Жанр: Детектив
Безумное танго
...тила черный
"Мерседес", на полной скорости промчавшийся по
Покровке (улице, между прочим, строго пешеходной!) и с эффектным визгом
затормозивший у входа в сквер.
Распахнулись зеркально сверкающие дверцы, и в сопровождении двух охранников
с неподвижными лицами и бегающими
глазами возник Глеб Чужанин: в строгом черном костюме, аккуратно постриженный,
бледный, взволнованный... но, увы, попрежнему
лоснящийся ликом.
Словно сердцем почуяв его появление, ментовозка сорвалась с места и в одно
мгновение тормознула рядом с черным
"мерсом". Несколько крепких фигур в синих форменках ввинтились в толпу, расчищая
дорогу, и бывший нижегородский мэр,
бывший министр Глеб Чужанин твердым шагом прошел по этому узкому коридору в
сопровождении двух своих охранников,
парня с телекамерой... и Тамары Шестаковой, которая успела вбежать в коридорчик
за мгновение до того, как толпа снова
сомкнулась.
- Привет, Тома, - довольно любезно поздоровался оператор. Его звали Валька
Чевризов, он работал у Толика Козлова, на
телеканале "2 Н", а значит, исповедовал славу павшему величию Тамары Шестаковой.
- Ты Маниковскую не видала?
Маня Маниковская была репортерша из "Итогов дня", которая должна, просто
обязана была оказаться ; здесь сейчас, при
съемках сенсации дня, а может, и года! - Не видела. - Тамара была слишком
занята, стремясь не отстать от Глеба. - Вы
молодцы, ребята, оперативно сработали. Были где-то рядом или вам успел кто-то
позвонить?
- Да нам еще полтора часа назад позвонили, чтобы были на стреме! - сердито
буркнул Валька Чевризов. - Эти казачки хотели
шуму! Я спокойно снял обрезание, К уже хотели взять интервью у этого шута с
газовым резаком ("Ага! - подумала Тамара. -
Значит, это все-таки был резак!"), как Маниковская вдруг схватилась за живот и
говорит, что ей немедленно надобно в сортир.
И, вообрази, исчезла там, как будто просочилась в канализацию! А тут Чужанин,
видишь, у него надо бы взять интервью, хотя
бы речь записать, а я же не могу разорваться, снимать и с микрофоном бегать!
Тамара судорожно глотнула, удержав на кончике языка заветные слова, и тут
Валька взмолился:
- Том, выручи, а? Побегай за Чужаниным с микрофоном! Если не хочешь, я тебя
в кадр брать не буду, но выручи! Толик
тебе спасибо скажет!
- Ну, ради Толика... - сказала она как бы с неохотой. - Ради Толика я и в
кадр готова, так что можешь не стесняться. - И
повесила через плечо "Репортер" тем отработанным, въевшимся в плоть и кровь
движением, каким охотник берет наперевес
свое ружье.
Боже мой! Снова оказаться в кадре! Снова ловить легкое жужжание камеры,
неслышное неопытному уху, фиксировать
вспышки красного глазка и непроизвольно поворачиваться лицом к камере, впитывать
ауру толпы, словно соленый аромат
океанской волны... Как ей всего этого не хватало!
Тамара дрожала от возбуждения, и только профессионализм помогал удерживать
на лице маску деловитой озабоченности.
Она едва удерживалась, чтобы не всплакнуть от счастья. Она любила сейчас все и
вся. Она любила резво бегающего с камерой
вдоль толпы Вальку Чевризова с его щедрой душой и жестким лицом викинга, с
белесыми волосами, связанными в длинный
хвост; любила этого глупыша в штанах с лампасами, который все более неуверенно
балансировал на покатых плечах
обезглавленного Я.М.; она любила даже бронзовую жертву казачьего террора и
совсем уж обожала Маню Маниковскую, желая
тяжелой и продолжительной болезни ее расстроенному желудку.
Но больше всех в эти минуты Тамара любила Глеба. О творцы демократии, как
же он был сейчас хорош! Черт с ним, с
блестящим от пота лицом, - даже это выглядело уместно.
Высокий, видный, с черными глазами и ярким ртом, он сумел выразить на своем
смуглом лице такую глубокую печаль по
поводу акта вандализма, что казачок наверху не удержал-таки равновесия и шумно
сверзился на пьедестал обезглавленного им
сына гравера.
- Какой позор! - воскликнул Глеб. - Какой позор, товарищи!
Толпа на миг онемела от изумления, и Глеб не мог не воспользоваться
случаем. Резко проведя рукой по своей курчавой
голове, он вскричал, слегка грассируя:
- Товарищи! Нижегородцы! Земляки!
Набрал в грудь побольше воздуха - и далее продолжил как по-писаному:
- Кучка вандалов, жирующих на народной нищете, на страданиях нашего народа,
хочет заставить нас забыть нашу
героическую историю. Этот памятник принадлежал не мне, не вам и, уж конечно, не
ему, этому сопляку, для которого не
осталось в жизни ничего святого. Это достояние истории, достояние нашего
любимого города, и мы не можем позволить...
Далее перечислялось, чего конкретно не может позволить Глеб Семенович
Чужанин - как человек, как гражданин, как
россиянин. Как мужчина, наконец!
Перечень получился довольно длинным, и чем больше слушала Тамара, тем
больше восхищалась Глебом. Он всегда был
силен такими вот речевыми экспромтами, откровенно подражая в них своему бывшему
покровителю, которого хлебом не
корми - только дай взобраться на танк и повернуть вспять историю страны. Однако
сейчас экспромт был лишен всегдашнего
глебовского высокомерия: "Ну что это вы так бедно живете? Почему у вас все так
плохо? Ну что вы тут? Ведь это надо вот так
делать, отсюда рыть, а там зарывать, все очень просто! Как вы сами до этого не
додумались?" Сейчас он смотрел не в сторону,
не в землю, не в камеру даже, а в глаза людям, в голосе его звучала истинная
озабоченность тем, что акт вандализма принес
вред родному городу, потому что это не просто памятник - это страница прошлого,
а ни одной страницы этого самого прошлого
нельзя вырвать из книги жизни. Ведь даже великий русский поэт, двухсотлетие
которого в эти дни отмечает все прогрессивное
человечество, сказал: "И с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю, и
горько жалуюсь, и горько слезы лью, но
строк печальных не смываю!"
Ну, может, толпа и не рыдала от восторга, однако те же самые люди, которые
последнее время упорно "захлопывали"
Чужанина на всех митингах, сейчас внимали ему, а некоторые даже одобрительно
кивали. Валька, хитрый змей, выцеливал
своей камерой в основном этих кивающих и запечатлевал их, так что при монтаже
легко создастся впечатление, будто все
нижегородцы в едином порыве машут головами, соглашаясь буквально с каждым словом
Чужанина. "Одобрям-с!" В кадр то и
дело попадал и сам Глеб, за которым, как привязанная проводом, моталась высокая
тонкая женщина с маленькой черной
головкой.
"Кто это? Неужели Томка Шестакова? И опять с Чужаниным! Значит, зря
говорят, что он на нее плюнул, похоже, все между
ними тип-топ. И если Чужанин опять пойдет в гору... Какой же я был дурак, что
вчера отказался взять у Шестачихи статейку,
надо будет позвонить, извиниться, сказать, что передумал..."
Тамара просто-таки слышала эти слова, которые зазвучат в головах у
редакторов газет, когда они посмотрят "Итоги дня". У
нее в ушах уже, можно сказать, звучали трели, которыми круглосуточно будет
разрываться ее телефон.
Она неотрывно следила за Чужаниным, чтобы не пропустить ни одного его
движения, ни одного слова, но, похоже, Глеб
уже выдохся. Да и, собственно, о чем еще говорить? Пора было закругляться.
Все это время казачок топтался, как неприкаянный, у подножия изуродованного
идола и вроде бы совсем смирился со своей
участью: два парня в форме алчно косились на него, не заковывая в железы только
потому, что стеснялись прервать
выступление Чужанина. И вдруг лампасник сорвался с места и ринулся прочь.
Это бурное проявление активности было настолько неожиданным, что все вокруг
на мгновение оцепенели. А когда люди
начали приходить в себя и тянуться к проворному юнцу, пытаясь его поймать,
казачок швырнул в них отрезанную голову
Берлио... тьфу, Якова Михалыча - и выиграл еще несколько мгновений.
Тамаре чудилось, будто казачок движется удивительно быстро, а милиционеры,
омоновцы и два чужанинских
сопровождающих - вся эта команда оказалась рядом с беглецом - еле-еле шевелятся.
Но она тоже оказалась на пути беглеца!
Тамара метнулась ему наперерез и даже успела схватиться кончиками пальцев
за рукав, как вдруг какой-то человек в
дымчатых очках, стоявший неподалеку, дернулся к ней, словно желая помочь. Но он
споткнулся, одной рукой поймал
падающие очки, а другой вцепился в Тамару, чтобы удержаться на ногах...
Ее пальцы скользнули по рукаву синей казачьей гимнастерки, увешанной целой
коллекцией георгиевских крестиков.
Казачок вырвался, перемахнул через ограду, за которой громоздились дома со
множеством проходных дворов, - и только его
нагаечка осталась валяться на асфальте. А на пути наконец-то очнувшейся толпы
выросли омоновцы с "демократизаторами" и с
криками:
- Прекратите самосуд! Стойте! Тамара стояла как вкопанная и очнулась, когда
Валька Чевризов начал снимать с ее плеча
"Репортер".
- Классный кадр! - хохотнул он. - У тебя реакция, как у фехтовальщицы.
Если б не влез этот козел Путятин, ты бы, факт, заловила казачка. Жаль,
жаль... но, наверное, так даже лучше. Что с ним
делать, с бедолагой, ведь все равно пришлось бы отпустить.
Тамара кивнула, чувствуя, как горят щеки. Ей было ужасно стыдно... нет,
совершенно не потому, что она упустила добычу. И
не потому, что в свои-то годы изображала на глазах всего народа гончую псицу,
что и будет показано в "Итогах дня" на потеху
ротозеям.
Стыдно ей было оттого, что оказалась такой идиоткой и с первого взгляда не
разобрала, что участвует в некоем спектакле... в
рекламной паузе, точнее сказать. Наверное, Роману очень понравился бы этот
сюжет. А может быть, тут вообще не обошлось
без Романа, ведь в последнее время он крепко общался с Чужаниным. Только он
оказался умнее и остерегся попадаться на
глаза Тамаре.
Режиссер остался за сценой, как и положено. Умер, так сказать, в актере!
В главном герое всего этого действа. В казачке, увешанном всеми мыслимыми и
немыслимыми цацками и прибамбасами,
от шпор до темляка на шашке и несусветных размеров кокарды. Казачок-то, дорогие
товарищи, оказался засланный!
За то краткое мгновение, пока Тамара держала его за рукав, она успела
узнать перепуганную физиономию рубщика
революционных голов.
Это был Никита Сашунин - один из самых талантливых посетителей ее студии
телевизионного мастерства.
Шумела, расходясь, толпа, Глеб, бурно дыша, одной левой утирал пот со лба,
а правой пожимал протягиваемые со всех
сторон руки электората. Валька Чевризов снимал, Маня Маниковская, бледная и
томная, решившая наконец все свои
проблемы, тыкала Чужанину в лицо микрофон.
Тамара стояла в сторонке и наблюдала, удивляясь тому, что постепенно
начинает смотреть на случившееся не столь
трагически. С каждой минутой ей становилось все смешнее.
Ай да Чужанин! Ай да мастер экспромтов! Ай да провокатор - ну куда
классическому Азефу! Вот это, я вам скажу, способ
поднять падающий рейтинг!
Обрезание головы Якова Михалыча - это уж всяко лучше, чем дурацкая
инсценировка покушения, которой когда-то
"прославился" политический репортер из Питера по прозвищу "Черная кожанка".
Молодец, Глеб, молодец, Роман, а Никитка...
какой актер! Парню в ГИТИС пора поступать, Тамара давно заметила, что его
привлекает не столько телевидение, сколько
театр.
Она хихикнула. Жаль, что ей ничего не сказали заранее, ведь она могла
испортить весь этот замечательный спектакль. Ну,
нет худа без добра: оказалась в дураках, зато сегодня пол-Нижнего узрит ее в
эфире. И, пожалуй, ее мечты о звонках и
извинениях редакторов окажутся не столь уж глупыми.
Она от души надеялась, что Глеб увидит на ее лице только растерянность и
некоторое смущение. Зачем ему знать, что в этот
миг порвалась последняя ниточка, которая еще связывала их! Вернее, связывала
Тамаре руки.
Сегодня вечером она напишет статейку, которая появится в "Губошлепе" под
подписью "Ал. Фавитов". Статейку о том, как
Якову Михалычу отрезали голову ради рейтинга Глеба Семеныча.
Теперь она уже почти с симпатией высматривала в толпе этого парня в
дымчатых очках, который тоже отличался отменной
реакцией и успел ее вовремя остановить, не дать опозорить Глеба. Еще рано!
Сейчас, ошалев от неожиданности, она не
получила бы того удовольствия, которое еще ожидает ее.
На миг ожгло беспокойством: а все-таки насколько далеко зашла дружба Глеба
и Романа? Не познакомил ли он Чужанина с
одним своим приятелем, которого Тамара один раз встретила в его мастерской, с
этим Вадиком Худяковым?..
Хотя нет, Вадик, помнится, меньше всего хотел познакомиться со своим
знаменитым...
Тамара тряхнула головой. Все, что ни делается, делается к лучшему! Глеб еще
узнает, на что способна Тамара Шестакова. Он
еще узнает, что ее рано списывать со счетов. Ох, недаром, недаром Роман решил,
что она по году Змея!
И тут она снова увидела человека, который помешал ей поймать Никитку.
Он стоял буквально в двух шагах, не желая толкаться и выжидая, когда
рассосется толпа.
Тамара вспомнила, что несколько раз встречала его раньше, в былые года,
среди людей из окружения Глеба. Валька прав, его
фамилия Путятин, Александр Путятин, тот самый, кому Чужанин в свое время отдал,
на откуп "Волгобанк", ссужавший
заведомо невозвратные кредиты, проводивший налево бюджетные платежи и прочая, и
прочая, и прочая, о чем все знали и не
кричали на каждом углу только потому, что горло рвать уже надоело, все равно
ведь без толку! К тому же в облике Путятина
было нечто, подавлявшее грубую критику в его адрес. Сутуловатый, в этих
неизменных дымчатых очках, молчаливый, он
выглядел интеллигентно и презентабельно, ни на какие трибуны не лез, речей не
выкрикивал, воинствующую демократию не
проповедовал.
Чем занимается Путятин теперь, Тамара не знала, она его вообще не видела
год или два, но, похоже, он до сих пор
пользуется доверием Чужанина.
Ведь ему-то Глеб открыл подоплеку сегодняшнего шоу!
Словно почувствовав ее взгляд, Путятин обернулся, нервно дернулся, шагнул в
сторону и налетел на какого-то высокого
человека. От толчка очки соскользнули и начали падать. Он едва поймал их на
груди, начал торопливо напяливать на нос, но в
эту минуту бросил вороватый взгляд на Тамару, и глаза их встретились.
Она сразу вспомнила, как Путятин придерживал очки, когда бросился ей
наперерез, чтобы помешать схватить Никиту
Сашунина.
Сашунина... Са-шу-ни-на...
Она медленно прижала руки к сердцу.
Путятин стоял окаменело, забыв про очки, не сводя глаз с лица Тамары.
Один глаз у него был темно-синий, другой серый.
Фамилия "Сашунин" - от имени "Сашуня". Александра можно называть Саша,
Саня, Сашуня. Но его можно называть и
Шуня, Шунька...
Это Шунька!
Тамара не только вспомнила Шуньку, но и почувствовала, о чем он сейчас
думает. О том же, о чем подумала и она.
Как они оба елозили по столу в красном уголке, и капли его пота падали на
лицо Тамаре, а он бормотал, задыхаясь: "Я хочу,
чтобы она кончила со мной... кончила!"
И он добился-таки своего.
Тамара резко отвернулась. Если она прочла в глазах Шуньки их общее далекое
прошлое, то он ни в коем случае не должен
был прочесть в ее глазах свое ближайшее будущее. Потому что это будущее -
смерть.
Алена Васнецова. Июнь 1999
Кажется, такого великолепного настроения у нее не было ни разу в жизни.
И утра такого не было, и дня. Почему-то, неизвестно, почему, Алена
посчитала нужным скрывать свое состояние даже от
Юрия. И то сказать: баба Варя их здорово смутила! Пришлось принять непроходимо
деловой вид, за бытовыми хлопотами
спрятать все то, что наполняло душу каким-то странным легким блаженством.
Потом Юрий ушел, и Алена мечтала, чтобы он поскорее вернулся, -
одновременно радуясь, что осталась одна. Ей хотелось
остаться одной. То, что случилось, было настолько невообразимо, что нужно было
пережить эту радость, ни с кем ею не делясь.
Наверное, это осталось еще из детства, когда одиночество было самым большим
подарком, который могла себе сделать Алена,
на чьих плечах всегда, сколько она себя помнила, лежали заботы о сестре.
Родители работали с утра до вечера; потом они
погибли. Инга была требовательным существом, она желала владеть вниманием
старшей сестры без остатка и постепенно
приучила ее к мысли о том, что нуждается в постоянном присмотре. Потом они
здорово ссорились по этому поводу - когда
Инге уже исполнилось пятнадцать, она стала красавицей и завела кучу своих
собственных маленьких радостей, которые нужно
было скрывать от сестры. Ее заботливость казалась Инге мелочной придирчивостью и
занудством. Но Алена все суетилась над
ней, все квохтала, как наседка, переживала, забывая о себе; к тому же она
беспрестанно где-то работала или подрабатывала, и
все реже выпадали минуты, когда удавалось побыть наедине с собой, подумать о
себе!
То, что произошло между нею и Юрием, было настолько невероятно и в то же
время просто, что Алене хотелось забиться в
какой-то укромный уголок и перебирать в памяти самые драгоценные подробности
этой ночи, которая словно бы заставила ее
сменить кожу. Она ощущала себя новой, нет, обновленной: враз и сильной, и
беззащитной, и неизвестно было, что теперь
делать с этим состоянием.
Умиротворенной - вот какой ощущала она себя, и отныне ей хотелось в своей
жизни только покоя.
Но укромных уголков, где можно посидеть, попереживать в квартирешке бабы
Вари не было предусмотрено: разве только в
ванной, но не будешь же день-деньской стоять под душем, баба Варя перепугается,
решит, что внучка утонула; к тому же
холодильник у нее был совершенно пустой, и картошка кончилась, и хлеб. Юрий
обещал забежать днем, рассказать, чем
кончился его поход в редакцию, так что нужно было обед приготовить. Алена
испытала вдруг резкий, ни на что не похожий
восторг при одной только мысли, что Юрий вернется, что они увидятся, что он
будет есть борщ, сваренный ею для него...
Короче говоря, она переоделась и пошла на базар. На дне сумки отыскался
козырный рыжий шарфик, а на его место Алена
недрогнувшей рукой запихала тети Катин белый платочек. Туда же отправилось
сатиновое мамино платье. Вот же невезучее
платьишко сшила себе Лида Калинина, в замужестве Васнецова, Аленина мама!
Неужели ему придется еще четверть века
плесневеть в семейных сундуках, прежде чем его снова извлекут на свет божий?
"Лучше я его вообще выброшу, - подумала Алена, бродя между рядов Сродного
рынка (идти на Мытный, где торгует этот
чокнутый Рашид, - нема дурных!) и ужасаясь ценам, которые выглядели просто-таки
неприлично. - А то вдруг у меня когданибудь
родится дочка, ну и возникнут у нее какие-то трудности, так чтоб Не было
искушения первым делом в монастырь
бежать!"
Мысль о том, что она сама когда-то, давным-давно, собиралась в монастырь,
сейчас казалась гораздо более нелепой, чем
вдруг проснувшиеся мечты о дочке. Не рановато ли? И вообще неизвестно еще,
сможет ли она когда-нибудь родить после всех
тех противозачаточных таблеток, которые ей приходилось пить в Аммане, уж в чемчем,
а в них недостатка не было...
Чтобы отвлечься от воспоминаний, не дать им вторгнуться в ее новую жизнь, в
новое настроение, Алена обратила внимание
на цены. Да, это оказалось радикальным средством! Мясо по пятьдесят рублей. Где
это видано? Оно что, с золотым обрезом,
что ли?! А помидоры по тридцать? А огурцы... Ладно, шут с ними, с огурцами, но
помидоры нужны непременно - для салата и
для борща. И еще много чего нужно.
Через полчаса сумка у нее набралась - не поднять, а к помидорам все еще
страшновато было подступиться. "Да ладно, -
сказала себе Алена. - Однова живем, в конце-то концов!"
Она пригляделась к продавщицам. Отец, который обожал ходить на базар, еще в
детстве научил никогда ничего не покупать
у торговок с отталкивающими лицами. Впрок, дескать, такой товар не пойдет!
Правда, иногда это правило вступало в коренное
противоречие с качеством продукта - вот как сейчас, например.
В начале июня трудновато найти хорошие, по-настоящему спелые помидоры, но
все-таки у одной из торговок они были. Как
на беду, физиономией этой толстой женщины резкого восточного типа можно было
пугать маленьких детей. Обрюзгшая, с
темными кругами под жгучими глазами навыкате, усатая вдобавок... Рядом стояла
хорошенькая русская девчонка, и, хоть она
продавала бурые восковые муляжи из Горьковского овощесовхоза, к ней выстроилась
очередь. Неужели все покупательницы
вдруг сделались так чувствительны к физиогномике, изумилась Алена, но тотчас
поняла, что смазливое личико тут ни при чем.
Просто у кавказской дамы ее сочный, ярко-красный, спелый и даже на вид вкусный
товар был на десять рублей дороже, чем у
остальных продавщиц.
"Для "новых русских", что ли, старается?" - подумала Алена, бросая
прощальный взгляд на красивенькие помидоры и
пристраиваясь в хвост очереди к овощесовхозным муляжам. Хотя женщина, которая
подошла к усатой толстухе и заговорила с
ней, не слишком была похожа на "новую русскую". Приличная тетенька лет под
сорок, несколько даже унылого вида, в
почтенном льняном костюме и соломенной шляпке с черными розами. "Это что, траур
или просто вкус такой?" - размышляла
Алена, от нечего делать разглядывая ее широкую спину.
Спина почему-то казалась знакомой. Кто-то еще вот так же горбился, поднимая
не по-женски крутые плечи, кто-то еще так
же нависал над прилавком, низко опуская голову... Да не над прилавком, при чем
тут прилавок? Фаина, Фаина Павловна
Малютина, о которой Алена не может вспоминать без дрожи, точно так же нависала
над хирургическим столом или
гинекологическим креслом, как если бы собиралась не деликатнейшую операцию
делать самыми кончиками пальцев, а рвать
беззащитную женщину руками на части.
Алена отвернулась, почувствовав, что ее замутило от воспоминаний. И тут же
словно ударило в виски - разом с двух сторон,
маленькими молоточками, да так больно! Она оглянулась и, не веря своим глазам,
уставилась на Фаину Павловну, которая,
горбя полные плечи, обтянутые бледно-желтым льняным пиджаком, перебирала
помидоры, одновременно слушая то, что ей
быстро и тихо говорила продавщица.
Алена смотрела не отрываясь. Хотелось броситься к Фаине, обрушить на нее
хозяйственную сумку бабы Вари, набитую
доверху, а потому тяжелую, как пудовая гиря, хотелось громко закричать,
рассказать всем людям, что сделала с ней Фаина, и за
что, за что?!. Но она не могла двинуться с места, только все тяжелее
наваливалась на край прилавка.
- Женщина, вы стоите в очереди или просто так стоите? - раздраженно спросил
кто-то рядом, и между Аленой и прилавком
кто-то втиснулся, подтолкнув ее к Фаине.
Стало страшно. Вот сейчас Фаина повернется и увидит ее. И...
Алена не знала, что тогда случится, но допускала все, что угодно, даже что
Фаина каким-то неведомым, невообразимым
способом снова закинет ее в Амман, в насквозь продутую кондиционером, полутемную
квартиру Алима, где на полу в
гостиной все еще лежит полуразложившийся труп с проломленным затылком.
Рвотный спазм потряс Алену, она судорожно сглотнула - и почему-то стало
легче. Даже туман перед глазами слегка
рассеялся: словно нарочно для того, чтобы она могла увидеть, как усатая
продавщица нырнула рукой в свою обширную пазуху
и выудила оттуда небольшой белый сверточек, обернутый еще и в полиэтиленовый
пакет. Послышался сдавленный гортанный
голос:
- Вот. Пять тысяч дол-ла-ров...
Похоже, каждый звук давался торговке с трудом.
Она умолкла, но Фаина сделала внезапное хищное движение к ней, и женщина
торопливо добавила:
- И еще одна тысяча отдельно, вашей соседке. Я сделала все, как вы сказали,
да-ра-га-я. Канэшна, вы можете пересчитать
деньги. Нет, здесь не нада, лучше в каком-нибудь уголке...
- В уголке? - ядовито переспросила Фаина. - Ну да, как позавчера вечером,
когда Рашид меня чуть не убил в укромном
уголке моего собственного двора! Уж лучше я их дома пересчитаю. Но имейте в
виду, Бюль-Бюль Мусатовна, я оставляю у
себя показания моей соседки: просто как гарантию для того, чтобы вы с вашим
бешеным сыночком не задумали обчистить мою
квартиру в поисках этих денег. Как гарантию от новых нападений!
- Что вы, что вы, да-ра-гая! - Толстощекое лицо еще больше набрякло, и
слезы покатились из черных глаз. - Я все сделала,
как вы сказали, а Рашида можете больше не бояться. Мы с мужем решили отослать
его в Гекчай, вы же знаете, его бабушка, а
моя свекровь...
- Да пусть она сдохнет, ваша свекровь, - грубо отрезала Фаина, и плачущая
толстуха в ужасе махнула на нее рукой. - Давно
надо было спровадить этого вашего безутешного Ромео! Кстати, вы узнали то, о чем
я просила?
Какое-то время женщина тупо смотрела на нее черными глазами, в которых
дрожали огромные, выпуклые, как
увеличительные линзы, слезы, потом воскликнула дрожащим голосом:
- Ах да! Канэшна, только...
Снова это хищное движение Фаины:
- Только что?!
- Я позвонила туда, - испуганно забулькала женщина по имени Бюль-Бюль, - но
почему-то не отвечал телефон.
- Так надо было позвонить еще раз!
- Вах, я звонила двадцать раз! Но телефон не ответил. Канэшна, может быть,
господин Кейван куда-то уехал, например, на
отдых...
Больше Алена ничего не слышала. Волоча за собой сумку, она кинулась, не
разбирая дороги, вперед, толкая людей, но так и
не успела добежать до туалета: ее вырвало в каком-то уголке - может быть, в том
самом, где Бюль-Бюль советовала Фаине
пересчитать доллары, полученные... за что? Да за всю жизнь Аленину, проданную,
искромсанную, испоганенную!
Господин Кейван, будьте вы прокляты! Господин Кейван не отвечает! Да как же
он может ответить, если его уже черви
съели? Или интенсивно едят?
Алим - вот кто этот почтенный господин Кейван, к которому ехала Алена,
вылупив доверчивые глазки, - точно так же, как
ехали другие девчонки - Наргис, Лулу, Зухра, Пери, Нана, как их там еще, все эти
несчастные, глупенькие русские гурии,
нашедшие свой конец на чужбине. Русские рабыни - будто в каком-нибудь XVII веке!
Только, в отличие от своих сестер по
несчастью, похищенных татарами или турками, они предались своей жуткой участи по
доброй воле, не представляя, что их
ждет, польстившись на щедрые обещания вербовщиц вроде Фаины и посредниц вроде
Бюль-Бюль!
Стоп. Отк
...Закладка в соц.сетях
