Жанр: Детектив
Билли Батгейт
... в нем жизнь,
безмолвно приказывали мне слушать. Я обернулся, пытаясь понять, откуда идет
звук. Мне стало страшно, будто этот звук эхом отображался от стен и был
ничем иным как моих дыханием, сиплым и неровным. Я вытер нос об рукав,
протер глаза тыльной стороной ладони, сдержал дыхание, но звук зашелестел
снова и дикий страх снова сковал мои члены. Уже пережив первый и самый
ужасный приступ кошмара я внезапно понял, что это говорит Аббадабба. Я
завопил, я уже попрощался с ним, с мертвым, а сейчас он оттуда, из небытия,
пытается что-то сообщить мне.
Все было естественным даже в этой пропахшей гарью жути - даже перед
смертью их разделение по функция не давало сбоев. Мистер Шульц оставался
телом, мистер Берман - мозгом. И до тех пор пока живо тело, мистер Берман
думал за него, говорил за него, даже несмотря на то, что формально мистер
Берман был уже трупом. Разумеется, были живы еще оба, но в тот момент, я не
мог ничего понять и лишь такая логическая бессмыслица как-то успокоила меня.
А еще мелькнула довольная мыслишка, что это по моей вине и прихоти они лежат
сейчас разделенные. Я положил голову на стол и стал слушать его слова. Они
трудно ему доставались, последние слова, каждое рождалось в муках в его
губах, он отдыхал после проговаривания, набирался сил и снова выдыхал.
Слово. Дожидаясь его выдыхов я посмотрел на счетную машинку, лежащую рядом
на столе. Из нее выползла лента с цифрами. Много чисел. Потом я снова
поглядел на него и стал для убедительности читать слова по его губам, прежде
чем доверять слуху. Мне не дано узнать, зачем он сказал все это именно мне.
Но он окончил говорить именно тогда, когда я услышал вой полицейских сирен.
На последнем рывке, на последнем выдохе:
- Направо. Три-три. Налево два раза. Два-семь. Направо два раза.
Три-три.
Поняв, что мистер Берман умер, или еще раз умер, я снова подошел к
Голландцу. Его глаза закрылись, он тяжело дышал. Мне показалось, что он
начал понимать, что произошло. Я не хотел его даже трогать, он был мокр,
слишком живой для моих рук, но тем не менее я сунул руку в его внутренний
карман и вытащил ключи, вытерев о него же его же кровь. В кармане штанов
лежали четки, я положил их ему в руку. Затем - полиция уже подъехала и
заходила в бар - я быстро зашел в туалет, вылез через окно наружу, снова
выкручивая себя и снова ударившись коленками и локтями об угольные каменья.
Улица была освещена фарами, наполнялась народом. Я подождал с минуту и
смешался с толпой. Затем, с другой стороны улицы от радиомагазина, я
смотрел, как их выносят на носилках, покрытых пленкой. Вышел хозяин,
окруженный полицейскими, они о чем-то оживленно толковали. Последним вынесли
мистера Шульца, сбоку от носилок бежал врач с поднятой вверх сосудом для
переливания крови, от него тянулся шланг. Засверкали вспышки фоторепортеров,
журналисты бросали использованные лампы вспышек на асфальт и они взрывались
как маленькие бомбочки, заставляя зевак отпрыгивать в страхе. Народ
веселился от этого, народ - в накинутых на ночные рубашки плащах. Машина
скорой помощи с мистером Шульцем медленно тронулась, сирена завизжала,
многие из толпы бежали рядом с машиной, заглядывая в окна. Убийства
возбуждают и вносят в человеческие сердца нездоровый ажиотаж, наподобие
религии. Молодая парочка, после увиденной смерти на улице, вернется в
постель и будет любить друг друга, люди будут креститься и благодарить Бога
за сохранение их жалких жизней, старые перечницы будут толковать об
увиденном за чашкой горячей воды с лимоном, потому что убийства это
оживленные заповеди святых и их надо еще и еще раз проанализировать, учесть
на будущее и просмаковать, они будут говорить испуганному юному поколению об
опасностях греха, о том, что убийство - это наказание господне и что оно
должно привносить радость и удовлетворение тем, кто живет праведно. И об
этом они будут говорить еще годы и годы, находя тех, кто будет слушать их
бред.
Я зашел за угол и быстро ушел с места происшествия, обошел по кругу все
место, вернулся, еще раз посмотрел, убедился, что все начинают расходиться,
сделал еще больший круг, вокруг бара и нашел то, что искал - тот самый
отель. Четырехэтажное здание из рыжего кирпича со ржавыми пожарными
лестницами. Клерк спал в лобби, я проскользнул мимо него, по ступеням
поднялся на четвертый этаж, прочитал на ключе номер комнаты и открыл ее.
Там горел свет. В шкафу, за его одеждой, прятался сейф. По сравнению с
тем огромным железным ящиком, что я видел на заброшенной ферме недалеко от
Онондаги, он был просто крошечным. Все вокруг пропахло его одеждой, его
сигарами, его запахами мужского тела - меня трясло. Я почувствовал себя
плохо, в животе забурчало, поэтому комбинацию, продиктованную мистером
Берманом перед смертью я не смог выполнить толково. Направо к тридцати трем,
дважды налево к двадцати семи, дважды направо к тридцати трем. Внутри лежали
стопки денег, прихваченных резинками, они варьировались по номинациями
написанным сверху на бумажке. Я сгреб все деньги и засунул их в портфель из
крокодиловой кожи, выбранный Дрю Престон для босса еще в провинции на
севере. Портфель оказался запакованным под завязку, нести такое число
оказалось донельзя приятно. Меня охватил восторг, я начал про себя
благодарить Бога за столь щедрый подарок, потому что я понял, что ничем не
обидел провидение. Затем я услышал торопливые шаги нескольких людей, бегущих
по ступеням. Я щелкнул замком, захлопнул сейф, сдвинул на него одежду
мистера Шульца, открыл окно и залез по пожарной лестнице на крышу. Ночь на
23 октября 1935 года, я провел на чердаке отеля Роберта Адамса в Ньюарке,
Нью-Джерси. Прокашляв и просопев несколько часов, чувствуя себя бездомной
тварью, я наконец заснул на рассвете. В дымке рассвета, еле держа
смежающиеся усталые веки, я успел заметить вдалеке успокаивающий сердце
силуэт Эмпайр Стейт Билдинг.
Двадцатая глава
Мистер Шульц был смертельно ранен и умер в Ньюаркском городском
госпитале около шести часов вечера на следующий день. Перед самой смертью
сестра принесла ему поднос с ужином и оставила его на прикроватном столике,
поскольку других инструкций не получила. Я вышел из-за ширмы, за которой
прятался, и все съел: свиную котлету, жареный картофель с морковью, кусок
белого хлеба и дрожащий кубик апельсинового желе, выпил чай. Потом я держал
его руку. Он был уже в коме и лежал, тяжело дыша, безмолвный. Но перед этим,
в течение нескольких часов, практически все утро, он говорил в бредовом
состоянии, кричал, плакал, стонал, отдавал приказы, распевал песни и коль
полиция была заинтересована узнать, кто в него стрелял, то прислали
стенографистку, чтобы записать его последние слова.
За ширмой, на дощечке с описанием болезни, прикрученной в изголовье
кровати, я увидел несколько листочков, исписанных о чем-то сугубо
медицинском, а в верхнем ящике белого металлического стола, который я
медленно к себе придвинул - откопал огрызок карандаша. И я тоже записал
кое-что из того, что он успел наговорить. Полицию интересовало только имя
убийцы. Я это знал, поэтому слушал больше другое: тайную мудрость его жизни.
Я подумал, что на смертном одре человек расскажет самое стоящее из того, что
он может сказать. Даже в бреду. А собственно бредовое состояние можно
воспринять за код, за шифр, недоступный для непосвященных. Моя версия
услышанного немного отличается от официальной, она отобрана по только мне
ведомым критериям, порой отрывочна, некоторые слова я не расслышал,
некоторые не понял, мешало еще постоянное движение в палате: были
стенографистки, полицейские, врачи, священник и семья мистера Шульца, жена и
дети.
Отчет стенографистки попал в газеты, поэтому Голландец Шульц попал в
историю. Его помнят и поныне из-за длиннейшей и густо окрашенной последними
словами смерти гангстера, культура общества восприняла его слова, его, до
этого даже не смеющего мечтать, что его слова могут быть услышанными по всей
стране. Но он являлся скорее любителем монологов всю свою жизнь, он не был
молчалив, даже если ему так казалось, и речь его была стройна. Вспоминая
сейчас о нем, о том, как моя жизнь была связана с его, я думаю, что все, что
он ни делал, было цельным, убийства и язык - все было цельным. Он не
испытывал недостатка в решимости убить или в иных способах самовыражения,
включая язык. Монолог убийцы стал криптограммой для многих, в том числе и
для меня, поэзией это не стало, он жил как бандит и говорил как бандит, и
умирая, истекая кровью от полученных дыр в теле, на самом деле он умирал от
того, что его медленно покинула бандитская сущность, бандитский дух.
Бесплотное бандитское "я" вытекло из него через тот самый монолог, будто
смерть - это существо, требующее слов и через слова забирающая к себе. Слова
- это цепочка, по которой смерть притянула к себе Голландца.
Немудрено, что, слушая его, я так проголодался. Он говорил
безостановочно в течение двух часов. Я сидел за ширмой - это был муслин,
натянутый на зеленого цвета металлические опоры. Экран-ширму можно было
закатать вверх и закрепить специальными резиновыми защелками. Я сидел и
писал, слова Голландца отпечатывались на ширме бликами света - или мне так
кажется после стольких лет - я писал и писал, прерываясь, чтобы вытащить
зубами стержень карандаша. Так или иначе, что-то пропущено, что-то осталось
- вот его подлинные слова записанные мной за два часа после полудня 24
октября 1935 года. Я был с ним рядом, пока он не ушел в мир иной.
"О, мама, мама, - говорил он, - Прекрати, прекрати! Пожалуйста,
побыстрее, посильнее и жестче, жестче. Пожалуйста, жестче. Беру свои слова
назад. С правописанием у тебя порядок. Какой там номер в твоей книжке, Отто?
13780? О, дерьмо! Когда он доволен, то от него не жди быстроты. Но ты ведь
даже не встретил меня? Перчатка будет впору. Я сказал. О'кей, я знаю. Кто
меня застрелил? Разумеется, сам босс! Кто меня застрелил? Никто. Пожалуйста,
Лулу, затем моя очередь? Я не кричу, я достаточно спокоен. Спроси ребят из
департамента юстиции. Зачем они пристрелили меня, зачем? Я не знаю. Честно.
Я - честный человек. Я пошел в туалет. Я был в туалете и только достал... -
пришел парень. Шел прямо на меня. Да и дал мне. Да, да, прямо в грудь. От
полноты чувств. Сын своего отца? Пожалуйста, погромче. Сколько хороших,
сколько плохих? Ну, ты не прав - у меня с ним ничего общего. Он же
натуральный ковбой, все семь дней в неделю. Ни бизнеса, ни дел, ни друзей,
ничего, только что подберет и только то, что ему надо. Прошу тебя, пристрели
меня. Патрон прямо с завода. Я хочу гармонии. Понимаешь, гармонии. Нет
ничего честнее, чем гулять по Бродвею, иду и млею! Да я готов с тобой под
венец идти! Хоть в пожарники пойду. Нет, нет, нас только десять, и еще
десять миллионов от тебя осталось. Поэтому, подбоченясь, выходи и выбрасывай
белый флаг! Пожалуйста, поднимите меня, дайте пройти, полиция, это
коммунистическая чепуха! Я не хочу, чтобы он стоял у меня на пути, зачем мне
война? По тротуару опасно, на дороге - медведи, я их всех перестрелял. Дайте
мне силу, я выброшу его в окно, выдеру ему глаза! Я только крепчаю, а эти
поганые крысы поют с ним в одну дуду! Мама, не плачь, не рыдай! Есть кое-что
о чем нельзя говорить. Помогите подняться, друзья. Берегитесь, стрельба по
целям! Такая стрельба спасла ему жизнь. Извините, я забыл, я - не защита, я
- не свидетель. Почему бы ему не отойти просто в сторону и позволить мне
докончить начатое? Мама, помоги приподняться. Не бросай меня. Мы пойдем
далеко и будет нам хорошо. Они же англичане, черт его знает, кто лучше - мы
или они? Дайте кукле крышу, сэр! Ради бога! Ты вообще можешь играть в
мальчиков и девочек, брать всех за яйца и играть с ними! Она показала мне,
что мы все дети. Нет, нет, нет. Я смущен и говорю нет. Пацан никогда не
стонал, не ревел, не жаловался. Ты меня слышишь? Возьми денег в секретном
месте. Они нам потребуются. Посмотри на последние бухгалтерские отчеты, куда
пошли деньги, откуда пришли. То, что в книге - ерунда. Как я люблю ящики со
свежими фруктами! Эй, охрана, еще раз на ногу наступи! Уши заложило? Раздави
их, всех этих китайцев и гитлеров! Мама - вот самое святое, не позволяй
сатане уводить тебя в сторону. За что, большой босс пристрелил меня? Дай мне
встать. Если ты можешь встать, то ты сможешь разбежаться и прыгнуть прямо в
озеро. Я знаю, кто такие французы, все оглядываются и оглядываются. Память
совсем плоха. Деньги приходят и уходят. Меня шатает. Ты не делаешь ему
ничего плохого, ничего против него не имеешь, и получается, что все хорошо.
Я умираю. Ну давай же, вытащи меня отсюда, я с ума схожу. Где она? Где она?
Нет, встать мне не дадут - одежду гладят. Ботинки сушат. Дай их мне. Я -
болен, принеси воды. Открой и сломай, чтобы я мог дотронуться до тебя.
Микки, помоги забраться в машину. Я не знаю, кто бы это мог сделать. Кто
угодно! Сними ботинки с меня, пожалуйста, там на подошве - запонка. Папа
видит все и я ему верю. Я знаю, что мне делать с моей коллекцией бумаг. Нам
с тобой, шляпам, не понять чего они стоят! Но коллекционер оценит. Бесценные
бумаги. Деньги - это тоже бумага и ее место в сортире. Гляди - темный,
темный лес. Я поворачиваюсь... Билли, смотри. Я так болен. Найди одного
парня, по имени Джимми Валентайн, это свой человек. Присматривай за мамой. А
тебе я говорю, что бить его нельзя. Полиция, заберите меня отсюда. С судом я
сам разберусь. Давай, открывай ящики с мылом. Выбирай лотерейный билет!
Труба пышет дымом. Хочешь говорить, говори с мечом. Вот тебе канадский суп
на алтаре. Я хочу платить. Я готов. Всю жизнь я ждал. Ты меня слышишь? Пусть
меня оставят одного."
Одновременно со стрельбой в Ньюарке, в Манхэттэне и Бронксе тоже
кое-кого достали. Два трупа, один из них, Микки, шофер, настоящее имя Майкл
О'Хэнли. Троих смертельно ранили, остальные по предположениям рассеялись.
Все это я прочитал в утренних газетах, ожидая поезда в Нью-Йорк. Про меня
нигде ничего не было сказано, даже хозяин бара ничего не сказал про
мальчишку в куртке. Это радовало. Но крокодиловый портфель я все-таки
спрятал в камеру хранения, а куртку, скатав - выбросил в мусорный ящик.
Хозяин ведь не единственный источник информации для полиции, да и репортеры
не лыком шиты. Когда я все это проделал, я немедленно уехал в госпиталь к
мистеру Шульц, резонно посчитав, что безопаснее места сейчас не найти.
Он умер и я остался на свой страх и риск. Я посмотрел в его лицо, оно
окрасилось в темный цвет сливы, рот слегка приоткрыт, глаза смотрели в
потолок. Я снова ощутил, что он сейчас что-то еще скажет. И даже расслышал
что-то, но оказалось, что и мой рот открыт, будто мы ведем неоконченный
разговор. Так и не оконченный. Его признания и мое прощение, а может и
наоборот. Но так или иначе разговор с мертвым.
Я проковылял, из палаты до выхода незамеченный, не дожидаясь прихода
сестер, на вокзале взял портфель и поехал в Манхэттэн. Там пересел на
троллейбус и к девяти вечера был у себя в квартале. Но прямо домой не пошел.
Я перелез через ограду приюта, незаметно нырнул в подвал к Арнольду, который
слушал какую-то песню по радио, просматривая старые подшивки журналов. Без
обсуждения деталей я попросил его спрятать кое-что на время и он нашел мне
для портфеля самый глубокий бак, накидав в него еще чего-то. Я дал ему
доллар. Тем же путем, что и зашел, я вышел, попетлял по Третьей авеню и
зашагал домой.
Многие недели я просидел потом дома, изредка выходя на свежий воздух.
Не потому, что был болен, для болезней есть таблетки, я почему-то ощущал
себя неимоверно тяжелым. Каждое движение давалось мне с огромным трудом,
даже простое сидение в кресле, тяжело было даже дышать. Я обнаружил, что
постоянно смотрю на телефон, жду звонка, иногда даже беру трубку и слушаю. Я
не расставался со своим оружием, клал его на колени. Сначала я боялся
наступления ночей, ожидая кошмаров, но спал я сном младенца. Между тем осень
окончательно поселилась на улицах Бронкса, ветер трепал окна, неизвестно
откуда взявшиеся листья с деревьев царапали асфальт. А он еще был мертв, все
они были еще мертвы.
Я постоянно думал о последних словах мистера Бермана и о том, что может
они значат что-то большее, чем простой шифр к замку сейфа. Он передал мне
живые слова, они до сих пор что-то значат, если можно так выразиться.
Поэтому они правдивы. Но правда двояка: незнание полное вряд ли лучше
полного знания. Все знать и не мочь, вот была его ситуация. Короткие взгляды
из-за очков, учитель. Каждым движением, каждым словом - учитель.
Моя мертвая банда поселилась во мне каким-то огромным, наполненным
словами и образами, духом. Что случается с человеком, когда он умирает, куда
деваются его способности? Что получилось, когда Ирвинг исчез? Куда
подевалась его способность завязывать узлы, закатывать штанины вверх? Где
его точность и аккуратность, которыми я так восхищался? Куда они подевались?
Мама вроде и не замечала в каком состоянии я нахожусь, но начала
готовить блюда, которые я любил. Даже делала приборку в квартире. Она
выбросила все свечи и стаканы для них. Забавно, теперь когда кое-кто
действительно умер, она сняла с себя похоронную маску. Но занимало меня не
это. А что мне-то делать? Пойти обратно в школу, сидеть в классе, учить что
скажут? Может быть, может быть, но пока я в трауре, никаких школ.
Время от времени я доставал из кармана листочки, разворачивал их и
читал снова и снова, что говорил в свои последние часы мистер Шульц.
Выматывающая сердце дребедень. Там не было послания мне, не было правды, не
было истории.
Между тем матушка нашла какой-то магазинчик на Батгейт авеню, где
продавались морские ракушки. Купила огромный пакет этих самых даров моря и
принесла домой. Все они были не больше ноготка мизинца; блестящие и
перламутровые. С этой покупкой был связан еще один из ее сумасшедших
проектов, заключавшийся в полном обклеивании телефона этими ракушками. Клей
она нашла в одном моем старом конструкторе аэроплана. Она развела его в
стакане из-под зубных щеток, наносила клей на ракушку и приклеивала ее.
Постепенно весь телефонный аппарат, трубка и даже шнур стали покрыты
розовыми округлостями. Получилось не то чтобы некрасиво - белое, бежевое, с
красными прожилками, в свете дня сооружение блестело одним цветом, вечерами
- другим. Казалось, даже форма телефона как-то изменяется. Когда ракушки
оказались приклеенными к шнуру, вся конструкция приобрела звучание. Я
плакал, вспоминая слова мистера Хайнса о молодой, красивой, беспечной и
храброй иммигрантке. Я подумал о том, что на какое-то время мама привнесла в
жизнь моего отца оттенок благородства, она добавила в их любовь
восхитительную сладость. Но он ушел. Сбежал. Теперь у меня были деньги,
чтобы послать ее в больницу. Но я поклялся, что она останется со мной, что я
всегда буду заботиться о ней. До самой смерти. Но сам я не понимал что
делать с ней. Попросить ее бросить работу? Но почему-то мне нравилась даже
сама идея об этом. Я был очень одинок, не понимая ее увлечений, не разделяя
ее странной любви к свечам, стаканам, игрушкам, старой одежде, ракушкам.
Однажды она приволокла домой аквариум. Еле втащила его по лестнице. Но
видели ли бы вы как сияло ее лицо! Она поставила аквариум возле своего
дивана, наполнила водой и торжественно опустила туда телефон! Как я любил
маму, как красива она была тогда, а я чувствовал себя тогда неблагодарным,
плоховоспитанным сыном. И не мог изменить ее, потому что еще не добыл для
нас обоих справедливости. Денег в портфеле было недостаточно, я чувствовал,
что моих усилий по заполнению недостающих звеньев не хватает, но я еще не
знал, а сколько там точно. Даже один месяц принес мне столько, что мы могли
жить с мамой скромно, но безбедно несколько лет, даже если мы будет тратить
вдвое больше чем зарплата у мамы, у нас будет по меньшей мере все, о чем мы
только можем мечтать, но я страшно переживал по этому поводу - в банк эти
деньги положить было нельзя. Их нельзя было ни в коей мере афишировать, их
можно было тратить только очень осторожно и это подавляло. Я думал, наивный,
что обладание огромными деньгами может полностью изменить мою жизнь. Но
ничего не изменилось. Потом я осознал, что, даже мертвый, мистер Шульц как
бы довлеет надо мной - я считал эти деньги не своими, а его. Я взял их по
инструкции мистера Бермана и теперь просто ждал дальнейших приказаний. Я не
чувствовал спокойствия в душе, которое я знал, должно рано или поздно
охватить меня. Ведь я по сути заложник этих денег - ни поговорить, ни
обсудить ни с кем на свете я не мог. А фактически только мертвые члены моей
банды могли действительно оценить то, что я сделал.
Прошло еще какое-то время. Однажды вечером я покупал в киоске у станции
надземки газеты. Подъехала машина, из нее вышли люди, окружили меня,
одновременно вышли из сигаретной лавки еще двое, у всех на лице столь
знакомое выражение безучастности. Им не пришлось задавать вопросов, один из
них кивнул в сторону машины, я свернул газету и быстро залез внутрь. Они
отвезли меня в Ист-Сайд. Я знал, как важно в таких ситуациях не паниковать,
не воображать в деталях, что меня ждет на месте. Пока мы ехали, я прокрутил
в голове все происшедшее со мной за год и так и не смог понять, как он меня
вычислил. Ведь даже тогда, у стен церкви, он не смотрел на меня. Я понял,
что сделал одну, но большую ошибку, не написав заранее письмо маме, что ей
делать, если я внезапно не явлюсь домой, не явлюсь и умру, не вернувшись к
маме.
Мы приехали на узенькую улочку, но они не дали мне осмотреться. Я помню
лишь какие-то пожарные лестницы на стене. Мы поднялись по ступеням на
крыльцо. Прошли после входа в здание пять ступеней.
Оказались в кухне. За столом, под светом тусклой лампы, положив руки на
белую скатерть, как пришедший в гости богатый родственник, сидел человек,
который выиграл войну бандитских группировок. Прямо перед моими глазами
возникли два других глаза, мягких, неподвижных, не очень умных, один был
слегка прикрыт пленкой и косил. У него действительно была плохая кожа,
сейчас я это увидел с близкого расстояния, а шрам на подбородке ощутимо и
заметно белел. У него был взгляд ящерицы. Единственной красивой частью его
лица были волосы: черные, густые. Одет он был серо и неприметно. В обычный
плащ и обычный костюм. Шляпа лежала на столе. Ногти наманикюрены. Я пах
одеколоном. Его запах чем-то смахивал на запах отчужденности и враждебности,
который в свое время исходил от мистера Шульца. Я чувствовал себя на
совершенно другой территории, как в детстве, вроде недалеко от твоего
квартала, но уже все чужое. Он мягко махнул рукой, приглашая меня сесть
перед ним.
- Во-первых, Билли, - начал он проникновенно, будто он сожалеет о
необходимости вести такой разговор вообще, - ты знаешь, как мы скорбим по
поводу кончины Голландца.
- Да, сэр, - ответил я. Я был шокирован тем, что он знает как меня
зовут, я бы не хотел значиться в его списке знакомых.
- Снимаем шляпу в знак уважения. Помним их всех. Я ведь их знал...
сколько там лет? Такой человек, как Ирвинг... ему замены не отыскать!
- Да, сэр.
- Мы ищем причину того, что произошло. Пытаемся собрать оставшихся
ребят вместе, ну, ты понимаешь, остались ведь вдовы и дети.
- Да, сэр.
- Но у нас появились трудности.
Маленькая комната заполнилась людьми. Одни стояли у меня за спиной,
другие - у него. И только сейчас я заметил сбоку Дикси Дэвиса, стукачка,
вдавленного страхом в сиденье деревянного стула, зажимающего дрожащие руки
между ног. Подмышки мистера Дэвиса вспотели до неприличия, лицо покрывала
водяная маска. Я знаю, что это значит - высшую степень благоговения. Я едва
оглядел его, ничем не показав своих эмоций, но логично рассудив, что сдал
меня им именно он. Из этого выходило, что что бы я дальше ни сказал, им это
уже известно и что надо быть круглым идиотом, если попробовать им что-нибудь
соврать.
Я повернулся лицом к лицу к моему следователю. Мне показалось важным
смотреть ему прямо в лицо и прямо в глаза. О человеке говорят не только его
слова, но и его выражение лица и способность глядеть, не опуская взгляда.
- Ты неплохо проявил себя у них в организации. Так я слышал?
- Да, сэр.
- У нас тоже найдется работа для смышленых ребят. Ты, наверно, не с
пустыми руками оказался? - сказал он это таким тоном, будто моя жизнь не
висела в данный момент на волоске.
- Не совсем, - сказал я, - на самом деле меня только поставили на
зарплату. Всего за неделю перед их гибелью. Он дал мне аванс за месяц
вперед, потому что моя мама больна. Две сотни долларов. Сейчас их с собой
нет, но я возьму их из банка завтра утром, как только он откроется.
Он улыбнулся, уголки губ на мгновение поднялись вверх. Затем поднял
руку.
- Нам не нужна твоя зарплата, малыш. Я говорю о бизнесе. Ты понимаешь,
что в нашем
Закладка в соц.сетях
