мысли отрезвили мой рассудок, я обратил свой взгляд в окно -
структура города, упорядоченная многолетней мыслью и заботой, мощь зданий и
сияние фонарей в черноте улиц, приглушили страх. Город успокаивал меня. Я
попытался снова поразмышлять о своих далеко идущих планах и имперских
амбициях. Если мои предчувствия изменяют мне, то класс и уровень восприятия
мира мистером Шульцем мне недостижим. Он ведет себя без излишней
обдуманности - так же должен делать и я. Нас вела общая судьба-злодейка, и,
если я верю себе, то должен верить и ему. Я оказался в восхитительном и
возбуждающем мире опасности, не вымышленном, а самом натуральном, в трех
измерениях, я стал опасен самому себе, опасен моему наставнику, опасен всем
опасностям, которые окружают его самого, т.е. его бизнесу, его жизни, полной
убийств; вне этого мира были полицейские. Четвертое измерение. Я распахнул
окошко, вдохнул немного свежего воздуха и расслабился.
Машины двигались в центр. Мы проехали по 4-ой авеню, затем через
тоннель, по пандусу, который окружал Центральный вокзал, потом поехали по
Парк-авеню, по настоящему, а не бронксовской подделке, мимо новых башен
Уолдорф-Астории с его знаменитой аллеей Пикока и не менее знаменитым
хозяином, неугомонным Оскаром. Все это я черпал из газет, из этой бездонной
бочки информации. Мы свернули на 59-ую улицу и последовали за трамваем, чей
звонок напоминал гонг на боксерских матчах, наконец, развернулись к обочине
Централ-парка и встали в тень статуи генералу Шерману, сидящему на усталом
коне. Дождь лил как из ведра, вода лилась не только с неба - безостановочно
работал многоярусный фонтан - вода стекала в большую емкость, окружающую еще
несколько фигур. Если бы Шерману захотелось отпробовать каменных фруктов у
женщины с корзиной, которая стояла на ярус ниже чем он, ему пришлось бы
перепрыгивать через весь бассейн. Мне никогда не были по душе монументальные
скульптуры. Для Нью-Йорка они - как неуместные изыски, привнесенные чужой
культурой, абсолютно не гармонирующие с духом города. Более того, они
выглядят аляписто и лживо; можно сказать много, но представить в Бронксе
каменных генералов на конях, или дам с корзинами фруктов, или солдат,
стоящих в патетическом окружении умирающих товарищей, поднимающих руки и
ружья к небу - невозможно! К моему изумлению мистер Шульц вышел из машины,
подошел к нашей и, открыв дверь, сказал: "Эй, малыш!", взял меня за руку и
вытащил под дождь. Я стоял, мгновенно мокрый, и думал, что, вот, стою здесь
в море воды и скоро я - жонглер, занесенный черт знает за чем в мир
бандитов, буду найден лицом вниз в грязной луже под каким-нибудь кустом
парка и что, если глубина лужи может служить мерилом моей ценности или того,
что я мог достигнуть, то, по всей видимости, лужа будет глубиной в дюйм -
вполне достаточно для бродячей собаки, которая решит вытащить меня за
штанину из грязи и слизать грязь с моих мертвых глаз. Но босс, подводя меня
к первой машине, сказал:
- Сопроводи леди в ее номер. Она не должна никому звонить, что бы там
ни случилось. Хотя она и не будет пытаться. Она сложит вещи. Ты сиди с ней,
а когда снизу позвонит кто-нибудь из моих людей, спускайся с ней вниз.
Понятно?
Я кивнул. Мы подошли к его машине и, хотя вода уже стекала с полей его
шляпы, он только сейчас достал черный зонт с заднего сиденья и открыл его.
Затем он дал девушке руку и помог ей выйти, вручив мне и ее, и зонтик; это
был приятный момент, мы трое - под одной шелковой полусферой, она загадочно
смотрела на него, полу-улыбаясь, он гладил ей щеку и тоже улыбался. Затем он
резко нырнул в машину и дверь еще не успела захлопнуться, как авто взяло с
места, взвизгнуло шинами и рвануло вперед. За ней умчалась и вторая машина.
Мы стояли в эпицентре бури. Тут до меня дошло, а где, собственно, мисс
Лола проживает? Я как-то продолжал думать, что раз уж мне дадены полномочия
по ее поводу, то она должна подчиниться мне и сейчас ждать. Но она сама
взяла мою руку двумя своими и, тесно прижавшись ко мне под зонтом, его
натянутая ткань звенела барабанной дробью, повела меня торопливо через 5-ое
авеню. Улица была просто затоплена дождем; стекающая с зонта вода поместила
нас в цилиндр с тонкой пленкой - краем. Мисс Лола, кажется, вела меня к
отелю "Савой-Плаза"... да, так и есть, швейцар выскочил из вращающихся
дверей, в руках зонтик, ринулся к нам, выказывая заботу; через несколько
секунд мы уже были в ковровом царстве - ярко освещенном, но уютном лобби.
Какой-то слуга в смокинге и полосатых брюках разъединил нас. Лицо у мисс
Лолы покраснело от возбуждения, она рассмеялась, глядя на промокший низ
своего платья, рукой взъерошила волосы, обрызгивая все вокруг, одновременно
глянула на клерка за стойкой - Добрый вечер, мисс Дрю, Добрый вечер, Чарльз
- ответила на приветствие полицейского, стоящего неподалеку в окружении
приятелей из обслуги. Так хорошо ему было стоять в сухости лобби, когда на
улице жуткое ненастье, а я, опустив глаза долу, ждал, с пересохшим горлом,
как она объяснит ему мое пребывание в таком отеле. Ведь я, с его точки
зрения, был обыкновенный голоштанник с улицы. Я пытался не оборачиваться
назад к вертушке-двери - моей спасительнице в случае бегства. Впереди, за
кривыми изгибами дверцы лифта, угадывался пр
...Закладка в соц.сетях
