Жанр: Детектив
Билли Батгейт
...беспечности и все-таки расположения к
нему, стараясь увидеть происшедшее его глазами, надеясь, что он не
почувствует мое глубочайшее желание стать на время им самим, говорить со
своим сознанием его голосом, и все-таки не смог. Слушая его душевные
излияния, немой от гордости за то, что он доверял их мне и помня ужас того
утра, я думал о себе, как об идиоте, который позволил усомниться в нем и его
отношении ко мне, потому что, как он сказал, несмотря на честную
импровизацию убийства в парикмахерской, оно все-таки было абсолютно верным и
в точку, будто было спланировано загодя, даже несмотря на то, что все планы
часто рушатся, поэтому порой лучше не иметь планов вообще и он знал тогда,
что бритва - это гениально, она выпрастывала событие в разные концы города и
всем по-разному и поэтому все, что он сделал, срасталось просто идеально и
как любой другой ход в бизнесе, этот - был частично разбавлен удачей,
частично - вдохновением, но, в любом случае, это было просто творение,
правильное с точки зрения бизнеса и неотразимое с точки зрения поэзии
гангстерства, хотя причиной убийства был всего лишь один-единственный
железный мотив - наказание. Он был очень горд убийством. Думаю, ему стало
легче после той неконтролируемой и ничем неоправданной расправы с пожарным
инспектором. Он сказал - и никаких угрызений совести, никаких переживаний,
ничего достойного сожаления как в случае с Бо, ничего личного. Мистер Шульц
наслаждался отдыхом в публичном доме рядом с отелем "Максвелл", а Ирвинг
случайно увидел того парня. Мистер Шульц отмечал возвращение из Сиракуз, где
он отдался в руки правосудия, оставил залог и вышел из зала суда более не
преследуемый всякими сыщиками, ищейками и прочими тварями из налоговой
инспекции. Он праздновал выполнение первой части нового плана и уже распил
первую восхитительную бутылочку вина с девочками, а что может в конечном
итоге быть лучше этого? Так я его риторически вопросил, будто знал, что так
оно и есть на самом деле, будто знал, что воссоздать старую жизнь и старого
Шульца от головы до пят - еще та задача! Поэтому сообщение Ирвинга прошло
как добрый знак, мистер Шульц в порыве вдохновения, чувствуя себя на крыльях
удачи, мог сделать это.
Даже сам заход Голландца по времени в парикмахерскую совпал с
окончанием стрижки - бедный сукин сын уже сидел вымытый, с откинутой
головой, готовый к бритью. Этот вест-сайдский босс держал пистолет на
коленях, под простынкой, а два его громилы были в прихожей, читали газеты,
открытые через стеклянную входную дверь всем взорам. Такова была диспозиция.
Потом один из охранников случайно посмотрел поверх газеты и столкнулся
с взглядом неизвестно откуда взявшегося и улыбающегося Лулу Розенкранца,
щербатый рот и густая бровь которого наводили на определенные размышления.
Рядом стоял Ирвинг, прижимая палец к своим губам: "Тс-с-с!" Охранник
осторожно прокашлялся, призывая второго к вниманию, они обменялись
взглядами, сложили газеты и встали, в надежде, что их стремительное и
молчаливое согласие послать к чертям свою верность боссу будет должным
образом оценено этими двумя печально известными и решительными в своих
действиях личностями. Лулу и Ирвинг оценили жест и позволили им уйти через
вращающуюся дверь, но только после добровольной отдачи газет. Теперь уже
Лулу и Ирвинг заняли их место, рядом с пальмами, хотя, как говаривал мистер
Шульц, Лулу мог бы и не притворяться - читать-то он не умеет. В то же самое
время парикмахер, кутающий горячим полотенцем довольную мордочку клиента,
видевший и правильно понявший церемонию смены караула, оставил все как есть,
т.е. один нос клиента наружу, извинился и тихо исчез через зеркальную дверь,
ведущую в подсобку, в недра парикмахерской, пронесся к выходу, где встретил
другого парикмахера, на этот раз мистера Шульца, входящего в дверь и
обряженного по-цирюльничьи во все белое, из-под рукавов торчали короткие, но
мускулистые руки покрытые черными волосами, а из воротника - культяпистая,
короткошеяя голова с сине-черной тенью, нещадно, дважды в день, выбриваемых
щек. Голландец подошел к откинувшемуся в кресле клиенту, добавил горячих
полотенец, изображая из себя сверхзаботливого парикмахера, попрыскал их из
какой-то бутылки, стоявшей на столе. Походив вокруг кресла и поцокав от
усердия и рвения обслужить по-высшему, он убедился, что клиент ни о чем не
подозревает, осторожно приподнял простыню с колен, двумя пальцами взял
пистолет и отложил его на столик, брякнув металлом о мрамор, приподнял
полотенце на том месте, где у клиента была кадык, осторожно отвел его,
выбрал, не торопясь, самую острую бритву и решительно рассек глотку от уха
до уха. Когда тонкая полоска крови медленно расширилась в алую улыбку
смерти, а жертва дернулась вопросительно в кресле, чуть плечом и немного
коленями, больше недоуменно, чем обвиняя, мистер Шульц локотком надвинул ему
голову вниз, чтобы не было лишних звуков и новыми порциями полотенец укутал
голову и шею - их было достаточно рядом в тележке с паром. Фигура
превратилась в статую белого цвета, с розовеющими кое-где линиями и пятнами.
Мистер Шульц вытер лезвие, сложил бритву, положил ее себе в нагрудной
карман, взглянул в прихожую, будто за ним наблюдала бесчисленная аудитория,
вытер следы своих пальцев на рукоятке револьвера и вложил его в руку жертве,
сбросил с себя парикмахерское одеяние и вышел через зеркальную дверь в
подсобку, а оттуда - на улицу, оставив на сцене два кресла и один труп,
сочащийся кровью.
- В самом процессе нет ничего страшного, - сказал мне мистер Шульц, по
поводу заголовка передовицы, - Это все газетная трескотня. Попадись им я,
все было бы хуже. Я сделал все красиво и профессионально. Парень умер,
потому что начал шевелиться. Как курица с отрубленной головой. Ты знаешь,
они ведь еще бегают, когда им голову отсекут. Я сам видел.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
Девятая глава
Мы стояли на ступенях здания суда тем первым утром и оглядывали
городок: возвышались холмы, между ними пролегали мосты, расстилалась
пасторальная зеленая равнина с вкраплениями фиолетовых цветов, правильной
формы поля, засаженные чем-то темным, светило солнце с голубого неба,
раздавалось далекое мычание коров с окрестных лужаек - все это легло мне на
душу бесконечно-мягкой осязаемостью природы. А Лулу Розенкранц пробурчал:
- Не знаю... А куда здесь, собственно, пойти, если охота развеяться?
Сам я никогда прежде так близко не соприкасался с природой, если не
считать Ван-Кортланд Парка. Но окружающее мне нравилось; и запах, и свет, и
покой, нисходящий с небес. Ну, а по поводу целесообразности устройства жилищ
человеков я был тщательно проинструктирован. Там вдалеке эти самые человеки
выращивали то, что требовалось: и урожай, и скот, а городок, Онондага, центр
графства, был их центральным рынком. Он был построен на краю холма в центре
цепи гор, рассекающих равнину. Текла через городок речка, никто мне не
запрещал исследовательские изыски, и я проведал развалюху-мост, деревянный и
скрипучий. Посмотрел с него на воду; поток мчался стремительно через камни,
шумел и кипел бурунчиками. Если забраться на скалу справа, то речонка
превращалась в реку, начинала выглядеть солиднее, чем вблизи. Походив по
берегу, невдалеке я обнаружил заброшенную лесопильню; постройки покосились,
будто ветер заласкал их своей неуемной силушкой - уже давно она не работала,
но когда-то некий амбициозный мужчина приложил к созданию фабрички свои руки
и энергию. Я никогда прежде не видел своими глазами, как можно использовать
природные силы воды, только читал об этом в учебнике по географии. Оценить
фразу природные ресурсы трудно вот так навскидку, надо поглядеть на бурлящий
поток, на замшелые бревна постройки, и только тогда к тебе приходит ощущение
идеи, приходит понимание смысла, для чего и как все было сделано. Нет, нет,
такой жизни для себя я, конечно, не хотел.
Много людей жило и умерло в Онондаге, от них остались их дома. Я сразу
определил какие из домов старые - деревянные. Люди провинции жили только в
таких домах. Но уже рядом с ними, одно за одним, возвышались другие -
крупные, как коробки, каменные. Покрашенные ржаво-коричневой или серой
краской они увенчивались черепичными крышами с фронтонами и дымоходами;
виднелся и странноватый домик, с башенкой сбоку, крыша у него была как
сплюснутая шляпа, смешная и нелепая, окна изукрашены аляповатыми дощечками с
резьбой, криво прибитыми, а вдоль края водостока протягивался металлический
абажурный заборчик-решетка - не иначе как против вездесущих голубей. Лулу
Розенкранц очень сомневался, что все это - настоящая Америка, но я сказал
ему, что да, она бывает и такой.
Но, по крайней мере, все здания общественного пользования были очень
каменными. Суд краснел кирпичом яркого обжига с гранитной опояской, так живо
напомнившим мне приют Макса и Доры Даймонд, разве что онондагский аналог был
покрупнее, окна и двери его были в виде арок, да углы скруглены, как иногда
делают со зданиями судов. Четырехэтажная средняя школа Онондаги - тот же
мерзкий рыжий кирпич, библиотека - маленькое однокомнатное убожество, будто
запакованное снаружи неподходящими для этой цели большими каменными плитами
- судя по всему, к чтению в городке подходили более серьезно, чем в
остальной части света. И, наконец, серо-каменный готический собор, скромно
названный Церковью Святого Духа, единственное, что не несло в себе имени
Онондаги, этого индейца, который когда-то так произвел на кого-то
впечатление, что образовался целый городок его имени. Статуя краснокожего,
вяло прикрывающегося ладонью от солнца и глядящего на запад, красовалась на
лужайке перед зданием суда. Когда мисс Лола мисс Дрю вышла прогуляться в
первый раз, то статуя, казалось, потрясла ее, она прямо-таки застыла и
смотрела на индейца до тех пор, пока мистер Шульц не рассердился и не
оттащил ее от постамента.
Самым грандиозным зданием городка был отель, разумеется, "Онондага" -
шесть этажей все того же ржавого кирпича, в самом центре деловой активности
самого делового района города, если можно так сказать, потому что на многих
окнах окружающих домов виднелись таблички "Сдается". Виднелись несколько
машин, припаркованных у обочины, год выпуска умолчим, а честно говоря, даже
не помню таких марок, чуть меньше грузовиков с ферм, без дверей и с цепными
передачами. Но движения было маловато. А если совсем по правде, то мы были
по приезде единственным экипажем, двигающимся по улице. Цветной старик с
видимым удовольствием дотащил багаж до моей личной комнаты аж на шестой этаж
и даже не удосужился взять чаевые, которые я намеревался дать. Так его
обрадовали клиенты. Хоть какие.
Мистер Шульц снял весь этаж, каждому по комнате, иначе, как он сказал,
это будет выглядеть неправильно. Сказал и поглядел на мисс Лолу мисс Дрю. Ей
и ему досталось по целому номеру, остальным комнаты, кроме мистера Бермана,
который стал жить в двух. Во второй своей комнате он поставил прямой
телефон, не подсоединенный к гостиничному коммутатору.
В то утро нашего заезда я прыгал на своей кровати. Открыв какую-то
дверь - О! я увидел туалет с огромной ванной и несколькими тонкими
вафельными полотенцами, висящими на металлических трубках. На обратной
стороне двери в туалет было зеркало во всю ее длину и ширину. Кухня моей
квартиры в Бронксе была меньше этого туалета. Пол был покрыт белым кафелем,
совсем как у меня дома, но здесь он был несравненно чище. А кровать была
мягка и широка, изголовье напоминало половинку велосипедного колеса со
спицами из клена. В углу стоял стул, рядом письменный стол и лампа,
прикрепленная к поверхности стола, слева от него - бюро с зеркалом, верхний
ящик которого открывал множество отделений для мелочей быта. Прозрачные
белые занавески можно было задернуть, потянув на себя шнур, шторы свисали
более мощно - такие же имелись у школы, которую я имел честь посещать. Там,
в школе, подобные шторы вешали на стену и мы смотрели на ней учебные фильмы.
Рядом с кроватью, на стене, виднелась ручка радио. Она хрустнула от моего
поворота, но никакая станция так и не откликнулась.
Я полюбил эту роскошь. Лежал на кровати, на двух подушках сразу, на
простыне и матрасе, толстом, с холщовыми пуговками, проступающими через
ткань как соски Бекки. Я откидывался назад, руки за голову, и представлял ее
наверху. Да, отели - очень сексуальные места. В лобби я заметил специальный
столик с листочками для писем, на каждом логотип отеля с его адресом, вот
эти то листочки я и использую через несколько дней, когда напишу ей письмо.
Я даже начал думать, что извинюсь за то, что не попрощался и исчез, но
тишина прервала мои размышления. Я сел. Вокруг стояла неимоверное безмолвие,
сначала его воспринимаешь как очевидность роскоши, но спустя какое-то время
давящее присутствие тишины выглядит как нечто постороннее в комнате. Нет, я
не чувствовал, что за мной подглядывают, ничего подобного, но в этой тишине
явственно проступало вежливое напоминание общества о том, куда я забрался -
это проскальзывало в рисунках обоев, бесконечных рядах цветочков, или в
кленовой степенности мебели, холодно окружающей меня элементами
таинственного обряда, ждущего, что я совершу свой ритуал образцово.
Я выпрямился. Нашел в ящике стола Библию и подумал, что ее забыл
какой-нибудь прежний постоялец. Но из абсолютной чистоты и порядка в комнате
я сделал правильный логический вывод, что она здесь - как часть мебели.
Вид из окна открывал хороший обзор крыш магазинов и складов центра. В
Онондаге ничего не двигалось. Липы, что поддерживали небо на холме за
отелем, тоже не шевелились.
Понятно, что имел в виду Лулу Розенкранц - отсутствие жизни, такой,
какую мы привыкли знать естественной, с суетой, грохотанием и передвижением
на колесах, с выкриками уличных зазывал и гудками автомобильных рожков, со
скрипом тормозов, со всей той сумятицей большого количества народа в
маленьком пространстве, в том месте, где чувствуешь себя привычно и
комфортно. Но у него есть хотя бы Микки или Ирвинг, да годы верного служения
банде, а ко мне у него никаких дружеских чувств. Вплоть до этого момента мне
так никто и не сказал, а чем же я буду заниматься в Онондаге? За кофе пойти,
но может еще рано или уже поздно - непонятно. Если тебе не верят, дела твои
плохи - это я знал. Вновь и вновь мне в голову начали приходить оценки,
вероятности, причины - я испытывал будущее на опасность, проверял его. И так
будет всегда - каждый раз, когда я чувствую, что все просто донельзя
прекрасно, мне придется напоминать самому себе, как мала грань от ощущения
стабильности в этом мире до осознания непоправимости ошибки уже совершенной,
а может даже неузнанной. Я - неумелый ученик убийц. Меня можно арестовать,
допросить, приговорить к смерти. И осознания этого не хватит, чтобы
обезопасить мое место. Думая о судьбе Бо Уайнберга, я открыл дверь в
коридор, темноватый, скудно освещаемый лампами, и осмотрел стены, ковровое
покрытие пола, в надежде увидеть хоть какую-то жизнь. Все двери были
закрыты. Я вернулся в свою комнату, закрылся, чтобы мне никто не мешал, но
грудь так сдавило от одиночества, что я решил распаковать чемодан и вытащить
и развесить одежду в шкафу. Пистолет - в бюро, пару брюк - на вешалку и в
шкаф, туда же рубашки, пустой чемодан - в самый низ шкафа. Стало еще
тоскливее и хуже. Наверно, так бывает всегда - только приезжаешь, все вокруг
мистически незнакомое! А может я просто не привык жить один, вот прожил один
десять минут, а так и не привык. Так или иначе, оптимизм утра испарился из
меня, будто его и не бывало. А единственным, поднявшим мне слегка
настроение, оказался вид таракана, шествующего по стене между рядами цветков
на обоях - потому что отель, помимо пронизывающей все аристократичности, был
таки живым.
Пару первых дней я был предоставлен самому себе, мистер Берман дал
пятьдесят долларов мелкими купюрами и велел их тратить где только можно.
Задачей это было вовсе не простой, Онондага не являлся фруктовым раем, в
отличие, скажем, от Батгейт-авеню. Магазины - неестественно тихие заведения
с пустыми полками, перемежались магазинами уже закрытыми и заколоченными. Я
заглянул в "Бен Франклин", где в основном продавались товары по 5 и 10
центов, сплошная патетика - такой же в Нью-Йорке, где я бывало крал мелочь
конфетную и знал буйство товара на полках, отличался от этого как небо и
земля - во-первых, и сам магазин был мал, и лампочка горела на все помещение
одна, освещать собственно было нечего, и пол был такой, что босоногие
онондагские детишки могли запросто омозолить свои ноги. Другими словами -
товара почти не было. Купив пригорошню металлических игрушечных машин и
мотоциклов с полицейскими, припаянными к ним, я раздал их детям. В одежной
лавке я нашел соломенную шляпу для мамы, упаковал ее в огромную коробку,
пошел на почту и отправил ее в Нью-Йорк самой дорогой посылкой. В ювелирной
лавке я купил карманные часы за доллар.
Через стеклянное окно аптеки я увидел Лулу и Микки - они сидели на
парапете фонтанчика и прихлебывали молочный коктейль через тростинку. Они
тянули белую жидкость и время от времени взглядывали, сколько еще осталось
продукта в бокале, сколько еще им осталось мучаться, чтобы выполнить приказ
- тратить деньги как можно больше. Мне жутко понравилось, что не я один
занят такой же проблемой - тратой денег. Когда они вышли из аптеки, я
немного последил за ними, для практики. На какое-то время их внимание
привлек трактор на витрине, затем они нашли газетный киоск и зашли в него, я
бы мог сказать им, что свежих газет из Нью-Йорка там нет, но не сказал.
Когда они вышли оттуда, то одновременно зажгли две сигары. Сигары
поиздержались в продаже с десяток лет и вспыхнули как факелы. Лулу сплюнул,
разъяренный, глядя на пламень, Микки пришлось его успокаивать. Пришлось им
купить пятидесятифунтовый мешок с луком и бросить его в мусорный бак.
Последним их пунктом был магазин военной одежды, где они осматривали
камуфляжные рубашки, пилотки, ботинки с длинными шнурками - я уже знал, что
никогда не увижу эту военную атрибутику на них.
На второй день напряженных трат я выдохся полностью. Затем меня
посетила мысль, что совместить расходы с налаживанием дружеских отношений с
аборигенами было бы очень кстати. Для ребятишек, хвостиками бродившими за
мной, я купил мороженое в конусах из вафель, а в парке напротив здания суда
показал им искусство жонглирования, купив для этого три розовых резиновых
мячика. В Онондаге дети были везде, к полудню они оставались единственными
живыми существами, обитающими в городке - к солнцу они относились с
подчеркнутым равнодушием, без рубашек, в одних трусиках и все как один -
босоногие. Их лица, щедро усыпанные россыпями веснушек, напомнили мне мою
улицу и приют, но в этих, онондагских, юмор, казалось, и не ночевал: они не
были расположены прыгать, смеяться, улыбаться, подарки они брали, как
предметы серьезные, к жонглированию отнеслись, как к службе в церкви, и
испуганно отпрянули назад, когда я предложил им научиться это делать самим.
А в то же самое время, среди тех людей, которые не показывались широкой
публике, мистер Шульц и мисс Лола мисс Дрю, вызывали мощный шорох среди
персонала отеля, день и ночь обслуга бегала туда-сюда, выполняя их приказы.
Я как мог дивился, что можно сделать, чтобы что-то вообще делать в таком
захолустном отеле, вызывая видимость жизни. Затем я забеспокоился, а хорошо
ли ей здесь? Я пытался избавиться от подобных мыслей о ней, но ночью в своей
комнате, покуривая на постели, слушая проснувшееся радио, с потрескиванием и
прищелкиванием, это было трудновато. Я ведь видел, как это ни прискорбно, ее
абсолютно обнаженной, и мог домысливать все что угодно, и это занимало мое
время. Затем я просто рассердился. Она ведь просто дала мне урок, как мало я
знаю о женщинах. Поначалу ее образ был такой: голубоглазая невинная жертва,
затянутая в сеть гангстерской жизни, но "Савой-Плаза" расставил все точки
над "и", она сознательно выбрала лучшего среди бандитов. Я ведь думал, что
женщины становятся шлюхами только потому, что они бедны, но и среди богатых,
оказывается, их процент присутствует, и она - одна из таких, она даже была
замужем, причем в такого рода замужестве, которое переросло стадию
добропорядочности и казалось полной дегенерацией и отступлением от самого
слова "замужество". Она была совершенно дикой внутри самой себя, она любила
жизнь в своем первобытном естестве, не отягощенной правилами и устоями, а
как иначе расценить ее поведение: "Паккард" ранним утром, тебя везут черт
знает куда, ты пьешь шампанское с человеком, который только что убил твоего
дружка! Это же омерзение в абсолюте, с долей риска и азарта, и любви к
приключениям, но не это я видел в ее глазах, когда наблюдал ее одевание в
спальне "Савоя" - она "вкусно" прихорашивала себя, свое тело и себя, свое
"я", не утруждая скрывать свою свободу от меня, не сдвигала ноги, когда
сидела голой, не держала их вместе стоя, ничего подобного!
Они с Голландцем вторые сутки находились вместе в помещении, не
выходили на свежий воздух. На утро третьего дня мне посчастливилось увидеть
их в лобби отеля. Они держались за руки. Я забеспокоился, что босс заметит
меня на площадке перед отелем - я жонглировал перед детишками - но он ничего
не замечал, кроме нее. Он не заметил даже Микки, который держал
приотворенной дверь в машину, а залез в машину следом за ней, как зашел в
комнату без двери. Выражение лица мистера Шульца предполагало, что
двухдневное и двухночное пребывание в постели с мисс Дрю перевернуло что-то
в его душе. После того, как они уехали, я подумал, ну да, конечно, если она
хочет забыть приключения той кошмарной ночи на лодке, то это - тоже выход,
но на самом деле, это было смешно, она была так естественно беззаботна, что
думать о ее выживании в этих условиях, значило предполагать ужасную глупость
- какое ей дело до выживания, она выше этого!
А конец второго дня ознаменовался приглашением всех бандитствующих на
торжественный ужин в ресторане отеля. Круглый стол, мисс Лола мисс Дрю
справа от мистера Шульца, Аббадабба Берман - слева, мы - рядовые, веером
вокруг, лицами к ним. Босс был в чудеснейшем настроении и, казалось, вся
бандитская семья - тоже. Все были рады снова оказаться вместе, лишь я
немного ностальгировал по дому.
В ресторане, за другими столами, сидели еще несколько пожилых пар, они
посматривали на наше сборище и тихо шушукались между собой. Лица прохожих
трансформировались в стекле на улицу, сменялись другими лицами, в двери
каждую минуту возникала фигура менеджера с приемной стойки, излучающего
улыбку и удостоверяющегося, что мы еще здесь, ему аккомпанировало лицо
цветного пожилого слуги, того, что заносил мне наверх чемодан. Мистер Шульц
излучал любовь:
- Сладкая моя, - обратился он к официантке, - расскажи нам о содержимом
вашего винного погреба!
Сам по себе вопрос был, мягко сказать, идиотским, потому что, как и
следовало ожидать, у них было один-единственный сорт вина, да и тот из
Нью-Йорка, но мистера Шульца это не обескуражило, он расхохотался в ответ.
Девица-официантка была молоденькой толстушкой, излишне прыщавой для ее
возраста, она была одета в похожую форму, как ту, что я видел в ресторане
Шафтс на Фордхам-роуд, такая же черная с белой опояской, на голове - что-то
типа шляпки, но вот поведение ее было очень нервным, она постоянно роняла
предметы, наливала воду в бокалы до самых краев, впечатление было, что ее
вот-вот доведут до нервного срыва и она, не выдержав, разревется и убежит.
Против нью-йоркского обычного босс не возражал - две бутылки красного. Лулу
и Микки предпочли бы пиво, но промолчали. Их шеи, обвязанные галстуками,
выдавали несвойственное им напряжение и скованность.
- За правосудие! - провозгласил первый тост мистер Шульц и прикоснулся
своим бокалом к бокалу мисс Лолы мисс Дрю, которая взглянула на него нежным
взором и рассмеялась смехом любовницы, будто он мило шутит. Затем мы все
звякнули бокалами. Даже я своим, с молоком, присоединился.
Наш стол стоял посередине зала, прямо под люстрой, чей свет делал всех
не такими, как в жизни, он был не ярок, лишь освещал. Я хотел увидеть
настоящие лица тех, кто тупо сорок восемь часов только и занимался любовью,
я хотел увидеть хоть что-то, хоть какое-то свидетельство, могущее связать
мою образную жизнь абстрактной ревности, но ничего не получалось, по крайней
мере, в этом свете, трудно было увидеть в лице мисс Дрю вообще что-то. Она
была обычно ослепительна под кроной золотых волос, глаза - такие же зеленые,
кожа - такая же белая, попытка увидеть что-то новое или отличное в ней,
напоминала мне попытку разглядеть солнце - больше чем секунду смотреть на
такое великолепие трудно, глазки болят. Она была так полностью внимательна к
словам мистера Шульца и, каждый раз, когда он открывал рот, заглядывала
туда, будто была г
...Закладка в соц.сетях
