Жанр: Детектив
Билли Батгейт
... бесконечность вселенной, в объятия
Бога!
Так или иначе произошла смена меня самого, и неважно, что чувствовал я
сам, а чувствовал я себя - объектом! Как много мелких штрихов и деталей,
узнавания нового меня проявилось повсюду, будто я попал на семинар - эти
ощупывающие взгляды людей, осматривающие тебя - хлоп, и ты чувствуешь, что
тот или иной человек больше не хочет иметь с тобой никаких дел, никогда, или
наоборот - раз, а вот этот приценивается к тебе в зависимости от религиозных
или политических воззрений, но в любом случае их оценка или отделение от
себя значило одно - ты переместился в их системе координат!
В то же время никто ничего не знал, понимаете, с кем я и где работал.
Все это было вторичным от изменения моего визуального и ощутимого физически
амплуа, кроме, разумеется, тех, кто уже тогда был в бизнесе. Но они-то как
раз и ничего не показывали из принципа, и были правы - всему свое время,
во-первых, а во-вторых, потому что с их профессиональной точки зрения я как
был, так и остался явной шпаной. Вот примерный портрет того состояния улицы,
в которую я окунулся тем летом. Никто толком так и не понял, что со мной
произошло: как я жил в самом пульсе кровеносных областей, освещаемых
бульварной прессой, размноженной среди соединений бумаги с типографской
краской, спрятанный осторожной лисой среди разнотравья в самом центре
новостей того времени.
И вот вечером я сидел на приступке здания приюта, одев белую сторону
куртки наружу, со своими друзьями Ребеккой и Арнольдом и мы были
предоставлены самим себе - ребята из стаи в своем прибежище. Это был летний
вечер, тот его час, когда голубизна еще яркого неба плавно перетекает в
густеющую темноту улицы с загорающимися фонарями. Было шумно, из открытых
окон громко верещало радио, покрываемое гулкими голосами из домов. Из-за
угла появился бело-зеленый фургон полицейских из местного участка, медленно
приблизился к нам и остановился. Тихо урчал мотор, я поглядел на человека в
форме, он взглянул на меня, рассмотрел внимательно, оценил по-своему. Мне
показалось, что все внезапно стихло, хотя ничего не изменилось, я
почувствовал, что куртка моя загорелась в свете заходящего солнца, будто я и
машина медленно взлетаем в воздух, отделились шины, корпус, от зеленого низа
до белого верха. Затем голова полицейского отвернулась, он сказал что-то
сидящим внутри, и они засмеялись. Потом они включили фары, как выстрелили, и
поехали от нас.
Это был тот самый миг осознания себя, о котором мне поведал мистер
Шульц. В окружении этого странного света я впервые ощутил гнев. Он пришел
как подарок, как награда. Я ощутил конкретную, с криминальным душком,
ярость, я узнал ее. Она пришла неожиданно, искомая мной и не желаемая
одновременно. Пришла на ступенях приюта в окружении таких же странных, как и
я, полу-детей. Это была едва осязаемая, запретная взрослость детских
мечтаний. Теперь она появилась и утвердила себя - я стал другим, я стал
гражданином, теперь уже точно стал. Я был зол, потому что думал, что сам
могу решить по какую сторону мне встать, сам, а не эти вонючие полицейские.
Я был разъярен, потому что в мире ничего нет временного. Я был раздосадован
до крайности, потому что мистер Берман послал меня домой и дал денег, потому
что хотел научить меня цене денег, а я этого не понял.
Теперь я вспомнил его слова, мол, не бери ничего в голову, нужен будешь
- тебя найдут. Я стоял тогда около клуба. И не слышал его! Почему мы не
слышим того, что нам говорят? Минуту спустя после таких слов я беззаботно
запрыгал по ступеням вверх на станцию надземки и опустил монету в турникет с
толстым увеличительным стеклом, показывающим как велик американский степной
буйвол. И все забыл, вспомнив только на ступенях приюта.
Этим же вечером, впервые в жизни, я организовал вечеринку. Эдакий вызов
миру. Найдя бар на 3-ей авеню, в котором по нормальной цене
несовершеннолетним продавали пиво, я купил несколько бутылок. Все звенящее
хозяйство на тележке Арнольда Мусорщика я отвез к нему в подвал, где и
состоялась ритуальная выпивка.
Сначала была уборка - вынос хлама, чтобы освободить две кушетки и
немного свободного места для танцев. Арнольд, как свою долю, внес партию
высоких пыльных бокалов, из которых мы потом дули пиво, и старый граммофон,
с раструбом-ракушкой, набором игл и коробкой пластинок. Я сказал ему, что за
все будет заплачено. Я хотел в тот день платить всем за все, даже Господу
Богу за воздух. И провел вечеринку для всех неисправимых приюта Макса и Доры
Даймонд после того, как все, включая сторожей и воспитателей, отправились
спать. Гостей было около дюжины, девчонок и ребят, включая мою подружку
Ребекку, которая появилась, как и прочие девочки, в ночной рубашке. Правда у
нее были в ушах сережки, а губы оказались напомаженными. Впрочем все девочки
тоже краснели губами - наверно, помада была одна на всех.
Мы долго издевались над пивом, пришедшим из известного нам источника -
склада мистера Шульца - оно было отвратительным, как моча с водой, но
поскольку это все-таки считалось пивом, нас всех вскоре обуяла причастность
к взрослой распущенности. Кто-то посетил кухню приюта и приволок колбасу и
хлеб, Арнольд порылся в запасниках и вытащил здоровенный кухонный нож и
сломанный кофейный столик. Девочки нарезали бутерброды, ребята разлили пиво,
я раздал всем желающим сигареты и пир начался.
Сухой, прогорклый воздух подвала наполнили дымы и запахи, желтый свет
лампы освещал мелкие частицы угольной пыли, поднявшейся в воздух. Мы
танцевали под черных певцов 20-ых годов, хрипло тянущих рифмованные строчки
о неразделенной любви и выкрикивающих горькие суждения по этому поводу; о
ножках и личиках, о булочках и джеме, о папе, который не то сделал, о маме,
не то сказавшей, о людях, ждущих поезда, который ушел... Никто из приютских
толком не знал как танцевать, хотя их и обучали каким-то азам - сама музыка
учила нас. Арнольд сидел у "Виктролы" - граммофона, подкручивал его и
доставал из черных бумажных пакетов пластинки. Он сидел на столике, под
задницей - подушка, ни с кем не танцевал, не разговаривал, лишь
комментировал в своей немногословной манере происходящее перед его глазами.
Он не пил пиво, не курил, лишь ел и менял пластинки.
Лились звуки трубы, бренчало пианино, тукали барабаны, нежные тоскливые
звуки заполняли подвал. Сначала девчонки танцевали друг с дружкой, потом
подталкивали ребят и танцевали с ними. Грустная была вечеринка - белые
подростки с Бронкса прижимались друг к другу под сладкие черные блюзы и были
полны желания жить... Даже в приюте.
Но вскоре атмосфера изменилась, девчонки откопали где-то среди коробок
с барахлом яркие лохмотья и Арнольд вроде не возражал. Они начали наряжаться
поверх ночных рубашек в какие-то платья, напяливали на себя шляпки, надевали
ветхозаветные туфли и не успокоились, пока не вырядились все до одной. Моя
маленькая Ребекка оказалась завернутой в некое подобие черной испанской шали
- красное полотно с откровенными дырками. Она продолжала танцевать со мной
босиком. Вскоре ребята нашли черные пиджаки, плечи которых свисали с них
мешками, какие-то ботинки и галстуки, обмотались ими и получился уже
карнавал. Мы танцевали, курили, пили пиво, представляя, как все это будет
по-настоящему в будущем, где-нибудь в ресторане. Пыль летала по помещению и
оседала на ярких костюмах детской любви, мы учились искусству быть
счастливыми, Бог дал нам не только инструкции в голове, он, казалось, двигал
нашими бедрами, начавшими попадать в ритм мелодий.
Позже я сидел с Ребеккой на кушетке, она качала ногой, положив ее на
другую, и из-под шали виднелась ночная рубашка. Кроме нас никого не
осталось. Она подняла руки и неуловимым движением закрепила свои волосы
сзади. Меня всегда изумляла способность женского пола делать что-то со
своими волосами без причины и вопреки законам гравитации. А может я уже
порядочно захмелел к тому времени. Ведь под конец танцы были такими долгими,
теплыми и близкими. Я курил - она взяла мою сигарету тонкими пальчиками,
поднесла ко рту, втянулась и вернула сигарету на место. Я внезапно увидел,
что ее глаза подведены черной маскарой, а губы тронутые помадой, немного
побледнели. Она косилась на меня, продолжая покачивать ногой - я видел
черные виноградины ее зрачков и белую шею, укутанную рваным пурпуром ткани.
Без предупреждения и подготовки я вплывал в райские кущи интимности, будто
только что встретил ее, свежую и нетронутую, будто не имел ее на крыше
несколько недель назад.
Во рту пересохло, так она была детски-обольстительна. Я был зачинщик
вечеринки и босс, оплативший прелести развлечений, щедрый и милостивый. Все
эти танцы - а ведь я знал, что все знали, что у нас с ней было на крыше,
около пожарной лестницы, но ведь тогда была физиология, спорт, я заплатил ей
- просто начали сводить меня с ума, она крутилась передо мной, закатывала
глаза, двигала обольстительными ножками. В общем, все это было прелюдией к
последующему добровольному акту овладения. Церемонией перед обладанием. И
эта мудрая девочка-ведьмочка все поняла, что все что я делал - я делал из
сердца, будто мой подъем в мире возвысил нас до бесконечности упорядоченных
случайностей, которые позволили нам сейчас лицезреть горизонт, как
необъятность! И они все это поняли, вся команда мальчишек и девчонок, тогда
как я наслаждался лишь расслаблением и отдохновением.
Поэтому когда все ушли, мы легли в первый раз вместе обнаженными на
кушетку - Арнольд уже сопел в каком-то углу. Мы лежали в темноте клетки,
пыль и уголь, я на спине - тих и расслаблен. Ребекка перебралась на меня и
вжалась в мою плоть, мягко дыша мне в щеку, как прохладная флейта, упорствуя
плавными движениями тела. Медленно, сначала неловко, а потом все увереннее
она нашла ритм, а я еще лежал пассивный и безучастный. Я поддержал ее руками
и пальцами обхватил ее ягодицы, обследовал ее промежность, черную, как и ее
волосы, я знал это, я провел рукой по всему телу, еще раз приблизился к
анальному отверстию. Когда она приподнимала бедра я ощущал ее пальцем, когда
- опускалась, пальцы попадали в тиски, крепких, как мячики, ягодиц. Ее
волосы упали мне на лицо и щекотали нос, потом она опустила голову и они
упали на подушку, разделенные пополам. Я целовал ее щеки и чувствовал ее
губы на своей шее, ее твердые соски - на своей груди, ее мокрые бедра - на
своих бедрах. Дальше, я помню, она открыла для себя блаженство короткими
вскриками прямо мне в ухо и когда она панически-конвульсивно задвигалась
быстрее и внезапно стала твердой - я почувствовал короткие толчки в ее
чреве, сокращения мускулов и изнывающие волны плоти захватили и меня самого
и мой палец в ее ягодицах, я перевернул ее под себя и неистово отдал себя
ей, такими же рывками доведя себя до состояния взрыва. Ее омертвевшее после
напряжения тело затряслось и склонилось ко мне, нелепое и неумелое снова.
Потом она вошла уже в мой ритм, встречая меня и отдаляясь, встречая, когда
надо встречать, и отдаляясь, когда надо отдаляться и это было так
восхитительно, что я не выдержал и выстрелил в нее и держал ее до тех пор
железными руками, пока весь заряд белой мякотью не заполнил ее всю и не
начал вытекать из нее. Она обняла меня и прижалась, давая мне отдых, и не
надо нам было ни слов, ни признаний, ни поцелуев, а только спокойный,
медленный переход в сон.
Восьмая глава
Меня разбудил утренний холодок, мягко тронувший кожу и тот уровень
света, серого от пыли, что представлял собой начало дня в подвале приюта.
Горка черного и красного материала была свалена у кушетки, будто тело
ведьмочки внезапно исчезло: моя девочка снова удалилась на верхние этажи - в
детство. Дети приюта всосали в кровь и плоть неотъемлемые для их жизни
знания о том, как не попадаться, и я подумал, что для девушки гангстера эта
черта вовсе не плоха. Подумать только, что надо, чтобы окончательно стать
взрослым и жениться? Да, жизнь меняется с быстротой невообразимой и мой ум
просто не поспевает. Или все это звенья одной цепи? Я изменился -
соприкоснувшись с миром мистера Шульца, Бекки - соприкоснувшись со мной, а
цепь - одна, выкованная безжалостным молотом жизни. Она не кончала до того,
по крайней мере, со мной, и ни с кем другим тем более. У нее не было даже
волосиков в пикантном месте, или было, но очень-очень мало. Она росла уже
под меня.
О, Боже, что я чувствовал тем утром к этой волшебнице-сиротке, этой
средиземноморской оливке, этой шустрой полу-женщине, полу-взрослой! К ее
спине, ягодицам и то части, где расположен секрет и жизнь всех женщин! Я ей
нравился! Необъезженная моя, думал я, я запрыгну на тебя и ты понесешь нас
обоих, клянусь, у нас получится!
Я вспомнил как она прыгала через скакалку, неутомимо, с лихими
девичьими вывертами: на одной ноге, с шагом, перекрестив руки, с наклоном, с
поворотом, дольше, чем любая другая девочка. Еще она умела ходить на руках,
вытянув стрелкой свои смуглые ножки, наплевав на вздернутую юбчонку и свои
белые трусики, открытые взорам всех мальчишек. Она была прирожденной
акробаткой: а я смог бы ее научить жонглированию, мы могли бы жонглировать в
паре пятью, а потом шестью предметами...
Но сначала ей нужно купить подарок! Я попробовал представить, что бы
это могло быть. И слушал звуки приюта - зная все здание как свои пять
пальцев. Я лежал, с немного туманной головой от дрянного пива и кожей
чувствовал по каждому шуму, по каждой вибрации большого здания, что пришло
время завтрака. Всего лишь раннее утро. Я встал, собрал свою одежду в
уголке, под ступенями отдал долг туалету и спустя несколько минут очутился
на улице. Душ мальчиков был рядом: спустя еще пару минут я блестел отмытый,
курточка - белая, и мчался к Пехтеру за свежей булочкой.
Я проснулся гораздо раньше всех, даже мама еще спала. Улицы были пусты,
фонари продолжали гореть с ночи. Топая на 3-ю авеню, меня посетила мысль,
что начать день было бы неплохо с покупки. Встать у ломбарда, выбрать на
витрине что-нибудь стоящее для Бекки и, дождавшись открытия, зайти и купить.
Какое-нибудь украшение, а может быть даже колечко.
Газетный киоск был еще закрыт. Стопки свежей прессы валялись около
входа на станцию надземки, как сбросили их с грузовика, так они и лежали.
Заголовок "Миррор", еще до того как я вообще обратил внимание на него,
привлек меня тревожным ощущением. Я ощутил слова, вобрал их в себя и уже
потом прочитал: "Кошмарное бандитское убийство"! Ниже виднелась неясная
фотография человека в парикмахерском кресле - тело казалось безголовым, но
пояснение внизу гласило, что голова закутана в окровавленные полотенца.
Какой-то вест-сайдский босс. Я был так расстроен, что автоматически выложил
три цента на землю около связок газет и вытащил одну для полного
ознакомления с событием.
Интерес к теме у меня был чисто шкурный, сначала я пробежал глазами
текст в тени под навесом, затем, так до конца и не уразумев все детали,
вышел под столбы надземки и в полосах света, держа газету развернутой, еще
раз медленно прочел все-все. Как ни далеко-описательно было это убийство от
утренней идиллии улицы, от тишины на всех ее уровнях - ни тебе поездов, ни
троллейбусов, лишь лучи встающего солнца, протыкающие железную вздыбленность
рельс надземки на уровне второго этажа - мои глаза внезапно налились болью,
текст - скопище черных знаков на белом фоне бумаги - обрел жуткую реальность
послания лично мне.
Потому что я знал чьих рук это дело! Собственно из заголовка статьи
нельзя было узнать ничего интересного, но я читал и читал все снова, ведь
это касалось меня и как члена банды, и как человека уже из того мира, откуда
пришло убийство. Я читал текст как учебник и мне ничего не надо было
доказывать, ни о каком мистере Шульце в статье не упоминалось, и удивляться
этому было бы наивно. Окаменевший и не способный нормально размышлять после
своей первой ночи любви на земле, я думал, что все вокруг знают то, что знаю
я и не знают того, чего не знаю я. Может в других газетах есть что-то
проливающее свет..? Я вытащил "Таймс", в котором была похожая фотография и
никакой информации. Я вытащил "Геральд Трибьюн" - эту высокомерную
интеллектуалку Нью-Йорка, но там было всего лишь больше слов. Никто толком
ничего не знал. Бандиты убивали бандитов каждый день, а вот за что и кто это
делал - всегда оставалось тайной! Структуры тайного мира пересекались,
союзники превращались во врагов, сотрудничество прекращалось, любое лицо в
этом бизнесе могло быть убито в любой день любым другим лицом, а пресса,
полиция - им были нужны свидетели, показания, документация, иначе все
уходило в песок. Какие-то версии периодически возникали, но они требовали
времени, как требуется историкам отстранение от событий, чтобы воссоздать
видимость правды. В отличие от них всех, я сразу знал в чем там дело и кто -
убийца! Он убил чем попало под руку! Он вбежал разъяренный и просто убил.
Сымпровизировал - он не усаживал того босса специально в парикмахерское
кресло. Все было по-другому: хвать бритву и... Он снова взбеленился и его
невозможно было остановить, как тогда - в случае с пожарным инспектором.
Мои с Голландцем Шульцем пути пересеклись, когда его империя рушилась,
когда он терял позицию за позицией, когда он становился неуправляемым - на
фотографии проглядывал его почерк маньяка-убийцы и возникал вопрос,
обращенный уже ко мне - а мне-то что теперь делать? Он повел себя не
по-товарищески, нечестно, он ввязал меня в игру, правила которой отдавали
душком, он перестал быть моим учителем и тренером, он мог научить меня с
этого момента только одному - саморазрушению!
Я покрылся липким потом, к горлу подступила страшная в своей
неотвратимости тошнота. В такие минуты хочется выть волком и кататься по
земле, ничто другое не помогает. Я нервно огляделся и выбросил газеты в
мусорный ящик, будто они жгли мне руки, будто они были доказательством моей
вины и уликой для немедленного ареста.
На ступенях входа в надземку я просидел несколько минут. Обхватив
голову руками и стараясь справиться с тошнотой. Спустя какое-то время меня
прошибла слабость и дрожь - тошнота ушла, я мог дышать снова. Пожалуй,
именно в этот момент во мне начало созревать мое тайное убеждение, что я
все-таки могу от них скрыться, они будут искать и не найдут меня, потому что
я знал много способов скрыться - им и не снилось сколько! Но сознанием я
ощущал другое - отныне мистер Шульц представлял для меня гораздо большую
угрозу в свое отсутствие. Он что-то сделает, о чем я знать не буду, и все -
я пойман! Я стал более подвержен опасности от них всех, включая даже мистера
Бермана - если меня нет рядом с ними. Как логическая предпосылка этот пункт,
разумеется, спорен, но как чувство - абсолютно безошибочен! Если его нет у
меня перед глазами, то как я могу узнать что мне надо бежать? И главное,
куда? Я понял - мне надо всегда быть с бандой, вот где моя гарантия, вот где
моя защита. Я чувствовал, что роскошь отдаления от них я не могу себе больше
позволить. Безопаснее быть рядом с ними.
Я приказал себе думать лучше и глубже, и, чтобы собраться с мыслями,
зашагал. Я шел и шел, а как доказательство реальности происходящего и мира
вокруг, надо мной прогрохотал состав надземки, появились автомобили,
грузовики, направились на работу люди, загудели рожки машин, начали
распахиваться железные щиты ларьков и магазинов, открывались кафе. Я зашел в
один из первых попавшихся, сел плечо к плечу с такими же, как и я,
гражданами и, так же, как и они, начал день со стакана томатного сока, затем
кофе, затем, улучшив самочувствие, заказал два яйца, наскоро обжаренные с
ветчиной, тост, пончик и еще раз кофе, а завершил завтрак вкусной сигаретой,
и вскоре все стало казаться мне не таким тоскливым: и перспективы, и жизнь в
целом. Как-то Шульц сказал мистеру Берману в моем присутствии: есть две
важные вещи, которые надо сделать как можно скорее. Первыми были мойщики
окон, а вот этот случай - и есть вторая вещь. Спланированное деловое
убийство. Неотвратимое и лаконичное, как телеграмма. Жертва ведь тоже из их
мира. Конкуренция, ничего не поделать. Поэтому его убийство - это некий
знак, некое послание нескольким людям, которым мистер Шульц таким образом
кое-что сообщил. В то же время способ убийства, парикмахерской бритвой,
предполагал для всех остальных: полиции, криминальных репортеров, ребят из
налоговой инспекции и джентльменов из городской управы из комиссии по
надзору за фактами коррупции в эшелонах власти, а в общем для всех
остальных, кроме, собственно, гангстеров, что оно было совершено кем-то
другим, почерк был явно не Голландца - скорее негритянский способ
умервщления или сицилианский - ярко выраженная вендетта, но как бы там ни
было, оно состоялось и выводы могли делаться разные.
Все это могло служить утешением для меня, но я начал сожалеть, что в
момент принятия решения меня выслали из штаб-квартиры и я не слышал
приговор. Я забеспокоился о себе - мое собственное положение внутри банды
изменилось без моего ведома, или, что еще хуже, я переоценил и себя, и это
пресловутое положение! А было ли оно вообще? Я шагал назад по 3-ей авеню,
чувствуя повторение прилива тошноты и тягу к близости к мистеру Шульцу. Мое
ощущение было странным. Тогда, после убийства пожарного инспектора, я был
зелен лицом от переживаний - может мне не надо было принимать все так близко
к сердцу? Может, думал я, по их мнению, мне еще не хватает мужской силы
выносить подобное спокойно? Я побежал. Пересекая тени и участки, открытые
солнцу, вприпрыжку, через две ступени, мчался по лестнице в свою квартиру -
думая, что они послали за мной, а меня дома - нет!
Но послания не оказалось. Мама занималась прической. Она взглянула на
меня с любопытством, руки вверху, поддерживающие копну волос, во рту - две
булавки. Я едва мог дождаться, пока она уйдет на работу. Она была всегда
раздражающе медлительна, будто ее время гораздо длиннее прочего, и она могла
варьировать им в свое собственное удовольствие. Наконец дверь за ней
закрылась. Я бросился к вновь приобретенному чемоданчику, спрятанному в углу
шкафа, к моему кожаному подержаному товарищу, и начал паковать то, чем был я
в новой жизни: костюм, ботинки, рубашка, галстук, очки с простыми стеклами,
белье, носки. Туда же отправились зубная щетка и порошок. Я все еще не купил
настоящую книгу в настоящем магазине, но в городе это не составит особого
труда. Кошмарную коляску пришлось выкатить в комнату мамы - иначе нельзя
было достать пистолет, он лежал под кроватью. Оружие ушло на самое дно
багажа. Я захлопнул чемодан, закрепил ремни и стал ждать. Я был уверен, что
они явятся по мою душу именно сегодня, именно утром. Я уже не хотел этого,
мне даже не пришло в голову, что я мог ошибаться. Иначе зачем мистер Берман
велел мне купить новую одежду? Чтобы отпустить меня восвояси?
Я уже много чего знал. Я был толков, я знал, что происходит сейчас и
что произойдет потом, я даже знал больше этого.
Единственное, что было мне неизвестно - срок. Когда они придут? Откуда
они вообще узнают, где я нахожусь? На этой мысли я заметил полицейскую
машину, крадущуюся к моему дому, моему подъезду. В голове тут же
запаниковало мое сокровенное естество: "Вот! Вот оно! Уже поздно! Они уже
окружили меня!" И когда из распахнувшейся двери машины вышел тот самый
полисмен с хитромудрой физиономией, который рассматривал меня несколько дней
назад на ступенях приюта, я осознал, что такое есть закон, сила униформы и
отчаянное чувство отстраненности от будущего. Как бы ни был ты ловок и
шустр, если такой момент наступает - то ужас сковывает все члены, все
покрывает картина подступившей катастрофы, ты становишься зверем, пойманным
в перекрестье безжалостных лучей света! Я потерял способность соображать. Он
тем временем вошел в подъезд и стал подниматься. Я даже слышал его шаги.
Выглянув снова наружу, я увидел, что второй полицейский вышел из машины и
стоит облокотившись о дверцу, прямо под спуском пожарной лестницы. Все! Круг
замкнулся! Я подбежал к входной двери и вслушался. Шаги, шаги, а вот и его
дыхание! О, Боже! Полицейский постучал кулаком в дверь, сволочь. Я открыл -
весь дверной проем заполняла его туша. Он промокнул свои серые волосы
платком и, сняв фуражку, провел пальцем по ней изнутри.
- Ну вот, козлик! - сказал он. Под синей формой угадывались все те
штучки, что они носят на себе - дубинка, наручники, пистолет - делающие его
фигуру тяжелой. - Вопросов задавать не надо. Ты нужен. Собирайся и пошли!
Сейчас я попробую вам передать то, что рассказал мне мистер Шульц об
этом убийстве, потому что дословно у меня не получится, я не могу даже
представить по новой, что вот я около него и он мне с доверием, с полным
доверием, рассказывает о самой тайной и никому не ведомой стороне его жизни,
рассказывает взахлеб, гордо и удовлетворенно. Я почти не слушал детали, а
смотрел в это лицо, удивляясь своей
...Закладка в соц.сетях
