Жанр: Детектив
Клуб маньяков
... уже
приходила в голову... После того, как я подслушал
ее телефонный разговор с матерью. Тот, в котором Светлана Анатольевна убеждала
ее развестись со мной... Но тогда я еще
не был готов... Как, впрочем, и сейчас...
- Ты должен умереть... Ты! - ткнула меня кулачком Вера.
"Ну и ночь! - подумал я, отодвинувшись к самой стенке, - Кошмар какой то!
Кого это она битый час уговаривает
загнуться? Давай-ка посмотрим... Где там твоя рука?"
...Прием в богатом загородном особняке. Десятки гостей. В смокингах и
джинсах. Хрусталь, золото, серебро... Слуги в
ливреях... Шампанское. А-ля-фуршет. Все внимание устремлено на хозяйку.
Это - Вера. Не земная Вера, а другая... Легкий шаг, гордо вскинутый
подбородок, красивое демоническое лицо... Платье -
продолжение выбранного на сегодня образа... Несколько неотступно следующих
молодых людей с огненными глазами.
...Слуга подносит мобильник на серебряном подносе.
Берет. Слушает. Отдает несколько четких распоряжений. Купить, продать,
уволить, согласиться, отказать.
Подходит один из поклонников. Самый застенчивый. Говорит, краснея и пряча
влюбленные глаза. Вера смотрит
покровительственно, улыбается уголком рта.
"Знаете что, давайте, обсудим это послезавтра вечером. Запишитесь ко мне на
прием. В одиннадцать. Хотя нет,
послезавтра я улетаю в Венецию... Полетите со мной?"
Молодой человек не верит своим ушам. А Вера пожимает ему руку и машет
секретарю. Тот подходит и, почтительно
склонившись, шепчет несколько фраз. Вера поджимает губы и незаметно покидает
залу.
На лифте опускается на первый этаж.
В одной из комнат ее дожидается мать.
Вера сухо расспрашивает ее о Юрии Борисовиче, тетке, подруге Эсфири
Соломоновне, интересуется ходом строительства
особняка на берегу Клязьмы.
Советует, что делать, говорить и покупать.
Обещает к вечеру прислать лекарств, растирок и медицинского спирта.
Мать, рассеянно кивая, слушает. Она все сделает, как сказала дочь. У нее
нет альтернативы. Теперь она всецело зависит от
дочери. Также как совсем недавно дочь всецело зависела от нее.
В следующей комнате Наташа. В окружении нянек, воспитателей, наемных друзей
и подружек.
- Мама, мамочка, я так давно тебя не видела! Целых два с половиной дня. Я
так соскучилась по тебе!
- Я же работаю, доченька. Мне надо много работать, чтобы у тебя были...
- Друзья?
- И друзья тоже... - грустно улыбнулась Вера. - На все нужны деньги, ты же
знаешь...
- А папа говорил, что деньгами интересуются только недоделанные. Еще он
сказал, что Генри Форда, одного из самых
богатых людей мира, никогда не интересовали деньги. Его интересовал Генри Форд,
и поэтому Генри Форд был гений"
Перефразированные слова Джека Бердена из "Всей королевской рати" Роберта Пена
Уоррена."...
- Ну, значит, твой отец - гений, - потемнела Вера лицом и, поцеловав дочь,
вышла из комнаты. И пошла вниз, туда, где
лежал тот, кто угрожал всему тому, к чему она стремилась. Успеху, власти,
свободе.
Внизу, в подвале, лежал я.
"Чистый, чистый лежу я в наплывах рассветных. Белым флагом струится на пол
простыня".
Вера подошла, склонилась и прошептала, медленно шевеля побледневшими от
ненависти губами:
- Ты должен, должен умереть! Ты должен умереть, чтобы у меня все
получилось!
- Но ведь я уже умер? - ответил я глазами. - Я умер... Ты ведь зарезала
меня...
- Ты должен совсем умереть! Ты должен исчезнуть. Из памяти. Моей, Наташи.
Всех, кто меня знает.
- Ну, тогда ты должна меня совсем убить... Нож там, где всегда... У меня
под подушкой...
- А как совсем убить? Как? - сузив глаза, подалась ко мне Вера.
- Это просто... Ты меня убиваешь неправильно. Ты бьешь, бьешь ножом, бьешь,
как будто бьешь себя... И поэтому с
каждым ударом слабеешь...
- А как же бить?
- Правильно надо бить.
- Как это? Расскажи, умоляю!
- Понимаешь надо четко представлять мишень. Точнее мишени. Так как ты бьешь
меня, а попадаешь в себя, их две. У
меня - это сердце. А у тебя - совесть. Вот ты и сосредоточься на обеих этих
мишенях и бей сразу в две одним ножом. И я
умру, а ты станешь свободной...
Вера подумала, глядя мне в грудь, и полезла под подушку...
Нож был отличным. Похожим на тот, которым в телевизионной рекламе режут
гранит. Она взяла его за ручку обеими
руками и ударила. Он вошел в мое сердце, как желанный гость.
Вера ударила еще несколько раз. Но я не умер вполне. И она чуть не плача,
проговорила:
- Ты почему не умира-а-ешь?
- Ты должна еще убить Наташу...
- Наташу? - переспросила она, закусив губу. - Наташу... Твою дочь...
Понимаю...
И, вытря нож о простыню, лунатиком направилась к двери...
Я проснулся в холодном поту. Веры рядом не было. Вскочил, бросился к
дочери. Она спала в гостиной.
Вера стояла, согнувшись над ее кроватью. Услышав мои шаги, резко
обернулась. Глаза ее сверкнули... Из правой руки
что-то выпало. А может быть, и не сверкнули. А может быть, не выпало. Не
разглядел. Свет ночника был тускл. А глаза
заспанными.
Подошел, взглянул в лицо Веры. Оно было сонным.
Взглянул под ноги.
И содрогнулся.
На ковре лежала металлическая шариковая ручка с никелированным
наконечником; из него торчало жало пишущего узла.
Острота его чуть не остановила мое сердце.
А супруга, прижавшись ко мне теплым своим телом, сказала, что Наташа
разбудила ее криком.
Которого я не слышал.
Вера подписала себе приговор.
Ручкой, лежавшей под ее ногами.
Глава 6. Сухой подвал. - Опять Шакал. - Игла дикобраза. - Нюрка - баба веселая!
- Выгребной колодец.
На следующий день была пятница. Я знал, что в последний рабочий день недели
Вера идет домой пешком. Чтобы придти
попозже. Чтобы хоть как-то сократить этот ненавистный промежуток времени от
пятничного вечера до понедельничного
утра. Сократить эти уик-энды, в которые, надо готовить, стирать, убираться.
В шесть часов я запил стаканом водки пару таблеток тазепама и пошел в
Королев, "случайно" сталкиваться с Верой.
Удалось.
Подошел. Она расстроилась. Хотела побыть одна. Съесть гамбургер, чтобы не
есть этой гречки.
А мне было наплевать на ее недовольство. Придвинулся, криво улыбаясь,
показал охотничий нож (я прятал его в рукаве
пиджака). Скрытно от прохожих показал. И довел до сведения, что убью, если не
последует за мной.
Сухое, достаточно светлое подвальное помещение в заброшенном доме было
присмотрено мною еще утром. Мы прошли в
него никем не замеченные. Вера шла без принуждения.
Ей не хотелось лежать на улице зарезанной.
На сырой после дождя земле.
В луже собственной крови.
С мертвенно-бледным лицом.
С серыми, остановившимися глазами.
С безумными глазами, распертыми смертью.
Ей не хотелось лежать среди живых.
Среди любопытных и сочувствующих.
Любопытных с авоськами и сумками в руках.
Сочувствующих в модных туфельках и стоптанных башмаках.
- Ну и что ты собираешься делать? - спокойно спросила она, внимательно
оглядывая своды и стены подвала.
- Я собираюсь тебя убить... - ответил я и принялся привязывать ее к скобам,
вделанным в стену.
Стена была основательно закопчена зимними костерками бомжей и Вера,
озаботившись, спросила глазами: "Что же ты
делаешь, милый? Платье ведь испачкаю..."
- Ничего страшного, оно тебе больше не понадобиться, - отозвался я, борясь
с желанием немедленно убежать, убежать
куда угодно, хоть на дно морское, хоть в жерло действующего вулкана.
- А как же Наташа? Как ты, убив ее мать, сможешь смотреть ей в глаза?
- Придумаю что-нибудь. Наверное, мы с ней уедем. Хотя я еще не решил.
Бабушку она любит, жалко будет их разлучать...
- Мама догадается, что убил ты...
- Она умная женщина. Я все расскажу, и она поймет. И не захочет полностью
взять на себя внучку.
- Ошибаешься...
- Ошибаюсь, не ошибаюсь! - взорвался я. - Хватит, трепаться. Бомжи могут
нагрянуть, разбирайся потом с ними. Я тебе
предлагаю сделку. Если ты мне все про себя расскажешь, будем кидать жребий. Если
тебе повезет, то умру я. Если не повезет
- ты.
Вера впилась в меня глазами. И, обнаружив в моих то, что хотела -
человеческую слабость - презрительно усмехнулась:
- И что ты хочешь от меня услышать?
Она не верила, что умрет в этом грязном подвале.
Она знала, что я не смогу убить.
Маньяки прекрасно знают людей.
И легко различают среди них овец и кроликов.
- Я хочу услышать от тебя, как ты дошла до такой жизни. Про убийства, про
то, как начала убивать. Это ведь все началось
с Шакала? - спросил я, устраиваясь перед ней на ящике из-под свиной тушенки.
- Да, с Шакала. Неплохое ты нашел для него прозвище. Это ты умеешь, что и
говорить...
- Не тяни, - поморщился я. Знал, что меня хватит на полчаса, не больше.
А Веры уже не было в подвале. Она была, там, в доме отца, в своей комнате.
С Шакалом:
- Когда мы оставались одни, он принимался рассказывать страшные истории.
Сначала детские... Черная, черная комната,
синяя, синяя рука, алая, алая кровь капает с ножа... Потом истории из газет...
Про людоедов, насильников и убийц. Я немела,
а он подсаживался рядом и начинал меня трогать...
У него были такие глаза... Пристально изучающие, они тоже трогали меня,
скользили по всему телу, гладили. И однажды я
кончила... Это было так приятно, пронзительно приятно, совсем, совсем не так,
как при мастурбации. Потом он овладел
мною. Жестко, быстро, слюнявя лицо губами. Противно. С той самой поры мне стал
противен секс с мужчинами...
- И со мной тоже?
- Да, я притворялась...
Я весь сжался от обиды.
Она смотрела презрительно.
Палач и в оковах - палач.
Овца и с ножом - овца.
Пересилив желание убежать немедленно, убежать, бросив ей под ноги нож,
убежать, оставив ее связанной и, может быть,
обреченной на смерть, я проговорил в сторону:
- Иногда у тебя это получалось просто здорово. Ну и что было дальше?
- Он меня понял. Понял меня всю. И продолжал пугать и трогать глазами.
Когда я кончала, он лез целоваться и
насиловать...
Это продолжалось несколько месяцев... С каждым днем ему все труднее, и
труднее было придумывать истории, и
однажды я перестала кончать. И осталось только его пыхтение и слюнявые губы... И
я сделала так, что он был вынужден
переехать в общежитие...
- А как же мать с отцом? Они что, ничего не замечали?
- Отцу всегда было на меня наплевать. А мама лечила от несуществующих
болезней и читала детективы. Или сидела и
болтала ни о чем с Эсфирью Соломоновной.
- А как же синяки? - спросил я, решив, что непременно освежую Шакала. После
того, как выколю ему глаза и отрежу
половые органы. - Он, наверное, оставлял синяки на твоем теле?
- Да, особенно в первый раз... Я импульсивно сопротивлялась. И перед
приходом матери мне пришлось уронить на себя
посуду из верхнего кухонного шкафчика...
- А как ты маньячкой стала? - спросил я, отмечая находчивость супруги.
- В университете. Первый мой парень, Афанасий из Петербурга, был красивый,
умный, нежный... Влюбилась в него, даже
ушла из дома в общежитие, чтобы быть поближе. Но кончить с ним не могла, хотя он
ужасно старался. И все время
вспоминала, как пронзительно кончала с Шакалом...
- И однажды ты, ведомая основным инстинктом, встретилась с этой сволочью...
- Да, он уже был женат, и жена была беременна на шестом или седьмом месяце.
Однажды утром он позвонил и сказал, что
у него припасена для меня классная история.
И я, забыв о лекциях и Афанасии, побежала к нему. Против своей воли
побежала. И кончила так, как никогда не кончала.
На прощанье он сказал, что постарается через недельку приготовить для меня еще
кое-что эдакое. Но я вспомнила, как
быстро он истощился в "домашний" период наших отношений. И ощущение тщетности
всего накатило на меня. А в
автобусе...
Вера замолчала. Вновь переживала один из "прекраснейших" моментов своей
жизни.
- Ну и что случилось в автобусе? - скривился я, поняв, что грядет
кульминация признаний Веры.
- В переполненном автобусе я стояла между двумя мужчинами. Стильным парнем
и надушенным вальяжным чиновником,
неизвестно как оказавшимся в общественном транспорте. Водитель слушал радио. По
местным новостям рассказывали, как
старшеклассник Витя Гвоздиков убил мать и отца, убил, чтобы без хлопот
встречаться на дому со своими многочисленными
подружками. Разрезал родителей на куски и сложил в ванну. Потом устроил в
выпачканной кровью квартире веселую
вечеринку.
Я кончила, когда рассказ пошел о том, как Витя Гвоздиков приводил очередную
девушку в ванную, ставил лицом к
кровавому месиву, ставил так, что девушка опиралась руками о дальний край ванны,
ставил и трахал сзади. Дрожа от
восторга и взвизгивая. Люди подумали, что я больна трясучей, остановили автобус,
хотели скорую помощь вызвать. Но я,
очувствовавшись, ушла, ушла с дикой мыслью в голове: "А что будет, если я убью
сама!!?"
Эта мысль помутила сознание... Представь, если бы ты узнал, что есть способ
кончать в тысячи раз слаще, чем обычно? И
представь, что эта мысль явилась в голову двадцатилетней девчонке никого в жизни
не убивавшей? Никого, кроме разве что
комаров?
...Домой я пришла как в тумане. Походила по квартире, легла в ванную и
поняла, что рано или поздно сделаю это.
Убью.
Потому что попавшая в меня душевная отрава сделает свое дело, рано или
поздно она разъест мозг и сердце и я убью
кого-нибудь, убью, чтобы испытать запредельное...
- И первым тебе в голову пришел Афанасий...
- Да, конечно... Еще в ванной. Меня аж затрясло, не знаю, как из воды
вылезла.
- Вылезла, обсушилась и к нему побежала...
- Нет, это ты, торопей, побежал бы сразу. Я осталась дома и все обдумала.
Шаг за шагом, слово за словом. А в общежитие
пошла только на следующий вечер.
О, господи, как меня влекло к нему! Нет, не к нему, а к тому, что мне
предстояло сделать. С каждым метром все сильнее и
сильнее. Все вокруг растворилось, я ничего не видела, ни людей, ни домов, ни
машин! Чуть не угодила под колеса
"Запорожца".
Пришла как лунатик, Афанасий открыл дверь, увидел меня с моими чумными
глазами, обнял, опустился на колени и,
целуя колени, сказал, что никуда больше не отпустит, что завтра мы непременно
пойдем с ним в загс, распишемся и
нарожаем кучу очаровательных малышей. Потом взял на руки и понес к кровати.
Когда он клал меня на нее, я краешком
глаза увидела на тумбочке иглу дикобраза... Сувенир, привезенный Афанасию
однокурсником-туркменом.
Игла была необычайно остра и крепка. И я тотчас же ощутила ее продолжением
себя... Внизу у меня сладостно заныло.
- Я удивляюсь тебя слушать... Чтобы ты так говорила... И игла... Похоже на
низкопробную выдумку. Типа штопора или
вилки из какого-нибудь дешевого фарса наподобие "Лимонадного Джо".
- Афанасий был в тот вечер как никогда ласков, - продолжала Вера, не
услышав моих слов. - Включил музыку, что-то из
Иглесиаса, раздел, вещь за вещью, исцеловал всю страстно и нежно... А я думала
об одной игле. Представляла, как незаметно
возьму ее в руку, как плотно сожму, чтобы не выскользнула при ударе, как воткну
ему в спину, как она пронзит ему сердце...
Миллиметр за миллиметром...
Но не пронзила... Кончила не вовремя... Так неожиданно, так противно, так
не остро... Матка задрожала, но задрожала так,
как дрожит рука от волнения. Или от холода. Я расплакалась от огорчения... А он,
дурак, подумал, что я плачу от избытка
чувств... Расплылся, как ясное солнышко.
- Да уж... - вздохнул я. - Мужики часто хрен с пальцем путают. А женщины -
никогда.
- На следующий день, после того, как мы подали заявление, я решила
повторить попытку, - не отреагировала обычно
щепетильная Вера на непристойную шутку. - И опять не получилось, так, как я
хотела, точнее, совсем не так получилось, как
я хотела. Наверное, шампанское повлияло...
- Ты же не любишь шампанского? - удивился я.
- С тех пор и не люблю.
Вера, сосредоточенная, контрастная, красивая как никогда, ответила как бы
сама себе. Вся она была там, в комнате
общежития, в комнате, в которой началось то, что перекроило всю ее последующую
жизнь.
- Ну и что же у тебя не получилось? - спросил я, сдерживаясь со всех сил,
чтобы не прикоснуться хотя бы к бледным ее
пальчикам, бледным от стягивающей руку бельевой веревки.
Спросил и вспомнил фильм, в котором герой, узнав, что рога ему наставило
шимпанзе, почувствовал неодолимое
влечение к своей оригинальной супруге.
- Ударила его иглой в спину, но удар получился касательным, - продолжала
рассказывать Вера. - Он завизжал, вскочил,
весь затрясся, а я кончать начала... И опять не глубоко. Но не так противно,
недоделано, как в прошлый раз. А он увидел
меня, корчащуюся, и в обморок упал. Мужчинка. Я вытащила иглу, обработала рану,
обтерла кровь и уселась в кресло ждать,
пока он в себя придет... И думала, что сказать, как оправдаться, чтобы повторить
попытку. Другого парня искать,
кокетничать с ним, ждать, пока в постель потащит, мне не хотелось...
- Терпежу не было...
- Да. Но ничего у меня не получилось. Разглядел он что-то в моих глазах.
Говорить не мог, заикался... И исчез на
следующей неделе. Потом узнала, что в Канаду уехал... К троюродной тетке.
- Ты говорила, что была беременной от него...
- Чепуха. Беременность от него я придумала специально для тебя. Ты
жалостливый.
- Да уж... - протянул я и вновь приклеился глазами к ее беленькой ручке,
затем к лицу, ставшему совсем уж демоническим.
А Вера задумалась. Не о своем положении, точно, а вспоминая былые
переживания. Чтобы не любоваться ею до полной и
безоговорочной капитуляции, я реанимировал Шакала и спросил, стараясь казаться
равнодушным:
- Как я понимаю, и после нашего замужества Шакал приходил страшилки
рассказывать? - И, вспомнив шакальи глаза
двоюродного брата Веры, искорежился от отвращения.
- Да, специально для этого. Я кончала прямо на кухне... Сидя на твоем
стуле.
- Я убью тебя...
- Не убьешь, - ядовито усмехнулась Вера. - Такие, как ты, на это не
способны.
И, видимо, решив тянуть время - ведь должен кто-то появиться в этом
бомжатнике? - продолжила:
- О Константине не хочешь узнать?
- Валяй, - выцедил я, кое-как взяв себя в руки.
- С ним я познакомилась в клубе. Он появился как раз в тот день, когда я
делала доклад о русских иконах. Наговорил мне
кучу комплиментов, предложил сходить в ближайшую субботу в Третьяковку. Я
согласилась. По всем параметрам он был из
категории "кроликов". После галереи пригласил в кафе на Мясницкой... В театр
ходили. В "Современник" и "Ленком". Он
ничего парень был, хоть и зануда похлестче тебя. Интеллигентный. Отец у него
видный литературовед. Все смеялся: "Вот
поженитесь, будет кому пыль с книг вытирать".
Все бы хорошо, но встречаться нам было негде. Только у него в комнате. Я
вся изнервничалась. А он думал, что я о
замужестве мечтаю, и потому не торопился. Но вынудил меня к себе переселиться...
Переживая случившееся, Вера помолчала.
- И пришлось мне и в самом деле пыль с книг вытирать, - продолжила она свой
рассказ после того, как кончик моего ножа
прикоснулся к ее левой груди. - А у них две комнаты полками заставлены. Я
вытирала, а Костик проверял.
Я возненавидела их. И книги, и отца, и Костика. Потому и не ушла сразу.
Через две недели ушла, да так, что они через два
дня квартиру нам сняли. Я так обрадовалась, что решила не спешить. Обдумала все
обстоятельно. Лекарства нужные
подобрала по справочникам. Такие, чтобы агония была продолжительной...
- В Ленинке, небось, сидела?
- Да...
- А не боялась? Ведь случись следствие, могли выйти на твою "учебу" в
сокровищнице знаний?
- Я по билету Маргариты ходила. Переклеила фотографию и ходила под ее
именем. Ты бы дал мне посидеть... Устала.
Я перевязал Веру так, чтобы она могла сидеть. Ящиков в подвале было
достаточно. Она уселась и продолжила свой
рассказ. Я слушал рассеяно - соскучился по Наташе. Да и мысли о том, что неплохо
было бы спустить на тормозах затею с
убийством жены, не давали мне сосредоточиться. Одно дело задумать убийство,
другое - его совершить.
- И вот, наконец, пришел этот день, - вернул меня на землю монотонный голос
Веры. - Я приготовила праздничный ужин,
салатов наделала, прическу новую соорудила, платье...
Супруга не успела сказать, какое цвета платье она одела, дабы скрасить
последние часы Константина - у лестницы, ведшей
в подвал, раздались голоса и характерные звуки мочеиспускания. Говорили два
мужика.
- Я ей бутылку в п... сунул, горлышком наружу, а она смеется: "Вот, теперь
самое то, - говорит, - только подергай, Вась, с
чувством подергай", - рассказывал первый голос, бесцветно-недовольный и явно
принадлежавший уважаемому бомжу,
бомжу "в законе".
- Да, Нюрка - баба веселая! - засмеялся второй голос, несомненно,
озвучивавший "шестерку".
Вера, воспользовавшись моим минутным замешательством, крикнула, к счастью,
негромко (голос сорвался от волнения):
- На помощь!
Я смотрел на нее с ненавистью долю секунды. Затем набросился, обнял и начал
страстно целовать. В губы, в шею, грудь.
Не без удовольствия. Вера сначала отстранялась, но я укротил ее внятным шепотом:
- Будешь ерепениться - откушу нос... Из вредности откушу.
Бомжи спустились в подвал. Я слышал их сопенье.
- Пошли отсюда, - раздался, наконец, бесцветно-недовольный голос. - А где
сейчас Нюрка?
- Как где? У себя... На станции, под платформой...
- Ну и какое платье ты надела для Константина? - спросил я, когда шаги
нарушителей моего спокойствия стихли, а Вера
более-менее пришла в себя. В глазах ее светилась уверенность в том, что бомжи
либо вернутся, либо расскажут кому-нибудь,
что видели в подвале.
А мне было наплевать, как разрешиться ситуация, в которую я по уши
вляпался. Лишь бы разрешилась поскорее.
"Вот идиот, - сокрушался я мысленно. - Устроил эту канитель с подвалом и
расспросами. Ведь знал же, что лишние
знания и телодвижения умножают печали! Только кретин мог развести эти "ля-ля,
тополя", развести, вместо того, чтобы
сразу угрохать".
- Какое я платье надела для Константина? Короткое бордовое, он тебе не
нравится, - ответила супруга, вновь
погрузившись в прошлое. - Но он был от него без ума. Вечер прошел весьма
приятно, но...
- У тебя опять не получилось, - усмехнулся я, вспомнив записку, найденную в
платяном шкафу под трусиками и
бюстгальтерами.
- Да. Слишком долго я ждала этого вечера... Нервничала, суетилась. Да и
напоить человека лекарствами оказалось весьма
трудным делом. Особенно за столом или в постели. А в еду подмешать было нельзя:
их надо принимать одно за другим
строго через пять минут.
Представь, я думаю, как это сделать, а он лезет целоваться, уверенный такой
в себе, прямо супермен... Вдобавок, когда я
уже решилась идти ва-банк, в голову пришла мысль, что родители Константина,
весьма недоверчивые люди, наверняка не
позволят следствию по делу его смерти развиваться в нужном для меня
направлении...
- Это точно. Интересно получается... Ты же говорила, что обдумала все
обстоятельно, а тут одна накладка за другой?
- Думала, что обдумала. Вообрази, что ты, умник, решил банк ограбить или
почку кому-нибудь хирургическим путем
удалить. Представляешь, сколько у тебя было бы накладок? Новое дело - это новое
дело. Тут читай, не читай, думай, не
думай, все равно опыт нужен. Опыт и сноровка...
- Да уж... Сейчас он у тебя, несомненно, есть.
- И еще одно мне помешало... - не обратила внимания Вера на мою реплику. -
В то утро я поняла, что беременна...
Конечно, я не оставила бы ребенка. Жить в этой семье, пыль с книг вытирать,
потакать этому "супермену" с куриными
мозгами... Разве это нужно двадцатилетней девчонке?
- Конечно, не это, - хмыкнул я. - Двадцатилетней девочке надо пырнуть когонибудь
в спину иглой дикобраза, пырнуть,
чтобы полноценно оргазмировать.
- Юродствуешь? Ты же знаешь, в каком страшном мире мы живем... Ради
небольшого удовольствия у нас тысячами
убивают, сводят с ума и голодом морят.
- Ну-ну, дитя эпохи. И что же ты решила делать со своим оргазмом?
- Первым делом я постаралась успокоиться. Это получилось. Константин сидел
напротив и рассказывал, какой он умный и
перспективный, как может все на свете рассчитывать и предугадывать. И я, мило
улыбаясь, придумала план...
- Придумала с ним поссориться, выкинуть ребенка, а потом явиться к нему под
вечер с двумя таблетками в кармане.
- Да... На все это ушло около месяца... На следующий же день я сказала, что
жду ребенка и собираюсь рожать. О, господи,
как это на него подействовало! Он побледнел, стал говорить, что я гублю его
карьеру, гублю наше будущее... Вечером
мамочку с папочкой на меня напустил... И начал ездить в командировки - он в
фирме работал, импортирующей лекарства. И
мне "пришлось" сделать аборт...
- Так ты все выдумывала начет эмалированной ванночки с выскребленными
детишками?
- Нет, были ванночки в туалете, - рассеянно проговорила Вера. - И плод
удаленный в одной из них был. Живой...
- Ну и что произошло дальше? - спросил я, желая поскорее расстаться с
видениями реалий отечественной гинекологии.
И Вера почти слово в слово повторила, то, что пришло мне в голову
одновременно с фрагментами истории любви
принцессы Инессы и принца Гриши.
Это было ужасно! Я, окаменевший и онемевший, дикими глазами смотрел на
супругу, смотрел и видел, как Шакал
боролся с Константином, как Вера ссыпала смертельные порошки в рот своего
будущего сексуального спарринг-партнера...
Господи, как я мог так детально все увидеть в своем воображении? Красную
короткую ночную рубашку, прическу "каре",
бежевый костюмчик-тройку? Чертовщина! Значит, все, что я видел во снах позже,
тоже правда?
- Ты чего? - удивилась моя законная, когда процесс моего превращения в
камень достиг апогея.
- Да так... - только и смог сказать я. - Опять этот Шакал... Мне кажется,
что он везде. За каждым углом, под каждым
кустиком.
- Без него я не могла обойтись, ты же понимаешь... Мне ведь и сушки руками
не сломать, не то, что с мужчиной
справиться.
- Вот откуда это твое стремление к групповому сексу... И оно берет начало
от Шакала.
- Да нет, не угадал... Оргазм у меня получился непередаваемо сильным, я
едва сознание не потеряла. А он стоял и смотрел,
впитывал и наслаждался... Мне это не понравило
...Закладка в соц.сетях
